Нечестивый час

«Игрок 456. Он хочет тебя видеть». Ги-хуну не нужно было спрашивать, кто это. Но это также было совсем не то, чего он ожидал. Все оставшиеся игроки вокруг него спали, мирно похрапывая, словно только что не договорились пролить еще больше крови ради собственной жадности. Больше, больше, больше. Им всегда казалось, что этого недостаточно, этого никогда не будет достаточно. Ги-хун был глупцом, что вообще надеялся на это. Он не мог заставить себя уснуть. Он не мог этого сделать. Он знал, что к этому моменту насилие в общежитиях уже было запрещено, но это не уменьшало его тревоги. Это не уменьшало его потребности защитить ребенка, которого он так крепко прижимал к себе, спящего спокойно, не подозревая об ужасных обстоятельствах, в которых она родилась. Это было несправедливо. Просто несправедливо. Ги-хун посчитал, что это и так уже достаточно жестоко. То, что Джун-хи завербовали для участия в играх, что ей разрешили участвовать , несмотря на её нынешнее состояние. Это было отвратительно. Это было развратно. Без сомнения, это извращенное удовольствие для этих богатых ублюдков, наблюдающих за ними, просто еще один способ «повысить ставки» , сделать шоу более зрелищным, как будто это пьеса, и каждый здесь — не более чем актер, играющий роль. Как будто этого было недостаточно. Их встретило жестокое известие о том, что ребенок Джун-хи — ребенок, ради которого она пожертвовала собой, чтобы дать себе больше шансов выбраться отсюда живым, — теперь занял ее место. Невинный новорожденный. Его вынудили участвовать в этом отвратительном фарсе, и ради чего еще? Для конфликта, и ничего больше. Остальные игроки так быстро переключились, выплеснув свою ярость на этого беспомощного младенца, который не сделал ничего плохого, кроме того, что родился не в том месте и не в то время. Именно поэтому Ги-хун не мог — и не хотел — спать. Она проснулась и заплакала некоторое время назад, и Ги-хун инстинктивно взял ее на руки, чтобы успокоить, нежно укачивая со всей заботой, которой она заслуживала. Это было до странности знакомо. Ын-джи была вынуждена вернуться на работу вскоре после рождения Га-ён, так как отсутствие работы у Ги-хуна и постоянно растущие финансовые трудности не оставляли ей много времени, чтобы оставаться дома с дочерью. В основном это он был рядом, не спал ночами. Кормил ее, укачивал, делал все, что ей было нужно. Укачивал ее, чтобы она снова заснула, сам изо всех сил стараясь не заснуть, но никогда не жаловался. Ему это очень нравилось. Эти тихие, спокойные моменты, когда были только он и она. Он улыбался ей, пока она спала, и думал о том, что она — весь его мир. Джун-хи никогда не доведется это испытать. Ей не дали того драгоценного времени, которого она так заслуживала, но Ги-хун ни на секунду не сомневался в той любви, которую она, должно быть, испытывала к своему ребенку за то несправедливо короткое время, что ей довелось подержать ее на руках. Она бы не сделала того, что сделала, если бы не... Хуже всего было то, что Ги-хун всё прекрасно понимал. Он бы поступил так же. Если бы это была его Га-ён, он был уверен, что поступил бы точно так же. Он напрягся, когда к нему подошел охранник — не столько потому, что не хотел напугать ребенка, сколько потому, что хотел его увидеть. Сначала Ги-хун хотел отказаться. Так ему и надо, мерзавцу, за то, что тот решил просто прийти и предъявлять ему требования, словно он всего лишь очередная скаковая лошадь, которую нужно приручить. Он был готов послать охранника куда подальше, вернуться к своему боссу и сказать, что ему всё равно. Но он этого не сделал. Он уже кивал, соглашаясь, даже не осознавая этого. Что на него нашло, он не знал, но отступать было уже слишком поздно. Ему сообщили, что он не может взять с собой ребенка по той или иной нелепой причине. Ги-хун довольно сильно колебался, даже несмотря на заверения охранника, что «ей не будет причинен вред», пока его нет. С неохотой он осторожно уложил ее обратно в люльку, вспоминая все те ночи, когда он укладывал Га-ён обратно в кроватку после многочасовых попыток уложить ее спать. Она никогда не была капризным или капризным ребенком, но всегда, казалось, чувствовала, когда ее больше не держат на руках папа, и начинала плакать в ту же минуту, как он ее укладывал обратно. Ребенок теперь почти не капризничал, все еще спал, пока он стоял, еще раз осматривая ее, прежде чем позволить охраннику вывести его из общежития. Еще один взгляд через плечо, прежде чем двери закрылись за ним. Казалось, путь был намного длиннее обычного. Каждый шаг становился медленнее предыдущего, коридоры и лестницы сливались в одно целое. Все было залито кровью, испещрено пулевыми отверстиями. Жестокие остатки неудавшегося восстания, которые продолжали преследовать Ги-хуна. Он все еще слышал выстрелы, крики, эхом отдававшиеся в ушах, но не позволял им вывести его из равновесия. Он не мог. Не сейчас. На кону стояло слишком многое, чтобы он мог снова замкнуться в себе, как делал это раньше. Он не знал, каковы его шансы остановить игры на данном этапе, но будь он проклят, если позволит невиновному ребёнку быть наказанным за то, в чём он не был виноват. Он дал слово Джун-хи и собирался его сдержать. Или погибнуть, пытаясь это сделать. Поездка на лифте наверх тоже показалась намного дольше, чем была на самом деле. Это был момент, о котором Ги-хун только и думал, желание, постоянно маячащее перед ним, как морковка на палочке. Он не знал, готов ли он встретиться лицом к лицу с человеком в маске, который преследовал его во снах с того самого момента, как три года назад его бросили на углу улицы. Он сомневался, что когда-либо был бы по-настоящему готов. Лучше покончить с этим сейчас. Оба они уже знали, кто победитель во всей этой игре между ними. Если он привёл сюда Ги-хуна только для того, чтобы позлорадствовать ему в лицо, то пусть так и будет. Он позволит ему развлекаться, он всё равно уже победил. Какая разница? И всё же сердце Ги-хуна чуть не остановилось, когда лифт резко затормозил. Двери раздвинулись, открыв взору тёмный коридор и комнату, которая находилась перед ним. Сначала ему показалось, что помещение пустое. Оно выглядело пустым, в темноте было трудно определить. Но когда глаза привыкли к темноте, он смог разглядеть его — лампы, люстры. Большой экран на