Когда падают звёзды

Солнце еще не показалось над горизонтом, но первые бледные лучи уже пробивались сквозь шторы комнаты Изуку Мидории, окрашивая пылинки в воздухе в тусклое золото. Он лежал, уставившись в потолок, и его сердце уже отбивало привычный, болезненный ритм. Кацуки Бакуго. Это имя пульсировало в каждой его клеточке, словно яд, но и словно сладчайший нектар. Его пальцы невольно сжались в кулаки, вспоминая вчерашний день. — Деку! Ты что, оглох?! Голос Кацуки, грубый, пронзительный, до сих пор звенел в ушах Изуку. Он тогда просто задержался на секунду у шкафчика, пытаясь достать учебник по истории, а Кацуки уже стоял рядом, его алые глаза сверкали раздражением. — П-прости, Каччан… я просто… — Просто тупишь, как всегда, да?! Шевелись, пока я тебя не шевельнул! Кацуки толкнул его плечом, и Изуку едва удержался на ногах, прижимая учебник к груди. Он только и смог, что проглотить ком в горле, наблюдая, как Кацуки, окруженный своими прихлебателями, исчезает в коридоре. Прихлебатели смеялись, их смех эхом отдавался в пустых школьных стенах. Изуку медленно поднялся с кровати. Его движения были вялыми, почти механическими. Каждый день начинался одинаково: с мыслей о Кацуки, с предвкушения новой дозы боли и надежды. Он надеялся, что однажды Кацуки просто посмотрит на него по-другому, увидит не «Деку», а Изуку. Глупая надежда, он знал. Но она была единственной, что держала его на плаву. — Изуку, ты уже проснулся? — голос матери донесся из кухни, мягкий, заботливый. — Да, мам! Сейчас спущусь! Он быстро оделся, натянув школьную форму, которая казалась ему тяжелой, словно броня, но не защищала от главного удара. На столе его ждал завтрак — тарелка омлета и стакан молока. Он сел за стол, пытаясь выдавить улыбку. — Ты сегодня какой-то бледный, Изуку. Все хорошо? Его мать внимательно посмотрела на него, ее брови слегка нахмурились. — Все отлично, мам, просто не выспался. Много домашней работы было. Он отвернулся, ковыряя вилкой омлет. Ложь давалась ему все легче и легче. — Ты ведь знаешь, если что-то беспокоит, ты всегда можешь мне рассказать, правда? Ее голос был полон нежности, но Изуку лишь покачал головой. Как он мог рассказать ей? Как он мог объяснить, что любит того, кто ежедневно растаптывает его душу? — Правда, мам. Спасибо. Он быстро доел, собрал рюкзак и поспешил к двери. — Я пошел! Не волнуйся! — Хорошего дня, Изуку! Его путь в школу пролегал мимо парка. Деревья еще хранили утреннюю прохладу, и птицы уже заводили свои звонкие трели. Изуку шел, опустив голову, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Он не хотел видеть никого, кроме Кацуки. И в то же время боялся его больше всего на свете. Когда он вошел в класс, Кацуки уже был там. Он сидел за своей партой, развалившись на стуле, и что-то громко обсуждал со своими друзьями. Его смех, резкий и уверенный, пронесся по классу. Изуку почувствовал, как его сердце сжалось. Он быстро проскользнул на свое место в самом конце класса, надеясь остаться незамеченным. — О, смотрите-ка, Мидория приплелся! Один из друзей Кацуки заметил его. Смех оборвался, и все взгляды устремились на Изуку. Он почувствовал, как краска приливает к его щекам. Кацуки медленно повернул голову, его алые глаза сузились, когда он поймал взгляд Изуку. — Чего уставился, Деку? Хочешь получить? Изуку быстро опустил глаза, чувствуя, как его ладони потеют. — Н-нет, Каччан, я… — Вот и сиди там, в своем углу, и не отсвечивай. Ты же знаешь свое место. Кацуки отвернулся, и его друзья снова начали смеяться. Изуку почувствовал, как его глаза защипало, но он упрямо моргнул, прогоняя подступающие слезы. Он не даст им этого удовольствия. Он не будет плакать. Уроки тянулись бесконечно. Изуку пытался сосредоточиться на лекциях, но его мысли постоянно возвращались к Кацуки. Он ловил