С широко закрытыми глазами

Tinker, Tailor, Soldier, Sailor

      Десятилетний Натаниэль прячется в шкафу гостевой спальни на втором этаже особняка. Шкаф достаточно большой, чтобы он мог свободно вытянуться, но страх сковывает каждую клеточку тела. Он подтягивает колени к груди, стараясь казаться ещё меньше. Бессмысленная считалочка, которой его научила мать, срывается с губ тихим шепотом. Но это едва помогает.       Ведь сегодня его отец не просто зол. Он в ярости. И это только вопрос времени, когда его убежище будет обнаружено.       Если бы только Натаниэль не был таким никчёмным и трусливым. Может тогда он не провалил бы простое задание отца и не опозорил бы его перед какими-то серьёзными людьми в костюмах. От него только и нужно было, что использовать его дар. Ведь Натаниэль особенный.       Он помнит, как несколько лет назад он так разозлился, что ему было отказано в дополнительной порции фруктового льда, что в какой-то момент всё стекло и фарфор за обеденным столом в один момент разлетелось в мелкую крошку. Натаниэль сначала был напуган и очень переживал, что осколок стекла порезал маму. Но это был первый раз, когда его отец смотрел на него с искренним одобрением.       Натаниэль сбивается и начинает считалочку заново. Ему нужно успокоиться. Сконцентрироваться, как говорит мама. Его дар всё ещё с ним, он чувствует легкие искорки в своём теле, видит их когда зажмуривает глаза особенно сильно. Если очень-очень постараться — он сможет выйти обратно, пока те люди не ушли, и доказать отцу, что он хороший сын.       Ему просто нужно разозлиться как следует. Всё должно быть легко, но ощущается таким невозможным, что на глаза наворачиваются слёзы. В глубине души Натаниэль очень расстроен, что ключ к его способностям именно злость. Будь это веселье, радость — он бы вспомнил то лето, когда научился играть в экси. Или когда мама заваривала ему горячий шоколад и читала сказки до глубокой ночи, когда отец уезжал из города. Или будь это страх — Натаниэль оказался бы самым сильным на всём белом свете. Одного взгляда на отца в гневе было бы достаточно.       В коридоре слышится звук тяжелых шагов, и Натаниэль прикрывает рот двумя руками, чтобы заглушить всхлипы. Он знает, что это не поможет. Отец так или иначе его найдёт. Сегодня на его теле появятся новые отметины: свидетельства его непослушания. Он понимает, что заслужил. А завтра попробует снова потренироваться, чтобы всё-таки получить похвалу или хотя бы улыбку. У него непременно получится. Просто нужно потерпеть сегодня, даже если будет очень больно.

      Rich Man, Poor Man, Beggar Man, Thief

             Галстук выскальзывает из перемотанных пальцев, и Натаниэль чертыхается себе под нос. Лола оставила ему слишком много мелких порезов на сегодняшней тренировке. Но ему нельзя опаздывать на празднование своего же дня рождения. Немного жаль, что в огромной гостиной его ждут не пара школьных друзей, а жуткие партнёры отца по бизнесу. Но это не имеет значения. Он не заслужил. Его дар всё ещё не стабилен: он так и не смог направить взгляд на дворнягу на тренировке накануне. Отец был зол, Лола отпускала унизительные шутки, а маму он не видел уже несколько дней. Натаниэль ищет в себе отголоски страха или крупицы злости, но он так вымотан, что ощущает только пустоту.       Гораздо позже, когда вечер заканчивается, а вежливая натянутая улыбка ощущается болезненной гримасой при прощании с последними гостями, на плечо Натаниэля опускается тяжёлая рука отца:       — У меня есть ещё один подарок для тебя. Следуй за мной.       Подвал встречает знакомым запахом металла и хлора. По спине привычно поднимается мелкими иголками страх, но что-то подсказывает Натаниэлю, что его сюда привели не для обычной тренировки.       — Пришло время использовать свою силу по назначению, Натаниэль, — низкий тембр голоса Натана заполняет пространство вокруг, пока Патрик и Лола подтягивают к низко висящей лампочке стул с бессознательным телом. Натаниэлю не знаком этот человек, но он с ужасом осознаёт, что от него требуется. Он понимает, что не сможет этого сделать. Но Натан ухмыляется и продолжает. — Тебе четырнадцать, твой потенциал уже должен быть раскрыт в полную силу. В качестве подарка у меня для тебя сегодня дополнительная мотивация.       