стене. Стул, небольшой столик перед ним. Напротив столика стоял другой стул, больше и мягче, чем первый, и на нём сидел… Ему. Фронтмен. Ги-хун ничего ему не сказал, направляясь к нему, усталые, полные ненависти глаза уставились на него, на эту проклятую маску, которая сверкала на свету. Внезапно ноги словно оказались под тяжестью цепей, словно их тащили за собой. Чем ближе он подходил, тем гуще становилась тишина, и ни один из мужчин, казалось, не горел желанием первым ее нарушить. Что мог сказать Ги-хун такого, чего он еще не сказал? Чего еще хотел от него фронтмен, чтобы снова услышать, как он сломается, увидеть, как он умоляет о смерти, которая ему не будет дарована? Ги-хун ему этого не дал бы. Он этого не заслуживал. Он подошел к стулу, но пока не сел. Не отрывая взгляда от фронтмена, он почти не моргал, когда тот наконец нарушил напряженную тишину между ними. «Игрок 456», — поприветствовал он. Холодно, спокойно. Тот самый голос, который всего день или два назад насмехался над ним из-за его неудач. «Присаживайся. Это может занять некоторое время». Ги-хун не хотел этого. О, как же он не хотел этого делать. Он с таким же успехом мог бы схватить стул и разбить им голову этому сукиному сыну, но он этого не сделал. Он подавил в себе это желание и заставил себя сесть. Он на мгновение отвел взгляд. Его глаза скользнули по двум рюмкам и бутылке соджу, стоявшим на столе. Он нахмурился, и его взгляд снова метнулся к мужчине перед ним. "Что это?" «Ну же, ты же не считаешь меня таким уж несправедливым хозяином, правда?» — ответил Фронтмен. Ги-хун невесело фыркнул. «Ты действительно хочешь услышать мой честный ответ на этот вопрос?» Фронтмен лишь смотрел на него, не отвечая. Молча, он протянул руку, взял бутылку и щедро налил в один из стаканов. Он протянул его Ги-хуну, который просто смотрел на него. Затем он снова посмотрел на Фронтмена, сжав губы в тонкую линию. «Почему я здесь?» — спросил он. Он старался говорить ровным голосом, но отчаяние в его голосе было слышно даже ему самому. «Почему ты попросил меня о встрече?» Стакан повис между ними, так как Ги-хун по-прежнему отказывался его брать. Из-за маски послышался тихий вздох. Раздался щелчок , когда стакан поставили обратно на стол. «...У меня есть для тебя предложение. Оно касается твоего будущего... и будущего ребенка». Ги-хун лишь моргнул в ответ, едва сдержав насмешку. «...а было ли у нас вообще будущее?» На этот раз Ги-хун этого не скрывал. В его голосе слышалась усталая горечь. Последовала долгая пауза. Стакан настойчиво подвинули по столу. Ги-хун задумался, переводя взгляд с Фронтмена на него. Он взял бутылку, но не стал пить из неё. Просто потому, что чувствовал, что не получит нужных ответов, если не сделает этого. «Как ты, наверное, уже догадался, — продолжил Фронтмен, несколько небрежно, на что Ги-хуну не понравилось, — в следующей игре остальные будут охотиться на тебя и на ребёнка». «Теперь же», — усмехнулся Ги-хун. «Разве не этого хочешь ты и твои начальники?» — Он крепко сжал дрожащую руку, сжимая стекло. — «Вот почему ты и втянул в игру новорожденного ребенка. Ты хочешь своими глазами увидеть, как эти помешанные на деньгах люди убьют этого ребенка». Плечи фронтмена сдержанно поднимались и опускались, из-за маски доносился нетерпеливый звук. «Я пытаюсь помочь тебе и малышу». Очень меткие слова от того, кому, вероятно, и пришла в голову идея привлечь к этому делу ребенка. Ги-хун хотел это сказать, ему хотелось перевернуться на спину и смеяться до боли в лёгких, но всё, что ему удалось, — это лишь лёгкое недоверие. Он почувствовал, как уголки его губ приподнялись в маленькой, насмешливой улыбке, которая дрожала, а затем снова опустилась. « Ты пытаешься нам помочь ? » Его рука начала дрожать, он слишком крепко сжимал стакан. Еще сильнее — и он мог разбиться, но ему было все равно. «Где было это предложение раньше, когда ты добровольно позволил беременной женщине участвовать в ваших маленьких смертельных играх?» — выплюнул он. «Она понятия не имела, когда пришла сюда . Я знал. Я знал, но она — нет. Она думала, что выйдет отсюда живой, получив второй шанс — возможность дать своему ребенку жизнь, которую он заслуживает. А теперь?» Он наклонился вперед, его плечи бешено дрожали. «Она мертва. Она мертва , и её ребёнок никогда её не узнает. Её малыш никогда не узнает той боли, которую пришлось пережить её матери, той жертвы, которую она принесла ради неё — он никогда не узнает, потому что ты её убил. Ты позволил ей умереть, а теперь у тебя хватает наглости говорить, что ты хочешь помочь её ребёнку…» Его губы скривились от гнева. Он почувствовал, как в стакане начинает образовываться легкая трещина, соджу плескалось и капало с его края. «Если бы ты хотел помочь, ты бы отпустил её. Ты бы позволил ей покинуть это место ещё до рождения ребёнка». «Ни одному игроку не разрешается добровольно покидать игры, ты же это знаешь…» «К черту все это!» Стекло разбилось вдребезги, и Ги-хун швырнул его на пол, ударив рукой по столу. При этом фронтмен почти не дрогнул. «Ты только и говоришь о равенстве, о справедливых условиях, но знаешь, что я об этом думаю? Я думаю, это всё чушь», — выплюнул Ги-хун. «Ты просто прикрываешься громкими словами, хотя сам так же жесток и бессмыслен, как и те, кому служишь. Ты сам сказал, что не видишь в нас людей... для тебя мы просто лошади, на которых ты делаешь ставки ради своего больного удовольствия». Он сжал челюсти. «Я не лошадь. Мы не лошади, а ты? Иди к черту». В комнате воцарилась тишина, пока Ги-хун не отрывал свой яростный взгляд от мужчины перед собой. Тишина, окутавшая помещение с того момента, как Ги-хун вошел, нарушилась всего через несколько секунд, когда что-то еще было передвинуто через стол. Он посмотрел, и его глаза расширились от увиденного. Кинжал. Небольшой, богато украшенный кинжал, аккуратно расположенный посередине. Ги-хун мог лишь молча, в шоке, смотреть на это, пытаясь заглушить прежний гнев. «Отнеси этот нож обратно в свои покои», — голос Фронтмена теперь звучал для него лишь эхом, по-прежнему слишком спокойно и собранно. Словно он ничего не услышал из того, что только что сказал Ги-хун. «Используй это, чтобы убить отбросов, которые хотят убить тебя и ребенка». Ги-хун медленно поднял голову. Руки он положил на колени, сжимая ткань брюк. «Они крепко