его взгляд, когда тот смотрел в окно, он слушал его голос, когда тот отвечал учителю. Каждый раз, когда Кацуки проходил мимо его парты, сердце Изуку замирало, а затем начинало бешено колотиться. На перемене Кацуки и его компания столпились у выхода из класса. Изуку ждал, пока они уйдут, но они, казалось, специально задерживались. — Эй, Деку! Иди сюда! Голос Кацуки заставил Изуку вздрогнуть. Он медленно поднялся, его ноги казались ватными. — Я… я могу чем-то помочь, Каччан? Он подошел ближе, стараясь выглядеть как можно спокойнее. — Помочь? Ты? Ха! — Кацуки усмехнулся, его взгляд был полон презрения. — Да ты и себе-то помочь не можешь, ничтожество. Я просто хотел спросить, ты что, совсем глухой стал? Я тебе вчера что сказал? — Ты сказал, чтобы я шевелился. — Изуку прошептал, его голос почти не был слышен. — Точно. А ты что? Застрял, как пробка в бутылке. Тебе что, нравится, когда тебя толкают? Кацуки вдруг протянул руку и толкнул Изуку в грудь. Несильно, но достаточно, чтобы тот потерял равновесие и отшатнулся назад, ударившись спиной о парту. — Осторожнее, Бакуго! — воскликнул один из его друзей, смеясь. — Да ладно, он же Деку, ему все нипочем! Изуку потер ушибленное место, его глаза были полны боли, но он не произнес ни слова. — Вот именно. Запомни, Деку. Твое место — под моими ногами. И не забывай об этом. Кацуки развернулся и вышел из класса, его друзья последовали за ним, оставляя за собой шлейф едкого смеха. Изуку остался один. Он медленно опустился на стул, пытаясь успокоить дыхание. Почему он так с ним поступает? Почему он так его ненавидит? Разве он сделал ему что-то плохое? Нет. Он всегда старался быть рядом, быть полезным, быть… быть любимым. Вечером, после ужина, Изуку, как обычно, поднялся в свою комнату. Он включил настольную лампу, открыл учебники, но буквы расплывались перед глазами. Он не мог сосредоточиться. Его взгляд упал на окно. За ним уже раскинулось темное полотно ночи,усыпанное множеством звёзд. Он подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. — Каччан… — прошептал он в пустоту. Его глаза наполнились слезами, которые он так усердно сдерживал весь день. Они текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки. Он думал о Кацуки. О его ярких глазах, о его взрывном характере, о его силе, о его уверенности. Обо всем, что так привлекало его в нем. — Я так сильно тебя люблю… — его голос дрогнул. Звезды мерцали, казалось, насмехаясь над его болью. Он проводил так каждый вечер. Сидел у окна, смотрел на звезды и думал о Кацуки. Думал о том, как несправедлива жизнь, как жестока любовь. Каждый день был похож на предыдущий, пока недели не сливались в месяцы. Боль Изуку росла, становилась все острее, все невыносимее. Он чувствовал, что больше не может держать это в себе. Он должен был сказать Кацуки. Должен был, даже если это разобьет его сердце окончательно. Однажды, после уроков, когда все уже разошлись, Изуку увидел Кацуки, который собирался уходить. Он стоял у своего шкафчика, закидывая рюкзак на плечо. Это был его шанс. Сейчас или никогда. Его сердце колотилось, словно пойманная птица. Ладони вспотели, а голос, казалось, застрял где-то в горле. Но он заставил себя сделать шаг. — К-Каччан! Его голос прозвучал тонко, почти пискляво. Кацуки обернулся, его взгляд был, как всегда, резким и нетерпеливым. — Чего тебе, Деку? Я тороплюсь. — Я… я хотел тебе кое-что сказать. Изуку почувствовал, как его щеки горят. Он опустил глаза, не в силах выдержать пристального взгляда Кацуки. — Говори уже, у меня нет времени на твою болтовню. Кацуки скрестил руки на груди, явно раздраженный. — Я… я… — Слова застряли в горле. Он сделал глубокий вдох, пытаясь собраться с духом. — Я… я люблю тебя, Каччан!  