Натаниэль непонимающе хмурится, поворачивает голову и застывает. Там, скрыта в тени, безвольно свесив голову на залитую кровью грудь, привязана к стулу мать. Он не может уловить с того места, где стоит, ни звука. Дышит ли она? Сколько её здесь держат? Голос отца едва пробивается под накатывающей волной паникой.       — Давно пора было от неё избавиться. Она воспитала тебя слишком мягким. Но сегодня я великодушен. Направь свой дар на человека перед тобой — и я позволю ей жить. Докажи мне, что ты хоть чего-то стоишь, — к концу своей пафосной тирады Натан практически шипит, а Натаниэль не может сделать ни единого вдоха.       Страх и отчаяние клубятся внутри, и он зажмуривается. Это не честно. Не справедливо. Он не хочет никого убивать. В глубине души он всегда надеялся, что в конце концов отцу надоест и он забудет о его существовании. Натаниэль никогда не просил этих сил. Он просто хотел быть обычным ребёнком: играть в экси, заводить друзей и возвращаться домой без изматывающего ожидания очередной пытки. Его ключ — злость, и у неё никогда не было шанса подняться на поверхность под бетонной плитой страха и боли. Как можно разозлиться на незнакомого человека или несчастного пса? Как можно ненавидеть кого-либо, кто не сделал ничего плохого, чтобы покалечить или отнять жизнь? Натаниэль хрипло выдыхает, мысли мечутся в паническом хаосе, фоном зудит тревога за мать, и всё это практически доводит его до истерики, пока что-то внутри не щёлкает.       Сначала это тихое чувство несправедливости, которое поднимается всё выше и выше, пока не превращается в полыхающую ярость. Он не сможет убить жалкого мужчину, который едва дышит. Он ничего к нему не чувствует. Но те, из-за которых Натаниэль и его мать оказались в этом подвале, всё ещё стоят прямо перед ним. Те, кто раз за разом унижали, били и чертили ножами карту неудач по его телу.       Вдох, выдох. Глупая считалочка голосом матери звенит на краю сознания, и впервые Натаниэль использует этот ритм, чтобы на каждый такт в памяти всплывали все ужасные моменты его жизни. Ярость бежит по венам, слегка затухая на страхе ошибиться, но Натаниэль отмахивается от этого. Сегодняшний вечер всё равно не мог закончиться ничем хорошим, но он должен попытаться. Отец прав — мотивация действительно важна.       — Чего застыл, Младший? — Лола звучит раздражённо, как и каждый раз, когда она решает, что ничего не получится и можно приступить к наказанию. Натаниэль со всё ещё закрытыми глазами отмечает её положение слева. Отлично, у него мало времени, нужно успеть сделать всё быстро.       — Пора, Натаниэль, — Натан явно теряет терпение. Слышится шаг, ещё один, и подбородок стискивают в болезненной хватке мозолистые пальцы.       Сейчас или никогда.       Натаниэль открывает глаза и встречается взглядом с собственным отражением. Он отпускает ярость и представляет, как сердце Натана разлетается на части внутри. И в то же мгновение видит, как чужие глаза стекленеют, хватка на подбородке ослабевает, а Натан заваливается набок с тонкой струйкой крови у рта. Натаниэлю хочется убедиться, что всё получилось, но нужно двигаться быстро. Не думать, не подпускать страх. Нужно справиться, чтобы вытащить маму.       Патрик оказывается рядом с Натаном, удобно подняв шокированный взгляд на Натаниэля, и на этот раз гнев льётся знакомой тропой. Спустя долю секунды ДиМаччио с немым криком падает рядом с телом Натана.       Внезапно горло сдавливают предплечьем, а волосы тянут когтистые пальцы. Натаниэль мысленно проклинает свою неосторожность. Нужно было убрать Лолу первой, она слишком быстрая. Он группируется и что есть сил бьёт в чужое колено, как она же сама его и учила. Хват вокруг горла ослабевает ровно настолько, что он выворачивается, пользуясь низким ростом. Лола уже замахивается ножом, но всё что нужно Натаниэлю — словить один взгляд. Оказывается, это так легко, когда по-настоящему ненавидишь человека. Секунда — и жуткий хруст всех костей сопровождается воем боли той, которая казалась непобедимой.              Натаниэль не даёт себе времени опомниться. Он бежит к матери и пытается развязать верёвки, напрочь забыв о ножах на столе рядом. Адреналин понемногу спадает и возвращается страх. Он пытается нащупать пульс, но дрожащие пальцы не слушаются. Ему нужна помощь. И есть только один человек, которому он может позвонить, прежде чем его накроет паникой. С сожалением оставляя мать, Натаниэль взлетает по лестнице и бежит к телефону. Дядя Стюарт его единственная надежда. Так говорила мама.       