спят после всей этой еды и питья», — продолжил другой. «Перережьте им глотки, одному за другим. Никто не заметит». Стул заскрипел, и Ги-хун снова наклонился вперед. Он уже не так сильно дрожал, не был так взбешен, а скорее растерян. «Почему ты это предлагаешь?» Ещё одна долгая, утомительная пауза. Затем… Фронтмен поднял руку, чтобы расстегнуть маску. У Ги-хуна перехватило дыхание, когда он увидел, как мужчина, казалось, почти... колебался, прежде чем полностью снять маску. Да, он это сделал. Темные глаза встретились с глазами Ги-хуна, глазами, которые показались ему до боли знакомыми. Глаза, принадлежавшие мертвецу . Глаза Ги-хуна расширились от ужаса, когда другой мужчина продолжал молча смотреть на него в ответ. «Господин Сон Ги-хун…» Нет. Нет — только не этот голос. Это был не он, это было невозможно. Ги-хун слышал, как он умер. Он слышал, как он умер. Ён-иль был мертв… «Мне очень жаль из-за Чон-бэ». Этого было достаточно, чтобы вывести Ги-хуна из оцепенения. Красная краска залила его глаза, когда подавленная ярость снова овладела им, и он вскочил со стула. Схватив нож со стола, он дрожащей рукой направил его на самозванца перед собой. Ничего не последовало. Никакой реакции со стороны Фронтмена, он просто... смотрел на него снизу вверх. Никаких признаков эмоций, никакой той теплоты, той нежности и уязвимости, с которыми Ён-иль так часто смотрел на него в ответ. Ги-хун понятия не имел, кто этот человек. «...кто ты, черт возьми?» — потребовал он дрожащим голосом. «Кто ты ?» «Ты знаешь, кто я». «Нет. Нет, не знаю», — Ги-хун обошел стол, не сводя с него глаз с ножа. «Я знал Ён-иля. Ты не он». «Ты прав. Я не он», — сказал другой мужчина, почти не моргнув глазом. «Тогда скажи мне, кто ты. Кто ты на самом деле …» «...Ин-хо. Меня зовут Хван Ин-хо.» Как ни странно, это имя показалось Ги-хуну знакомым. Но мысли его метались так быстро, что он не мог вспомнить, где слышал его раньше. «Ён-иль, каким ты его знал, никогда не существовал», — продолжил Ин-хо, — «Он был просто ролью, которую я сам для себя создал, и ничего больше». «Но… почему? Почему?» Голос Ги-хуна дрогнул. «Что ты хотел получить, обманывая нас, обманывая меня таким образом? Я тебе доверял…» «Я никогда не говорил тебе доверять мне, Ги-хун. Я не могу нести ответственность за твой выбор ». «Это ничего не меняет…» — Ги-хун укрепил хватку ножа, пальцы были влажными от пота. «Это не меняет того факта, что ты солгал…» «Ты оплакивал его?» Внезапно на лице Фронтмена мелькнуло… что-то… — любопытство? Голова была слегка наклонена в сторону. «Когда ты услышал о смерти Ён-иля, ты оплакивал его? Ты мучился от этой мысли, терзаясь тем, что он стал ещё одной душой, которую тебе не удалось спасти?» — настаивал он. «Скажи, неужели ты настолько веришь в доброту других людей, что сразу же привязался к первому доброму лицу, которое заговорило с тобой здесь, — и, несмотря на то, что знал его всего несколько дней... Ты всё ещё испытывал угрызения совести по поводу его смерти. Ты всё ещё скорбел по нему... почему?» «Почему?» — повторил Ги-хун, не в силах поверить своим ушам. Ему захотелось, как ребенку, закрыть уши руками, чтобы больше ничего не слушать, но он сдержался. «Ты спрашиваешь меня почему? Потому что Ён-иль был человеком . Он был моим другом…» «Смелое заявление для человека, которого ты едва знал…» «Я хотел , чтобы он был моим другом!» Еще один шаг, нога Ги-хуна ударяется о ножку стула. «Ён-иль был хорошим человеком… Я считал его хорошим человеком. Я скорбел по нему из-за этого, я скорбел по нему, потому что думал, что его ждет жена — жена, которая никогда не узнает, что с ним случилось, ребенок, который никогда не узнает своего отца. Я чувствовал…» В горле Ги-хуна образовался комок, из которого вырвался рыдание. Он почувствовал, как слезы подступают к глазам, и нож в его руке начал опускаться. «…Я чувствовал себя ответственным за это. Я сожалел, потому что думал, что в наивной надежде положить всему этому конец, я обрекал невинного человека на смерть…» Его нижняя губа задрожала, и он резко вдохнул, сдерживая рыдания. «Но теперь я понимаю, что всё это было ложью… Я понимаю , что потратил свои слёзы на человека, который их совершенно не заслуживал». Ги-хун крепко сжал нож, прежде чем тот выскользнул из его пальцев, дрожа сильнее, чем когда-либо. Теперь он нависал над креслом Ин-хо, расположив кончик лезвия достаточно близко к его лицу. Ин-хо не выказал никаких признаков того, что его это встревожило или обеспокоило. По крайней мере, казалось, что он этого ожидал. Темные глаза продолжали светиться в слабом свете, падая на Ги-хуна, и он почти не обращал внимания на нож. «Ты хочешь меня убить?» — совершенно очевидный вопрос. На который Ги-хун не смог ответить. Он должен был бы справиться. Но не смог. Просто сдерживал очередной всхлип, держа нож наготове для удара. «Ты, должно быть, мечтал об этом. Все эти годы, чтобы наконец настал этот момент, чтобы я оказался в твоей власти… и вот, мы здесь. Только мы… никого нет рядом, чтобы тебя остановить. Ты ведь не будешь отрицать, как сильно ты этого хотел …» Где-то оборвалась веревка. Ги-хун чуть не упал на стул, впиваясь коленями в подушку — одной рукой он держался за спинку, чтобы удержаться, другой подносил нож к горлу Ин-хо. Ин-хо лишь слегка крякнул, не обратив на это внимания. «Ты прав», — кивнул Ги-хун, облизывая губы. « Здесь нет никого, кто мог бы меня остановить. Я мог бы перерезать тебе горло прямо сейчас, и никто бы не узнал…» «Да, ты мог бы. Но это ничего не изменит. Если ты убьешь меня сейчас, кто-нибудь другой просто займет мое место. Игра продолжится завтра, и в этой игре тебе придется сражаться с отбросами, которые пытаются убить тебя и ребенка…» «Возможно. Возможно, я бы и согласился, но тогда ты был бы мертв». «Тогда почему ты до сих пор этого не сделал? Я у тебя в руках, почему бы просто не сделать это?» Ги-хун фыркнул. Он сильнее надавил на лезвие, не настолько, чтобы разрезать, но достаточно, чтобы почувствовать давление. «Может быть, сначала я хочу не торопиться. Может быть, я хочу увидеть страх в твоих глазах…» Ему показалось, что на губах Ин-хо появилась едва заметная ухмылка. Его взгляд оставался таким же пустым и пассивным, как всегда, лишь с едва заметным проблеском веселья, который Ги-хун совершенно ненавидел. «Можешь