Слова вырвались из него, словно крик. Он закрыл глаза, ожидая удара, крика, чего угодно. Но наступила тишина. Изуку медленно открыл глаза. Кацуки стоял неподвижно, его лицо было абсолютно нечитаемым. Затем на его губах появилась кривая, жестокая усмешка. — Что ты сказал? — его голос был низким, опасным. — Я… я люблю тебя… Я всегда тебя любил, Каччан, с самого детства. Ты такой сильный, такой умный, такой… такой удивительный. Изуку говорил быстро, слова вылетали из него потоком, словно он боялся, что если остановится, то не сможет продолжить. — Я знаю, что ты меня ненавидишь, но… я не могу перестать, любить тебя. Я просто не могу. Он поднял на Кацуки взгляд, полный надежды, мольбы, отчаяния. Кацуки слушал его, и его усмешка становилась все шире, все отвратительнее. — Ты… ты это серьезно, Деку? Его голос был полон насмешки. — Да! Я… я никогда не был так серьезен! — Ты, ничтожество, любишь меня? Смех Кацуки эхом разнесся по пустому коридору. Он был резким, безжалостным. — Ты что, совсем с катушек съехал?! Да ты на себя посмотри! Ты — Деку! Бесполезный, никчемный, жалкий отброс! И ты думаешь, что я, Бакуго Кацуки, буду встречаться с таким, как ты?! Каждое слово Кацуки было как удар ножом. Изуку почувствовал, как его сердце разрывается на части. — Но… но Каччан… я… я могу стать лучше… я… — Заткнись! Кацуки сделал шаг к нему, его глаза сверкали яростью. — Знаешь, что я думаю о твоей «любви», Деку? Я думаю, что это отвратительно. Сама мысль о том, что ты, ничтожество, смеешь смотреть на меня такими глазами, смеешь говорить о любви… меня тошнит. Он подошел вплотную к Изуку, его лицо было искажено отвращением. — Знаешь что, Деку? Если ты так сильно меня любишь, если тебе так невыносимо жить без моей любви… Кацуки наклонился к нему, его голос стал зловеще тихим. — Спрыгни с крыши и сдохни. Тогда ты мне больше не будешь докучать. Такое ничтожество, как ты, просто исчезнет, и я буду счастлив. Просто сделай одолжение всем нам.  Он отшатнулся от Изуку, словно от прокаженного.  Кацуки развернулся и быстрым шагом направился к выходу, оставив Изуку стоять посреди коридора, разбитого, уничтоженного. Слова Кацуки, словно тысячи острых осколков, вонзились в его душу. «Спрыгни с крыши и сдохни.»  Эти слова пульсировали в его голове, заглушая все остальные мысли. Он чувствовал, как его тело дрожит, как мир вокруг него рассыпается на мелкие кусочки. Он не помнил, как добрался до дома. Все было как в тумане. Он поднялся в свою комнату, не отвечая на вопросы матери, которая о чем-то спрашивала его из кухни. Он прошел мимо нее, словно призрак. Когда он закрыл дверь, он почувствовал, как силы покидают его. Он опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Слезы текли из его глаз ручьями, беззвучно, без всхлипов. Это были слезы невыносимой боли, слезы сломленной надежды, слезы окончательного отчаяния. «Спрыгни с крыши и сдохни.» Эти слова Кацуки были последней каплей. Они разрушили остатки его и без того хрупкого мира. Он встал, его движения были медленными, но решительными. Он подошел к окну, за ним уже наступила полная темнота. Звезды сияли ярче обычного, словно пытаясь привлечь его внимание. Он смотрел на них, и в его глазах не было больше слез, только пустота. Он вышел из дома. Ночной воздух был холодным, но он не чувствовал его. Его ноги сами несли его к самому высокому зданию в округе. К зданию школы. Он поднялся на крышу. Ветер трепал его волосы, холод проникал под тонкую школьную форму, но он не чувствовал ни холода, ни ветра, ни чего-либо, кроме оглушительной пустоты внутри. Над ним простиралось бескрайнее звездное небо. Городские огни внизу мерцали, словно далекие звезды, но они не давали ему тепла. Изуку подошел к самому краю, его ноги казались чужими, непослушными. Он посмотрел вниз, на бездну, которая манила его своей окончательностью. Он не мог выдержать. Не мог больше дышать