      This year, next year, sometime, never.

             Кожа на костяшках пальцев слегка зудит от натяжения, когда Натаниэль сжимает и разжимает руки, невольно подстраиваясь под вшитый за годы на подкорку ритм. Эмоции после стычки почти улеглись, и он остранённо усмехается над иронией: его мать научила ребёнка считалочке-гаданию на суженого. Понимала ли она, что делает? Или таким образом пыталась вселить в него надежду, что он непременно встретит человека, которого не будет бояться убить, если разозлится на какую-то бытовую мелочь?              Глупые, глупые надежды. В том подвале два года назад он оставил свою наивность и веру в светлое будущее. Теперь же кажется, что весь он, от кончиков волос до пальцев на ногах, состоит из пульсирующих сполохов злости. И её уже не спрятать. Даже за круглыми чёрными матовым очками, которые подарил ему Стюарт.              Чей-то смех отражается от стен старого кампуса и Натаниэль прячется в тени дуба. Через минуту начнутся занятия, но это не важно. После дурацкой драки с однокурсником, который не к месту решил отпустить шутку про мать, Натаниэлю нужно успокоиться. Радует, что обошлось парой ударов в челюсть, а не применением силы.              Аларик не виноват. Он не знает, что Натаниэль Хэтворд попал в эту закрытую школу на окраине Шеффилда только потому, что так и не смог спасти самого близкого человека. Если бы Натаниэль знал, что в ту злосчастную ночь она была уже мертва — он бы обрушил весь особняк к чертям, похоронив себя вместе с ублюдком отцом.              Он плохо помнит первые месяцы после своего четырнадцатого дня рождения. Только обрывки: стук дождя по обшитой замшей крышке гроба, бесконтрольные эмоциональные срывы, тихий, но твёрдый голос Стюарта, который повторяет раз за разом, что они справятся. Кошмары приходили каждую ночь, а дни были смазаны ощущением одиночества и пустоты. Особняк Хэтвордов так и не стал ему домом. Но, возможно, его у него никогда и не было.              И вот он здесь, в школе, которая наряду с чопорными детьми с многовековой родословной готова принимать таких как он — одарённых. Хотя честнее было бы назвать проклятых. Или может так думает только Натаниэль. У Вики Мур, кажется, нет проблем с простым телекинезом, который никак не подвязан на эмоции. Как и у вспыльчивого Аларика, который независимо от собственного состояния может прекрасно считывать настроение окружающих. Никаких убийственных навыков, никаких долгих лет тренировок в сырых подвалах. Зависть — бесполезное чувство, но Натаниэль ничего не может с этим сделать. Как и с ненавистью к самому себе. Он не жалеет о содеянном. Сейчас он в безопасности, под чуткой опекой дяди и за много миль от кошмарного Балтимора. Но почему он не может быть благодарным? Почему не может выдохнуть и просто попытаться быть обычным шестнадцатилетним подростком?              Ах да, шестнадцатилетние подростки обычно не прячут взгляд за черными стёклами, чтобы ненароком никого не убить. Небольшой такой нюанс в его убогой жизни. Возможно было бы легче, если бы он мог играть. Пару месяцев назад Стюарт ему признался, что если бы не дар — Натаниэль смог бы стать частью Воронов Эдгара Аллана. И не важно, что его чуть не продали мафии, прежде чем отец решил, что персональная машина для убийства ему нужнее. Не важно, у команды жуткая репутация. Сложно убедить внутреннего ребёнка, ликующего от первого забитого гола на школьном матче. Хотя теперь он понимает, почему улыбка мамы в тот момент была вымученной.              Натаниэль трясёт головой, пытаясь отмахнуться от воспоминаний. Он не сможет играть. Он не доверяет собственному контролю, чтобы рисковать жизнью противника на поле. Нужно сосредоточится на учёбе и той жизни, которая у него есть. И может, со временем, мечты о несбывшемся будущем не будут приносить так много боли.       