подождать. Но я бы не советовал тебе особо надеяться». Ги-хун издал раздраженный рык, оскалив зубы. Он наклонился, почти обхватив колени Ин-хо, и придвинул лезвие ближе — опасно близко, так сильно, что оно начало колоть обнаженную плоть, разрывая ее. Из раны потекла кровь, Ин-хо издал тихий, болезненный стон, но все же. Больше из этого ничего не вышло. Это было невыносимо. Ги-хун хотел заставить его корчиться от боли, хотел, чтобы тот хныкал и плакал, чтобы сломить его так же, как он сам его сломил , просто чтобы насладиться всем этим. Просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме того, что он чувствовал сейчас. Но сломить уже сломленного человека было непросто. От Ин-хо не осталось и кусочков, которые можно было бы разбить, кто-то другой сделал это давным-давно, оставив после себя лишь поверхностную имитацию того человека, каким он был раньше. Он задавался вопросом, был ли он хоть немного похож на Ён-иля. Был ли он когда-нибудь таким же добрым и мягким. Действительно ли у него была больная жена, и что скоро родится ребенок… Если бы он… Как он мог это сделать? Как он мог стоять в стороне и позволить Джун-хи уйти на верную смерть, зная, что это обречет на гибель и ее, и ее дочь? Он вспомнил о Джун-хи, о ее последней мольбе защитить своего ребенка перед тем, как она упала и разбилась насмерть. Он вспомнил о той самой малышке, которая, несомненно, все еще мирно спала в общежитии, не подозревая, сколько людей желали ей смерти просто за то, что она существовала. Он вспомнил Чон-бэ, застреленного у него на глазах за то, что добровольно последовал за ним в восстание, обреченное на провал. Отчаянные крики Гым-джи, умолявшей людей, которые не хотели слушать, то, как она была вынуждена убить собственного сына и не могла жить с этим. Хён-джу, застигнутую врасплох и вынужденную пережить несправедливую участь только потому, что у нее было слишком большое сердце, чтобы просто спастись самой. Дэ-хо... тот самый молодой человек, который всего несколько дней назад расхваливал Ги-хуна за его героические поступки во время «красного света — зелёного света», превратился в рыдающего, плачущего безумца, спасающегося бегством при малейшей угрозе. Ги-хун помнил, каково это было, как его собственные руки обхватили горло молодого человека, как он сжимал его , пока тот не потерял дар речи. Он помнил ужас, который настиг его сразу же, как чувство сожаления мгновенно проникло в него... Он вспомнил Али. Он вспомнил Сэ-бёк. Он вспомнил Сан-ву. Столько имён. Столько лиц. Слишком много. Этого должно было быть достаточно, чтобы Ги-хун сдержал своё слово. Этого должно было быть достаточно, чтобы он ещё глубже вонзил лезвие в горло Ин-хо, медленно, мучительно, пока тот не захлебнётся льющейся из него кровью. Каждое имя, каждое лицо промелькнуло в его голове, их голоса подбадривали его сделать это — перерезать горло Ин-хо и покончить с этим, положить конец всему. Что его останавливало? Слова Ин-хо, сказанные им ранее, эхом звучали в его голове — это ничего не изменит. Игры возобновятся, жив он или мертв. Ин-хо был лишь маленькой частью гораздо большей головоломки, и его убийство вряд ли смогло бы предотвратить что-то по-настоящему ужасное. Часть Ги-хуна всё ещё хотела это сделать. Ему нужно было свалить вину на кого-то, на кого-то, кроме себя. Если он не мог остановить игры, пусть так и будет — он мог хотя бы убить лжеца, который его предал. Он мог хотя бы каким-то образом отомстить за тех, кто погиб от его руки. Он мог. Это не вернёт их обратно. Он этого хотел. Они бы всё равно были мертвы. Ничего бы не изменилось. Теперь его лицо находилось всего в нескольких сантиметрах от лица Ин-хо, их лбы почти соприкасались. Ни один из них не отрывал взгляда от другого, время текло одновременно слишком быстро и так медленно. Что-то изменилось в воздухе. Ощущение удушья исчезло, стало казаться, что воздуха слишком мало , и Ги-хун не может дышать. Его рука сильно задрожала, и клинок выскользнул из пальцев, прежде чем он успел снова схватить его, упав на пол с громким лязгом. Ги-хун опустил голову, скрывая взгляд от Ин-хо, прежде чем тот успел его увидеть — слезы, которые он долго сдерживал, начали стекать по его щекам. Он не сопротивлялся, когда почувствовал, как рука Ин-хо в перчатке потянула его за подбородок, приподнимая голову. «Что это? Слезы? » — пробормотал Ин-хо низким, глубоким урчащим голосом. — «А я-то думал, что у тебя больше нет слез... Для кого они на этот раз, Ги-хун? Для себя? Я никогда не думал, что ты способен на жалость к себе, когда ты, кажется, так низко себя ценишь...» Ги-хун отказался удостаивать его ответа, решив, что его тихих слез более чем достаточно. Он вздрогнул, дыхание перехватило, когда прохладный большой палец в перчатке надавил ему на щеку, вытирая упавшие слезы. Его отвратило то, насколько нежным могло быть прикосновение Ин-хо. Он резко отдернул голову и зарычал. «Не смей меня трогать, блять!» Ин-хо не слушал. Было ясно, что ему это неинтересно. Другой рукой он осторожно и бережно обхватил лицо Ги-хуна, что было совершенно недостойно человека, пролившего столько крови. «Они убьют тебя, Ги-хун. Они убьют тебя, и как только ты умрешь, ничто не помешает им убить этого ребенка», — сказал он почти шепотом. Слишком тихо. Слишком тихо — в его глазах появилась легкая дымка, которая исчезла прежде, чем Ги-хун успел ее заметить. «Но всё может закончиться иначе. Просто позволь мне помочь тебе — я уже дал тебе средство, чтобы пережить это, тебе просто нужно это принять…» Ги-хун почувствовал, как что-то внутри него оборвалось, вырвав его из объятий. Он резко рванулся вперед, прежде чем Ин-хо успел закончить говорить, дрожащими руками обхватил его горло, намереваясь сжать его, посмотреть, как жизнь покинет его глаза — что угодно, лишь бы заставить его замолчать, просто помолчать… «Разве я когда-нибудь просил твоей чертовой помощи?» — кипел он от злости, слова вырывались из него горячим, быстрым дыханием. «Разве я когда-нибудь просил тебя о чем-нибудь? Мне не нужна твоя помощь, я никогда ее не хотел …» Он остановился лишь при внезапном вторжении чего-то, прижавшегося к его промежности, испугавшись сдавленного стона, только что вырвавшегося из-под него мужчины. В ответ на него дикие, бесстрастные взгляды устремились на молчаливых людей, а руки