этой болью, этой невыносимой любовью, которая приносила только страдания. Он закрыл глаза, в последний раз представляя лицо Кацуки — его гневное, красивое лицо. Изуку сделал шаг вперед. Он летел, и в этот краткий миг падения, когда воздух свистел в ушах, а мир превратился в размытое пятно, он все равно думал о Кацуки. О его улыбке, о его смехе, о его взгляде, который, несмотря на всю ненависть, Изуку все равно считал самым прекрасным на свете. В последний раз. На следующее утро, когда первые лучи солнца коснулись земли, школьный двор был уже оцеплен. Полицейские машины, скорая помощь, мигающие огни. Учителя и ученики столпились, их лица были бледными, глаза полны шока и ужаса. — Слышали? Это Мидория… — Да, говорят, спрыгнул с крыши школы прошлой ночью. — Не может быть… такой тихий, спокойный мальчик… Шепот разносился по толпе, словно лесной пожар. Слова, полные недоверия и скорби, касались каждого. Кацуки стоял в стороне, окруженный своими друзьями. Он слышал этот шепот, но слова казались ему нереальными. Деку? Спрыгнул? Нет. Это какая-то шутка. Он не мог. Он же всегда был таким трусом. — Бакуго, ты слышал? Мидория… он… Один из его друзей подошел к нему, его лицо было испуганным. Кацуки не ответил. Его взгляд был прикован к месту, куда указывали полицейские. Он не знал, как реагировать. Должен ли он чувствовать облегчение? Ведь Деку больше не будет маячить перед глазами, не будет раздражать своим жалким видом. Но облегчения не было. Было что-то другое. Странная, холодная пустота, которая росла внутри него. Он не чувствовал вины. Он не мог. Деку сам сделал свой выбор. Он был слабым. Всегда был слабым. И это его слабость привела к такому концу. Да, это так. Кацуки убеждал себя в этом, но его разум цеплялся за образ Изуку, стоящего перед ним вчера, с глазами, полными слез и невысказанной любви. Уроки отменили. Все были в шоке. Учителя пытались успокоить учеников, но их голоса дрожали. Кацуки вернулся домой. Он прошел мимо своей матери, которая сидела в гостиной, ее лицо было заплаканным. Она что-то говорила, но он не слышал. Он поднялся в свою комнату и бросил рюкзак на пол. Он сел за стол, пытаясь осознать происходящее. «Спрыгни с крыши и сдохни.» Его собственные слова. Они эхом отдавались в его голове, словно проклятие. Кацуки почувствовал внезапный, острый укол в груди. Не боль. Что-то другое. Что-то… холодное. Он вспомнил лицо Деку, когда тот признавался ему в любви. Эти глаза, полные мольбы и надежды. Он тогда лишь посмеялся над ним. Высмеял его. Вдруг его телефон завибрировал. Неизвестный номер. Кацуки нахмурился. Он никогда не отвечал на звонки с незнакомых номеров. Но это было не сообщение, а видео. Отправитель был указан как «Изуку». Сердце Кацуки пропустило удар. Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это не могло быть. Деку мертв. Это какой-то розыгрыш. Жестокий розыгрыш. Он нажал на воспроизведение. На экране появился Изуку. Его лицо было бледным, глаза красными и опухшими, но он смотрел прямо в камеру. За его спиной виднелась крыша школы, а над головой – мерцающие звезды. Тот самый вечер. — Привет, Каччан, — голос Изуку был тихим, почти шепотом, но каждое слово отчетливо долетало до Кацуки. — Если ты смотришь это видео, значит, меня уже нет. Кацуки замер, его дыхание застряло в горле. Это не розыгрыш. Это было… прощание. — Я… я хотел, чтобы ты знал, — Изуку продолжил, его голос дрогнул. — Я не могу больше так. Я не могу больше жить с этой болью. С этой любовью, которая только разрушает меня. Кацуки чувствовал, как его грудь сжимается. Он хотел выключить видео, но не мог. Его глаза были прикованы к экрану. — Ты всегда был… ты всегда был моим всем, Каччан. С самого детства. Ты был моим героем. Моим солнцем. — Изуку слабо улыбнулся, и эта улыбка была самой грустной из всех, что Кацуки когда-либо видел. — Даже когда ты называл меня Деку, даже когда ты издевался надо мной, я все равно любил тебя. Я верил, что за всей этой агрессией скрывается доброе сердце. Я верил, что однажды ты увидишь меня. Увидишь не Деку, а Изуку. Слезы начали катиться по щекам Изуку на видео, но он не вытирал их.  — Но я ошибся. Твои слова сегодня… они разбили меня окончательно. Ты не знаешь, как эти слова отозвались в моей душе. Они были последним ударом.  Кацуки почувствовал, как его собственные глаза начали щипать. Это было… это было слишком. — Я знаю, ты, наверное, будешь злиться. Или смеяться. Или просто забудешь обо мне. Но я хотел, чтобы ты знал. Знал, что я любил тебя больше всего на свете. Что ты был моей единственной причиной жить. — Изуку посмотрел куда-то в сторону, словно собираясь с силами. — И моей единственной причиной умереть.  — Даже в этот последний момент… я думаю о тебе. — Изуку снова посмотрел в камеру, и в его глазах была такая безграничная, всепоглощающая любовь, что Кацуки почувствовал, как его мир переворачивается. — Я всегда буду думать о тебе. Моя любовь к тебе, она была настоящей. И она была слишком сильной, чтобы я мог ее выдержать, когда она не взаимна. Изуку сделал глубокий вдох, его плечи вздрогнули.  — Прости меня за все. За то, что я был таким слабым. За то, что я был Деку. Ты всегда был достоин всего самого лучшего. Надеюсь, ты будешь счастлив. Изуку медленно поднял руку и выключил камеру. Экран погас. Кацуки стоял в полной тишине, его телефон выпал из ослабевших пальцев и упал на пол с глухим стуком. Он не слышал этого. Он не чувствовал ничего, кроме оглушительного грохота в своей голове, словно рушились стены. — Деку… — Голос Кацуки был хриплым, едва узнаваемым. Он опустился на колени, его тело дрожало. — Ты… ты что наделал, идиот?!  Слезы, жгучие, обжигающие, потекли по его лицу. Это были не слезы жалости, не слезы облегчения. Это были слезы… чего-то, что он не мог понять. Боли. Огромной, всепоглощающей боли, которая внезапно нахлынула на него, словно цунами, сметая все его защитные барьеры. Его слова. Его жестокие слова. Они были причиной. Он сказал ему прыгнуть. И Деку, этот жалкий, любящий идиот, сделал это. Ради него. Кацуки сжал голову руками, его тело содрогалось от рыданий. Он никогда не плакал. Никогда. Он был сильным. Он был Бакуго Кацуки. Но сейчас он был просто мальчиком, который сломал того, кто любил его больше всего на свете. Изуку. Его Деку. Который любил его даже тогда, когда Кацуки желал ему смерти. Эта любовь, такая чистая, такая безусловная, теперь была потеряна навсегда. И Кацуки сам был ее убийцей. — Прости… прости меня, Деку… — его голос был полон боли, сожаления, раскаяния. Но было слишком поздно. Изуку не мог его услышать. Он был там, среди звезд, которые он так любил. И Кацуки остался один. С этой болью, и с этим невыносимым, жгучим чувством вины. Он посмотрел в окно. Ночь сгустилась, и звезды теперь казались ярче, холоднее, чем когда-либо. Казалось, они осуждают его, светят ему в душу, обнажая всю его жестокость. Он видел Изуку в каждом мерцающем огоньке, в каждом темном силуэте деревьев. Его образ преследовал его, словно призрак. Кацуки почувствовал, как его желудок скрутило. Тошнота подступила к горлу. Он бросился в ванную, склонился над унитазом, и его вырвало. Не только едой, но и всей горечью, всем отвращением к самому себе.  Внутри него что-то сломалось. Что-то, что никогда не сможет быть восстановлено. Он был один со своей болью, со своим горем, со своим осознанием того, что он разрушил не только жизнь Изуку, но и свою собственную. Потому что теперь, куда бы он ни пошел, что бы ни делал, он всегда будет слышать этот тихий голос: «Я люблю тебя, Каччан.» И видеть эти зеленые глаза, полные невыносимой, не взаимной любви.