      What will I be?

             — В этом семестре я выбрал дополнительными курс испанского и эконометрику, — Нил прижимает телефон к уху, пока роется в карманах в поиске сигарет.              — Эконо... чего? — голос Стюарта в трубке звучит немного устало, но с искренним интересом. — Клянусь, Натаниэль, ты меня иногда пугаешь. Ты молодой симпатичный двадцатилетний парень. Я не прекращу оплачивать тебе учёбу, если ты попробуешь быть нормальным студентом с развлечениями, а не дополнительными предметами с дикими названиями.              — Эконометрика. Ну знаешь, анализ рынка, спрос и предложение, моделирование. Ты же бизнесмен, — Нил размахивает рукой с незажжённой сигаретой и ухмыляется. — Или большие дяди в пиджаках и стволами в карманах ведут бизнес исключительно бартерным методом? — Стюарт забавно матерится себе под нос, что-то о том, что мелкие засранцы не должны учить курицу. — И теперь я Нил. Ты сам настоял, помнишь?              — Так действительно было нужно ради твоей безопасности. Но мне всё ещё сложно привыкнуть, — Стюарт замолкает на секунду, а потом продолжает уже более мягким тоном. — Но я серьёзно. Найди себе друзей. Или девчонку. Или нескольких. Ты так хотел сбежать и начать с чистого листа, чтобы зарыться с головой в графики и статистику? Дай себе волю, парень! А там, кто знает, может найдёшь себе ту, с которой сможешь быть по-настоящему открытым. Без страха своих сил и всё такое…              — Ну нет, только не об этой старой байке опять, — Нил морщится и проводит рукой по лицу.              — Это не байка. Твои способности не подействуют на того, кто тебя искренне любит. Ты никогда не мог напрямую повлиять ни на меня, ни на Мэри.              — Это другое.              — Любовь есть любовь. Даже если тебе хочется быть сложным и драматичным. Хватит себя закапывать, — тон Стюарта непреклонен, и вопреки тому, что Нил не верит словам, ему становится тепло от самой уверенности и искренности в них. Дверь позади со скрипом открывается, и Нил улыбается.              — Мне пора. Наберу через неделю. Береги себя, — он завершает звонок ровно в тот момент, когда из пальцев выхватывают сигарету. Слышится щелчок зажигалки, и Нил прикрывает глаза, вдыхая запах дыма.              Интересно, засчитал бы Стюарт за студенческое развлечение их взаимоотношения с Эндрю? Они периодически видятся уже год, прижимая друг друга к бетонной поверхности крыши или пользуясь редкими возможностями пустых комнат в общежитии. В этом нет чувств, просто способ провести приятно время с кем-то, кому доверяешь. Во всяком случае со стороны Нила. Он не думает, что он единственный у Эндрю, но это не имеет значения. Это не отношения, они договорились с самого начала. Пожалуй, не стоит говорить Стюарту, чтобы он не начал снова нести чушь про любовь, которая исцелит его душу. Эндрю просто надёжный, вот и всё.              Все остальные мысли испаряются, когда слегка обветренные губы утягивают Нила в дымный поцелуй, а уверенная рука подталкивает к стене и забирается под толстовку. Никакой романтической чуши и завышенных ожиданий. Просто удовольствие от горячих прикосновений и возможность забыться на время, только и всего.              