Ги-хуна соскользнули с горла Ин-хо и просто замерли там. Ги-хун отпрянул, не смея смотреть вниз. Но он почувствовал это, почувствовал вторжение — теперь оно касалось его верхней части бедра. На ощупь... твердое. Толстое. Шок заглушил любые слова, любые мысли или планы Ги-хуна. Всё, что он мог сделать, — это молча отползти от Ин-хо, от своего кресла, к себе. Он намеренно не сводил глаз с Ин-хо, не смея опустить взгляд. Смотреть. Он даже не хотел думать об этом, он не знал, о чём он мог думать — об этом мерзком ублюдке… всё это время… В глазах Ин-хо что-то блестело… Выражение его лица почти не изменилось, он по-прежнему был таким же безразличным, как и в начале, слишком отстраненным для происходящего. Он тихонько напевал, наклоняясь и протягивая руку к бутылке соджу на столе. «Ну… в любом случае, какое бы решение ты ни принял. Кажется, ты обещал выпить со мной. Возможно, к тому времени, как мы опустошим бутылку, ты уже поймешь, что тебе нужно». Ги-хун ничего не сказал. Он лишь настороженно наблюдал, как Ин-хо налил столь же щедрое количество напитка в единственный неповрежденный стакан, но вместо того, чтобы подвинуть его для Ги-хуна, взял его сам. «Обычно я бы не стал пить этот напиток», — сказал он. «Но ты мой гость, а я всегда радушно отношусь к своим гостям». Напиток. Ты проявил любезность, когда провожал на смерть 456 человек? Ги-хун хотел это сказать. Он больше ничего не хотел, но молчал. Губы плотно сжаты, пальцы напряжены, сгибаются в коленях, в которые он вцепился руками. Он не будет думать об этом — не будет, заставляя себя смотреть вверх. Он смотрел, как Ин-хо залпом выпивает напиток, его кадык подрагивает, когда он глотает. Поставил стакан обратно и налил еще. На этот раз он снова протянул бокал Ги-хуну. Ги-хун отказался, как и прежде, грубо покачав головой. Он не собирался притворяться, не собирался сидеть здесь и пить с Ин-хо, как со старым другом. Ин-хо издал нетерпеливый вздох. «После всех трудностей, через которые я прошёл…» — пробормотал он, потирая переносицу. — «Тебе стоило бы быть немного благодарнее…» «Я обещал Ён-илю выпить. Я никогда не давал тебе такого обещания», — парировал Ги-хун. «Мне больше нечего тебе сказать, и тебе нечего мне сказать…» Он попытался подняться, покончив со всем этим. Со всей этой встречей, что бы это ни было. Он не мог не волноваться за ребенка, она могла уже пошевелиться — да, игроков теперь отговаривали от насилия вне игр, но он не мог рисковать. И чем скорее он отсюда выберется, тем скорее сможет выбросить всё это из головы. В ту же секунду, как он пошевелился на своем месте, Ин-хо набросился на него. В мгновение ока он вторгся в его личное пространство, врезался коленом ему в колени и прижал к стулу. Рука в перчатке обхватила основание черепа Ги-хуна, и боль пронзила его, когда Ин-хо резко отдернул голову. «Я никогда не пойму, почему ты так упорно всё усложняешь…» — пробормотал он. «Ты всегда был слишком упрям, и это тебе вредит…» «Слезь — слезь с меня, к черту!» — Ги-хун сопротивлялся, шипя, когда пальцы Ин-хо все сильнее впились в его волосы, жестоко скручивая их, пока боль не стала невыносимой. Они откинули его голову назад, обнажив горло. Дышать стало почти невозможно, из губ Ги-хуна вырывались сдавленные хрипы. Ин-хо потянулся за стаканом соджу и задумчиво уставился на него. Что-то — это странное чувство — снова мелькнуло в его глазах — что это было? Он сделал глоток, не проглатывая. Пальцы глубоко впились в челюсть Ги-хуна, раздвигая её, пока тот беспомощно извивался. Его крики боли оборвались бульканьем, когда ему в рот плюнули соджу. Отвращение и недоверие обрушились на него внезапно. Ему захотелось выплюнуть это, но Ин-хо зажал ему ноздри, не оставив выбора, кроме как проглотить. Жжения не было, но и проглотить было непросто: Ги-хун давился и кашлял, выдавливая каждую каплю. Он почувствовал, как рука Ин-хо ослабила хватку и начала гладить его по волосам. «Вот так», — он ненавидел это, то, как Ин-хо хвалил его, словно собаку, только что выполнившую трюк. — «Это было не так уж и сложно, правда?» Ги-хун закашлялся, задыхаясь. Он с ненавистью посмотрел на Ин-хо, осмеливаясь опустить взгляд — неудивительно, этот отвратительный ублюдок все еще стоял так же возбужденно, как и минуту назад. Недолго думая, он в ответ ударился головой об голову Ин-хо, их черепа столкнулись, когда он попытался подняться на ноги, но Ин-хо был слишком опытным охотником, чтобы просто так проиграть. Он схватил Ги-хуна за запястье, вывернул его за спину, закричал и заставил его вернуться к себе. «Отпусти меня! Отпусти меня, ты, больной ублюдок!» Это всё, что смог выдавить из себя Ги-хун, его слова застряли в губах Ин-хо, сжимавших его губы. Это было глубоко, грязно — отвратительно. Слюна скопилась во рту Ги-хуна, и он даже не мог понять, его ли это слюна или Ин-хо. Он чувствовал себя куском мяса, застрявшим в зубах зверя, который охотился за ним, — его разрывало на части, чем дольше губы Ин-хо оставались сомкнутыми вокруг его собственных, целуя и глубоко посасывая, издавая при этом хриплый рык. Ги-хун был ошеломлен, беззащитен перед соблазном схватить его за горло, толстые пальцы с такой силой сжимали его, что могли оставить синяк, а Ин-хо притянул Ги-хуна ближе к себе, заключив в еще один звериный поцелуй. Зубы слегка укусили его за нижнюю губу, так сильно, что пошла кровь. Низкий, непристойный стон наполнил воздух, и Ги-хуну потребовалось мгновение, чтобы понять, что это его собственный стон. Он с отвращением отшатнулся, собрав последние силы, чтобы нанести Ин-хо сильный удар по лицу. Удар был настолько сильным, что голова Ин-хо закружилась, а звук разнесся по всей комнате. Когда Ги-хун снова посмотрел на него, его взгляд перестал быть пустым. Он снова повернул к нему, наполненный чем-то, что можно было описать только как дикое. Злое. С хищнической скоростью Ин-хо швырнул Ги-хуна на стол позади них, от удара бутылка покатилась и разбилась об пол, боль пронзила затылок и спину Ги-хуна. Он вздрогнул, попытался подняться — Ин-хо оказался сверху в считанные секунды. Большие руки прижали его за плечи, осыпали челюсть и шею влажными, теплыми поцелуями, прижимаясь к нему своим эрегированным членом в одежде. «Ты бы умер. Уже столько раз, если бы не я», — тяжело дыша, пробормотал Ин-хо над ним. «Ты действительно