Больная Любовь

Солнце уже било в окно, когда Джанет проснулась. Она привычно потянулась рукой на соседнюю сторону кровати — и наткнулась не на тепло тела, а на холодную шелковую ткань. Открыв глаза, она увидела Мелоди. Та стояла у кровати, уже одетая, в простой, но безупречной рубашке и брюках, держа в руках два крутых кофе в бумажных стаканчиках. На ее лице играла непривычная, почти мягкая улыбка. — С восемнадцатилетием тебя, — тихо сказала Мелоди, протягивая один стаканчик. Джанет замерла. Мозг, затуманенный сном и привычным ритуалом ожидания команд, с трудом просеял слова. День рождения. Она напрочь забыла. Календари, даты, возраст — все это растворилось в вечном «сейчас» их жизни, где отсчет вели только репетиции, наказания и редкие моменты ложной нежности. — Я… — она села на кровати, принимая кофе. Горячее тепло стаканчика было неожиданно приятным. — Спасибо. Я и не помнила. — Знаю, — Мелоди отхлебнула свой кофе, ее взгляд скользнул по заживающим, но все еще видным меткам на шее Джанет. Не с осуждением, а с каким-то странным удовлетворением. — Поэтому я помню за двоих. Идем. Покажу свой скромный вклад. Они прошли на кухню. На столе уже стояло скромное, но красивое пирожное с единственной свечкой, а рядом — небольшая, изящно упакованная коробочка. — Открывай позже, — сказала Мелоди, кивнув на подарок. — А сейчас — завтрак. И потом… весь день наш. Только мы. Гулять, где захочется. Без Starr Park, без микрофонов. Как обычные люди. Слова «как обычные люди» прозвучали как самая волшебная, невозможная сказка. В груди Джанет что-то дрогнуло, расправилось, словно скованный льдом бутон. Она позволила себе улыбнуться — робко, искренне. Они завтракали, и в воздухе пахло кофе, сладким кремом и чем-то неуловимо новым — хрупкой надеждой на нормальность. Они уже собирались выйти, Джанет натягивала куртку, пряча в высокий воротник последствия прошлой ночи, когда в тишине квартиры зазвонил телефон Мелоди. Звонок был не мелодией, а резким, казенным трезвоном — служебным. Лицо Мелоди нахмурилось. Она посмотрела на экран, и все тепло моментально испарилось из ее глаз, сменившись ледяной готовностью. — Да? — ответила она, отойдя к окну. Джанет замерла у двери, слушая лишь одну сторону разговора. — Сейчас? Но я… у меня планы. Личные. — Пауза. Голос на другом конце звучал сухо и неумолимо. Мелоди сжала свободную руку в кулак, костяшки побелели. — Я понимаю, но… — Еще одна пауза, более долгая. Ее плечи слегка опустились. — Хорошо. Я буду через двадцать минут. Она положила трубку и обернулась. На ее лице была маска, но Джанет, научившаяся читать каждую микроскопическую трещинку в этой маске, увидела под ней ярость и… досадливое бессилие. — Босс, — коротко бросила Мелоди, не глядя на Джанет. — Срочные бумаги по контракту. Нужна моя подпись лично. Сейчас. — Но… ты же сказала… весь день… — голос Джанет прозвучал тихо и по-детски обиженно. Она не смогла сдержаться. Надежда, только что распустившаяся, была грубо выдернута с корнем. — Не вышло, — отрезала Мелоди, уже снимая с вешалки другую, более строгую куртку. — Работа. Ты же понимаешь. Джанет опустила голову. В глазах запершили предательские слезы. «Понимаю,» — пробормотала она себе под нос, чувствуя, как снова превращается в тень, в приложение к чьей-то важной, настоящей жизни. Мелоди, уже почти у двери, остановилась. Она увидела эту ссутулившуюся спину, этот беззвучный протест. И в ее голосе, неожиданно, прорвалась странная, вымученная нота чего-то, похожего на попытку заботы. — Не кисни. Ты же взрослая. Можешь сходить… ну, куда-нибудь. Со своими друзьями. Праздник же. Джанет горько усмехнулась, не поднимая головы. — Они вряд ли будут со мной разговаривать. После… всего. — Переоцениваешь их обидчивость, — Мелоди произнесла это с легким, натужным пренебрежением, будто отмахиваясь от неважной детали. — Позвони. Увидишь. А мне… мне правда нужно идти. И она вышла, снова оставив после себя щелчок замка и гулкую тишину. Джанет долго стояла так, глядя на закрытую дверь. Потом, движимая скорее отчаянием, чем надеждой, достала телефон. Нашла общий чат. Написала коротко: «Ребята… если не заняты, можно погулять?» Ответ пришел почти мгновенно, от Сту: «Ждем у твоего подъезда. Выходи.» Ошеломленная, она накинула куртку и выбежала. Действительно, они были все в сборе: Сту, Поко, Менди, Базз. Ни упреков, ни криков. Лишь настороженное внимание и та самая, знакомая с детства, готовность быть рядом. Из окна верхнего этажа за ними наблюдал темный, неразличимый силуэт. Затем окно закрылось. Они гуляли по парку, и друзья, осторожно, задавали вопросы. — Все хорошо? Она… она не переходит границы? — Все хорошо, — автоматически отвечала Джанет, но когда она откинула капюшон, чтобы поправить шарфик, на свет брызнули свежие, багровые отметины. Все увидели. Воцарилась тягостная пауза. Поко отвел взгляд. Менди стиснула губы. Сту просто смотрел, и в его глазах была не злость, а усталая, бездонная печаль. — Ладно, — наконец вздохнул Сту. — Твоя жизнь. Но мы тут. Всегда. Запомни. Они больше не спрашивали. Они просто были рядом. Смеялись, вспоминали старые глупости, ели сладкую вату. Это был странный день рождения — без именинника по-настоящему, но с тенью прежней Джанет, ненадолго ожившей в кругу тех, кто ее знал. Возвращалась она поздно, с ощущением легкой, сладкой усталости и щемящей грусти где-то под сердцем. В квартире горел только свет телевизора, мерцающий синими отблесками. Мелоди сидела на диване, неподвижная, уставшая. На столе стояло нетронутое пирожное, и рядом — открытая коробочка. В ней лежал тонкий серебряный браслет-цепочка, простой и изящный. Услышав шаги, Мелоди обернулась. Ее лицо в полумраке было нечитаемым. Она встала, медленно подошла, и, не говоря ни слова, поцеловала Джанет в губы. Поцелуй был не властным, а каким-то… уставшим. Почти кротким. Потом обняла ее, прижавшись щекой к ее волосам. — С днем рождения, моя, — прошептала она, и в голосе слышалось что-то новое, непривычное. Что-то вроде сожаления. Позже, когда они уже лежали в постели в темноте, Джанет, убаюканная необычным днем и теплом тела рядом, почти провалилась в сон. И в самый момент, когда сознание уже отключалось, сквозь вату нарастающей дремы она едва уловила тихий, срывающийся шепот, обращенный не к ней, а в темноту: — Прости меня. Но было уже поздно. Джанет не услышала. Она уже спала, а слова растворились в тишине комнаты, как невысказанное признание, потерявшее свою силу, так и не долетев до адресата