Однако назойливые мысли возвращаются снова и снова в течение недели. Они преследуют Нила на парах, всплывают не к месту, когда он пытается уснуть, уводят от темы разговора на ланче со знакомыми по курсу. Сложно задушить надежду на нормальную жизнь, когда она уже пустила корни рядышком с самым сердцем. И это жутко бесит. Нил жил прекрасно. Он давно смирился со своей участью одиночки. Он помнит, на что способна его злость. И даже если сейчас его контроль получше, это не значит, что ему позволено жить как все остальные. Стюарт ошибается: никто никогда не полюбит Нила той безусловной любовью, которая сильнее проклятья в его крови. Хотя бы потому, что Нил не сможет доверять никому в достаточной степени. Он повторяет это как мантру даже сидя на трибунах во время шумного матча Лисов против Черепах Бельмонта. Пожалуй, это первый раз с момента поступления в Пальметто, когда он не может сосредоточиться на экси. Взгляд то и дело ускользает к Эндрю, стоящему на воротах с показным безразличием. Как бы это ощущалось, если бы у них было всё по-настоящему?..              Нил злится сам на себя за эти мысли и подрывается с места. Он слишком нестабилен, чтобы рисковать жизнью кого-либо из толпы. Он поправляет тёмные очки, накидывает капюшон на голову и пробирается сквозь накачанных адреналином болельщиков, стараясь смотреть только под ноги. Уже на свежем воздухе он делает пару глубоких вдохов и пытается успокоиться.              Это нелепо. С той самой первой вечеринки в подвале Лисьей башни, куда Нил пришёл поглазеть на легендарного Кевина Дэя, Эндрю чётко выставил границы. Это просто секс, никаких ярлыков, никаких ожиданий. Сначала Нила вело любопытство и лёгкое восхищение статистикой Миньярда. После первого отсоса в тёмной каморке с грохочущей музыкой за стенкой — интерес в изучении собственной сексуальности. С Эндрю было просто. Чёткие инструкции, никакой лжи. Спустя пару встреч Нил признался Эндрю в своих способностях и что убил своего отца. Эндрю — об обстоятельствах не совсем случайной кончины Тильды Миньярд. Тогда Нил понял, что рядом с этим человеком он может быть собой без осуждений.              Ноги сами его несут к знакомой GS на парковке, и Нил садится на капот, дожидаясь конца матча. Он не готов рисковать Эндрю в погоне за призрачными надеждами. Даже если Эндрю может встречаться с другими людьми, Нил — нет. Точно не сейчас. К чёрту Стюарта с его верой в розовых пони.              Нил успевает слегка продрогнуть, когда матч заканчивается, а большая часть толпы разбредается. Судя по радостным песням студентов в оранжевом — Лисы победили. Металлическая дверь со стороны раздевалок открывается и на парковку вываливается команда в разной степени воодушевления. Нил натягивает капюшон сильнее и опускает голову. Он чувствует себя идиотом, что решил подождать Эндрю у машины. Они не договаривались сегодня встретиться, а теперь он выглядит безумным нуждающимся фанатом.              — Эй, Эндрю, твой мальчик здесь! — голос Хэммика слишком звонкий, и Нил морщится.              — Он не мой мальчик, — Эндрю подходит к машине и смотрит на Нила с лёгким замешательством в глазах. — Ты что тут забыл, Джостен?              — А он разве не едет с нами в Сумерки? — Ники не затыкается, и у Нила начинает болеть голова. Следовало просто уйти домой. — Сегодня как раз вечеринка по случаю Дня святого Валентина, вам, голубкам, следовало бы отметить как следует…              — Ники, закрой рот, — Эндрю не сводит взгляда с Нила, пока пытается приструнить кузена. — Мы не парочка, нам нечего отмечать.              Хэммик не выглядит убеждённым и останавливается рядом с синим пикапом, который принадлежит защитнику Лисов, Бойду. Нил зажмуривается и пытается вспомнить его статистику, чтобы заглушить раздражение и отвратительную горечь во рту от слов Эндрю. Какой пиздец, он не должен позволять себе загоняться по этому поводу. Нил трёт лицо и глубоко вдыхает, но тщетно.              — Да ладно вам, ребята. Вы не то чтобы скрываетесь. Тем более, что Нил уже был с нами пару раз в Колумбии…              — Мы можем уже просто сесть в машину и поехать?              — Нет, Аарон, теперь уже всем нам интересно, что за отношения у Монстра с этой симпатичной мордашкой!              — Элисон, я думаю это личное…              — Ники, завали.              Нил смутно осознает, что к этому идиотскому разговору о его не-отношениях уже присоединилась практически вся команда, но он чувствует слишком много. Иррациональная обида на слова Эндрю превращается в едкую кислоту ярости на самого себя, постепенно трансформируясь в злость на Ники, который позволил тому, что Нил усиленно прятал, принять форму. Нил слишком поздно осознаёт, что поднял очки на лоб нервными жестами, поэтому всё что он может — отвести взгляд чуть в сторону. Колесо пикапа взрывается с громким хлопком, от чего Хэммик с визгом отпрыгивает в сторону, а вся команда отшатывается. Нила в суматохе стягивают с капота и уводят в темноту за угол, но он не сопротивлялся.              Эндрю припечатывает его к стене, встряхивает за шиворот, а потом снова прижимает. Лопатки жжёт от удара, что немного отрезвляет, но Нил не рискует открыть глаза.              — Ты совсем ебанулся, Джостен? — Эндрю практически шипит, и Нил понимает, что тот действительно зол. — Меня не волнует, что там у тебя за сверхспособности, но не смей трогать мою семью! Что тебя так вывело из себя?              Нил только качает головой, он не может признаться. Только это Эндрю. Он всегда умел забраться ему под кожу.              — Это из-за того разговора про парочку? Я думал мы всё прояснили давно. Я не твоя собственность. Хочется подержаться за руки и обменяться картонными сердечками — найди кого-нибудь другого, — Эндрю еще раз впечатывает Нила в стену и отходит на шаг. — И если так уж хочется кому-то зарядить — сгони злость на мне.              Нил качает головой, всё ещё чувствуя себя слишком шатко в собственных эмоциях. Он по-прежнему злится на Эндрю. Хоть и не имеет на это права. Он сглатывает, и выдавливает из себя неловкое извинение.              — Прости. Я извинюсь перед Ники.              — Ты идиот? Для всех придурков стоящих там — у Бойда просто внезапно рвануло колесо. Или ты хочешь их посвятить в свою маленькую тайну?              — Тогда что ты сейчас от меня хочешь? — Нил раздражается сильнее и распахивает глаза, смотря на Эндрю в упор. Спустя мгновение он осознает, что натворил, но уже слишком поздно. Невозможно остановить потоки, которые тянутся к Эндрю. Эйфория от спущенной с цепи силы затапливает сознание, и Нил зажмуривается. Грудь сдавливает таким отчаянием, что сложно сделать вдох. Только не Эндрю. Из всех людей — только не он… Нил никогда себе не простит, что причинил вред единственному человеку в его новой жизни, который его безоговорочно принял. Лёгкие горят от нехватки воздуха и Нил сползает по стене. Возможно, если ему повезёт, его собственные способности прикончат его самого.              На затылок опускается холодная рука и Нил распахивает глаза.              — Дыши, Нил, — Эндрю выглядит в равной степени злым и обеспокоенным, но в остальном — цел и невредим. Он глубоко и медленно вдыхает, показывая пример, как делал множество раз до этого.              Нил не может поверить своим глазам. Он точно знает, что ощущал знакомый обжигающий всплеск ярости. Но ничего не произошло. Эндрю даже не заметил.              Первый полноценный вдох опаляет лёгкие кислородом и Нил безумно ухмыляется.