думаешь, что всё это время тебе благоволила судьба? Думаешь, что судьба спасла тебя от того, чтобы тебя расстреляли в пятиборье — или во время общения, или когда-либо после этого? Ты действительно думаешь, что я к этому никак не причастен?» «Что... ха-ха... ты что, ждешь, что я тебя поблагодарю?» Из горла Ги-хуна вырвался еще один стон, но он не позволил ему этого сделать, сжав губы, пока невыносимый жар разливал по его коже. «Нет. Я просто поражен этим. Твоей решимостью умереть», — Ин-хо неумолимо продолжал. Его зубы коснулись чувствительного места на шее Ги-хуна — это всегда было чувствительное место, как он довольно неловко обнаружил во время своего первого раза, — и этого было достаточно, чтобы заставить Ги-хуна застонать там, где он так старался его подавить, вырвавшись из него, словно кошка в течке. «Ты бы с радостью принял это, не так ли? Ты бы принял это сейчас — рискуя жизнью невинного ребенка, ты бы с такой же легкостью принял смерть, как старого друга…» «Что… хм… чёрт! Какое тебе дело до того, что со мной случится?» — задыхаясь, прошептал Ги-хун. «Почему… почему ты не позволяешь мне умереть… почему я всё ещё здесь?» Губы Ин-хо растянулись в улыбке, когда он запрокинул голову, чтобы посмотреть на Ги-хуна. «Ты здесь…» Он снова наклонился, его голос мурлыкал и щекотал ухо Ги-хуна. «Потому что я этого хотел. Ты жив , потому что я это допустил. А если я хотел твоей смерти…» Он нежно покусывал мочку уха Ги-хуна, вызывая у того жалобное любопытство. «Ну, если бы я хотел твоей смерти, нас бы здесь не было, не так ли?» Ткань зашуршала, Ги-хун почувствовал, как чьи-то руки тянут его за рубашку, пытаясь расстегнуть пуговицы. «П-подожди… подожди… что ты…» — выдохнул он. Он неловко извивался на столе, морщась от скрипа. Пуговицы расстегивались все чаще, обнажая дрожащий торс. Рука в перчатке начала скользить вверх по животу Ги-хуна, и внезапное ощущение холода заставило его вскрикнуть . Он снова попытался ударить Ин-хо, но тот ловко отвернул голову, чтобы избежать аналогичного следа, похожего на тот, что уже распускался на другой стороне его лица. «Вижу, ты всё ещё не хочешь вести себя прилично…» — просто цокнул Ин-хо. Раздался щелчок, и Ги-хун увидел, как тот расстёгивает свой пояс. «Я так старался пригласить тебя сюда, а ты даже не можешь вести себя как настоящий гость? Какая жалость…» Он схватил Ги-хуна за запястья, вывернул и прижал их над головой. Ги-хун сопротивлялся — он не останавливался, он никогда не остановится, сопротивляясь, несмотря на то, как сильно кожа врезалась в его и без того хрупкие раны, заживавшие после наручников. «Трудно быть настоящим гостем, когда хозяин — чертов монстр…» — прохрипел он. Ин-хо бросил на него мимолетный равнодушный взгляд и закончил прикреплять его к столу. «Монстр?… Интересно, ты бы когда-нибудь назвал Ён-иля чем-то настолько ужасным?» Ги-хун схватился. Он перестал метаться, перестал извиваться, чувствуя, что вот-вот задохнется. «Я… что ты имеешь в виду…» «Все эти взгляды… все эти взгляды… ты думаешь, я не знал, что у тебя на уме?» Рука Ин-хо снова лежала на поясе. Он водил пальцем в перчатке от живота вверх, словно по ребрам, словно по музыкальному инструменту, на котором он мечтал научиться играть. Дыхание Ги-хуна участилось, перехватив дыхание. «Знаешь, я бы с радостью это принял. Если бы ты когда-нибудь подошёл ко мне… Боже, я всегда надеялся, что так и будет. Каждую ночь, как только гас свет, я просто лежал там. Ждал…» Он вздохнул, в его голосе звучала почти тоска. «…но я должен была знать, что ты слишком порядочный, чтобы действительно что-либо предпринять. Потому что зачем? Зачем тебе вообще было бы мечтать о сексе с женатым мужчиной, особенно с больной женой, не говоря уже о ребенке на подходе…» Ин-хо схватил ткань и продолжил рвать ее. Он рвал оставшиеся пуговицы, разрывая тонкую ткань, словно Ги-хун был тем подарком, который он не мог развернуть достаточно быстро. «Ты бы так поступил? Если бы ты не знал... ты бы все равно нашел способ лишить себя удовольствия?» У Ги-хуна закружилась голова. Он не мог это осмыслить — ничего из этого. Этот намёк, этот вопрос… это было жестоко, но это не было насмешкой над ним. Оно не могло насмехаться над ним, когда он знал… В глубине души он знал, что ответ на этот вопрос — именно тот, которого от него ожидал Ин-хо. Это не означало, что Ги-хун собирался это дать. «Это… это не имеет значения. Ты не… хннг…» Рубашка расстегнулась, галстук-бабочка тоже, его отбросили и забыли. Ги-хун зашипел от внезапного холодного воздуха, обдавшего его грудь, от того, как его соски напряглись и тут же затвердели. «Ты не он. Ты не Ён-иль — я не знаю, кто ты». Ги-хун снова увидел это. Это чувство, которое он никогда не сможет определить, смотрело на него сверху вниз. "Ты узнаешь." Кончики пальцев Ин-хо, все еще в перчатках, скользнули по его груди. Легкое скольжение по соскам заставило Ги-хуна сомкнуть губы, отказываясь подвергать себя дальнейшему унижению, несмотря на стоны, которые так и рвались наружу. Затем-- Внутри компании возникли трудности. Внезапный прилив наслаждения пронзил Ги-хуна, слезы навернулись ему на глаза, он изо всех сил сдерживал любые другие звуки, издавая лишь приглушенный крик. " Пожалуйста-" Это прозвучало как шепот, он слишком боялся говорить громче. Ин-хо не обратил на это внимания, медленно и мучительно проводя большим пальцем по другой груди Ги-хуна, а затем ущипнул ее так же, как и первую — медленнее, перекатывая сосок между пальцами и потягивая . Ги-хун запрокинул голову назад, все его тело содрогнулось от предательства. Он по-прежнему отказывался раздвинуть губы, упорно держа их сжатыми, несмотря на дрожь нижней губы. «Такой упрямый, даже сейчас…» — пробормотал Ин-хо сверху. «Или это… хм. Не может же быть, что ты вдруг стал таким застенчивым , правда? Жаль, мне показалось, что ты очень милый…» Он положил обе руки на грудь Ги-хуна, нежно массируя пальцами мягкую, чрезмерно чувствительную плоть. Он сжал ее, и почти… — из груди Ги-хуна вырвался тихий стон , но он успел его перехватить, хотя тот причинял ему боль, выгибая спину на столе. Запястья извивались в оковах, болели и горели, кожа была красной и воспаленной. Это было вынужденное удовольствие, и ничего больше. Его тело реагировало на эти прикосновения лишь биологически, инстинктивно. Он не хотел этого, не мог позволить Ин-хо думать, что он этого хочет… «Нет, я не думаю, что дело в этом…» Руки скользнули вниз к его талии, сжимая и сжимая, пальцы впивались в его грудную клетку, словно она принадлежала ему. Ин-хо осыпал его поцелуями, спускаясь по шее до самой обнаженной, покрасневшей груди. Ги-хун не смотрел на Ин-хо, отказываясь — его взгляд был устремлен в потолок, на свет люстры, освещавшей их. Он старался сохранять бесстрастное, нейтральное выражение лица, несмотря на то, насколько оно покраснело или залито слезами. Он не смог сдержать вздох, когда почувствовал это — пара теплых, влажных губ сомкнулась вокруг его соска. Слюна капала на него, зубы покусывали его. Сильно кусали , начиная слегка сосать. « Ннг … чёрт…» — Ги-хун вздрогнул, ненавидя себя за это. «Чёрт… не надо… ха!» Он не успел сомкнуть губы, когда Ин-хо переключился на другой сосок, сосая и покусывая его с большей яростью, чем в прошлый раз. Из уст Ги-хуна вырвался слабый, ужасно неуместный стон, когда он резко дернул бедрами, ударившись головой о стол — боль от этого почти не имела значения. «Ах. Так вот оно что, да?» — услышал он бормотание Ин-хо, прижавшегося к его груди. Он сосал, потом целовал, оставляя за собой неряшливый след до самого живота. «Не нужно многого, чтобы ты запел, правда? Ты так жаждешь этого, этого внимания, этой привязанности… ты уже разваливаешься на части, а мы только начали…» Улыбка, которую издал Ин-хо, была очень похожа на те, что он часто слышал от Ён-иля, только в этой она звучала с оттенком насмешливой жестокости. «Ты бы кончил один, не так ли? Ты бы кончил еще до того, как я тебя распорю… теперь мне любопытно…» Глаза Ги-хуна горели, он так долго смотрел на люстру, но не собирался смотреть на Ин-хо. Губы снова плотно сжались, упрямо, хотя он знал, что скоро их снова раскроют. Его грудь тяжело вздымалась, блестя от пота и слюны, которые его пропитывали. Соски покраснели и набухли от мучительных ласк и сосания, когда Ин-хо снова обводил их пальцами, дергая и потягивая почти дойными движениями, что было унизительно, поскольку этого было достаточно, чтобы еще больше свести Ги-хуна с ума. Рот Ин-хо вцепился в него, сосая отчаянно — жадно, словно он ожидал получить что-то взамен за свои старания. Следующий звук, который издал Ги-хун, был совершенно незнаком, и как же он его ненавидел! Какой высокий и жалобный у него был голос, и как слезы текли по его лицу ручьем. Неужели Ин-хо с самого начала намеревался пригласить его сюда? Или он вообще не планировал оказывать какую-либо помощь — как бы ошибочно это ни было, — или всё это было лишь уловкой, чтобы сделать его податливым, гибким? Сломить его снова, пока он не начнёт рыдать, произнося его имя, умоляя о насилии и разрывании на части. Ги-хун не мог понять. Он не мог понять Ин-хо во всей этой ситуации. Зачем, зачем тот пошел на такие крайности? Чтобы сохранить ему жизнь, лгать и дружить с ним под видом Ён-иля — зачем, когда Ги-хун был всего лишь занозой в его боку. Препятствием, помехой смертельным играм, которыми он руководил. У Ин-хо были все основания желать ему смерти и погребения, ведь до сих пор он добивался прямо противоположного. Он не хотел этого делать, но сделал, вскрикнув, когда руки Ин-хо снова скользнули к его талии, обхватили спину и попытались пробраться под брюки. Они схватили его за ягодицы, сжали и сжали. Раздался низкий, раздраженный рык, и руки Ин-хо снова обхватили его, пытаясь расстегнуть пояс. Глаза Ги-хуна расширились, он заерзал, всхлипывая и пытаясь слабо взмолиться, покачав головой. Это ни к чему не привело. Ткань зашуршала и затрещала, когда Ин-хо оттянул штаны в сторону, позволив им сползти к дрожащим лодыжкам. Ги-хун застонал от прохладной кожи, ласкающей его. Ин-хо скользнул рукой выше, положив ее между бедрами Ги-хуна. Он провел пальцами по мягкой коже, надавливая и сжимая ее глубоко, словно тщательно проверяя, приближаясь к складке, соединяющей бедро и пах. «Я вижу, что никто так тебя не трогал уже очень давно», — задумчиво произнес он. «Ты так этого ждал… Я могу тебе это дать, позволь мне это дать. Если ты не примешь мою помощь, тогда позволь мне сделать это за тебя… впусти меня , Ги-хун…» Это было странно. Ги-хун подумал, что ему это показалось, и что он говорил так тихо . Но никакой злобы, никакой ужасной ухмылки, когда он осмелился взглянуть на выражение лица Ин-хо, не было. Естественно, всё произошло слишком быстро, чтобы Ги-хун смог это точно определить. Когда Ин-хо спустил трусы, зашуршала еще больше ткани, и Ги-хун резко вдохнул… вдохнул от чего? От предвкушения? Он не предвидел ничего из того, что должно было произойти… Да, это так. Он предвкушал это, каким-то извращенным образом. Его тело покалывало, оно горело от удовольствия и жаждало большего, чего бы это ни было, и одновременно испытывало отвращение и восторг. Он наблюдал, чувствуя, как что-то внутри него сжимается, когда Ин-хо поднес большой палец ко рту, потянул за перчатку зубами и снял ее. Ги-хун почти забыл. Даже несмотря на то, что прошло всего два дня с тех пор, как всё произошло, он забыл, как выглядели руки Ин-хо… Ён-иля под этими перчатками. Большие, жилистые… до смешного толстые пальцы, боже мой. Они были такими толстыми. Он должен был это знать. Он должен был догадаться об этом, учитывая неумолимую хватку Ин-хо. Мысль о том, что эти же пальцы окажутся внутри него, одновременно пугала и возбуждала его, причем последнее заставляло его гореть от стыда. Ги-хун снова устремил взгляд в потолок, затаив дыхание, когда почувствовал, как Ин-хо начал массировать его складки, раздвигая его нижние губы, чтобы проверить наличие первой признаки возбуждения. Медленно поглаживая круговыми движениями его пенис, Ги-хун снова издал сдавленный стон, раздвигая губы. Палец скользнул внутрь, идеально растягивая и сгибая его. Поглаживая, массируя, раскрывая его. «Ты такой узкий… Я не удивлен. Я всегда представлял, что ты такой будешь…» — промурлыкал Ин-хо, и Ги-хун не мог ответить. Он больше не мог произнести ни одного связного слова — особенно когда Ин-хо с легкостью ввел в него еще один палец, сгибая его. Растягивая, совершая движения, которые становились все менее плавными по мере продолжения. Ги-хун ненавидел это, что Ин-хо был прав. Что он так жаждал такого внимания. За все время, что он пытался разыскать вербовщика, он не доставлял себе удовольствия найти остров и остановить игры. Это было все, что его волновало, и ничего больше. Почти не ел, почти не спал. Курил сигареты в огромных количествах, способных вызвать рак, и пил соджу залпом, как будто это ничего не значило. Ничего подобного никогда не случалось. За исключением тех немногих случаев, когда он прикасался к себе по ночам, когда ему становилось невыносимо находиться одному, но этого всегда было недостаточно, просто слишком много. И так было всегда, и именно так он жил последние пару лет. Хватался за всё, что попадалось под руку, чтобы выжить, но, чёрт возьми, это было такое одинокое существование. Наслаждение, поглощающее его сейчас, не было вырвано из него силой. Оно было вырвано из тени, ожидая пробуждения после столь долгого пребывания взаперти. Неужели поэтому он так легко разваливался на части? Неужели поэтому он сейчас рыдал, скулил и извивался от каждого прикосновения, каждого движения и изгиба внутри себя? Он крепко зажмурил глаза и прикусил губу, пуская кровь. Слизь капала с его влагалища, стекая по бедрам, которые он тут же попытался свести вместе от стыда. Раздался влажный хлопок , когда Ин-хо убрал пальцы и, вцепившись в дрожащие бедра Ги-хуна, попытался раздвинуть их. «Нет. Дайте-ка посмотрю.» Глаза Ги-хуна снова приоткрылись, он не сопротивлялся. Он тихонько застонал, когда Ин-хо сжал его бедро, помассировал его, а затем — почти без предупреждения — впился зубами, так сильно, что мог бы разорвать его, если бы очень захотел. Пальцы продолжали ощупывать, впиваясь в плоть, посасывая и покусывая. Он повторил то же самое на безупречном бедре Ги-хуна, оставив на нем такие же фиолетовые следы от зубов. Ги-хун вздрогнул, поморщился и ахнул, пытаясь снова сомкнуть бедра. Ин-хо нетерпеливо раздвинул их, издав предупреждающий рык, доносившийся из его горла. «Не лишай меня чего-либо, Ги-хун. Я и так уже достаточно долго был обделен». « Ин-хо… блядь — пожалуйста--» Его имя было первым словом, которое Ги-хун произнес за последние несколько минут, и этого было достаточно, чтобы на лице другого мужчины мелькнуло лукавое наслаждение. Он сильнее сжал бедра Ги-хуна, ловко прижав поцелуй один из распускающихся следов от укуса. «Верно, джагия. Ин-хо. Не Ён-иль… Ин-хо», — промурлыкал он, прижимаясь к нему языком и облизывая стекающую скользкую поверхность. «Ты начинаешь понимать, не так ли?» Ги-хун ничуть не приблизился к пониманию происходящего с тех пор, как его сюда привели. Но он не осмелился сказать об этом вслух. Он не мог. От внезапного проникновения языка, проникшего в его влагалище, мимо его распухших, пульсирующих и влажных складок, из него вырвался тихий вскрик. Язык Ин-хо жадно лизал его, практически облизывая его вагину, словно не мог насытиться его вкусом. « Ха-ха-хнг…» Ги-хун жалел, что его руки связаны, хотя бы потому, что ему хотелось схватить Ин-хо за плечи, схватить и впиться в них. Всё, что он мог делать, это шевелить пальцами, извиваясь в оковах и продолжая рыдать, а Ин-хо продолжал лизать его скользкую кожу и облизывать её круговыми движениями. Ги-хун почувствовал внезапный спазм, его тело словно застыло. Экстаз разлился по всему его телу, когда наступил оргазм, из него вырвался самый громкий и жалкий крик. Он рухнул, дрожа, его стоны сменились тихими всхлипами, когда Ин-хо отстранился, глядя на него сверху вниз с каким-то тихим удовольствием. Он выглядел уже не таким собранным, как в начале. Несколько прядей волос торчали из-под волос, на лбу выступил легкий пот. Губы были покрыты слюной, которая стекала с них, когда он вытирал их тыльной стороной ладони. Ухмылка вернулась, Ги-хун увидел её лишь на долю секунды. А потом снова исчезла. «Я этого и ожидал…» Он встал, до этого опустившись на колени. Ги-хун едва мог что-либо понять, всё ещё слишком пребывая в блаженстве, чтобы думать. Его вернули к реальности: расстегнулась молния на брюках, они сползли вниз. «Но боюсь, мы ещё не совсем закончили». Ги-хун хотел сказать так много всего. Хотя какая-то греховная часть его души жаждала большего, ему уже было не двадцать. Он даже не был уверен, сможет ли выдержать ещё один раунд, ему хотелось рухнуть, он устало бормотал непонятные слова, пытаясь покачать головой. Почувствовал, как рука Ин-хо на мгновение коснулась его лица, единственная рука, которая всё ещё была в перчатке. Отдернув её, Ин-хо продолжил снимать штаны, затем трусы, вытаскивая свой член из напряжённого стеснения. Сплюнув себе в ладонь, Ин-хо начал лениво поглаживать себя. Словно желая, чтобы Ги-хун оценил его внушительные размеры… и, черт возьми. Черт, он был огромный. Его член был толстым, покрасневшим. Горячий и тяжелый в руке, с которого капала предсеменная жидкость. Ги-хун снова задрожал, не в силах отвести взгляд. «Это… ты не…» Оно бы не подошло. Ни за что оно бы не подошло . «Да. И ты это примешь», — спокойно сказал Ин-хо. «Ты примешь всё ». Он подхватил ноги Ги-хуна под руки, потянул, чтобы обхватить ими свою талию, и выровнялся для входа. «Ты примешь всё, что я могу тебе предложить. До последней капли». «П-подожди—подожди— Ин-хо!» Ин-хо начал проникать внутрь. Достаточно было легкого прикосновения кончика, и Ги-хун не смог сдержать ужасный вопль, вырвавшийся из него. Его ноги дергались, бедра выгибались, голова снова ударилась о стол. " Боже!" Жгло. Других слов просто не подобрать. Он чувствовал, как руки Ин-хо всё сильнее впиваются ему в бёдра, слышал его жалобное рычание. Его рука в перчатке переместилась на живот Ги-хуна, жестоко надавливая. «Не двигайся». Он проник глубже, сильнее вонзая свой член в Ги-хуна, начиная совершать фрикции. Ги-хун чувствовал, будто его разрывают на части, раскалывают изнутри. Он был таким огромным, черт возьми, черт возьми , он был таким огромным — он рыдал, похотливо стонал, ноги дрожали и дергались от чрезмерного напряжения. Он ненавидел то, что так громко кричал. Он пытался, потому что знал, что может так громко говорить, и ненавидел это чувство неловкости. Особенно это было неприятно в первые годы его брака, когда он и Ын-джи жили в той дешевой квартире с тончайшими стенами. Она ругала его за это бесчисленное количество раз, требуя, чтобы он замолчал, прежде чем кто-нибудь из соседей снова начнет стучать по стенам. Ги-хун ненавидел даже мысль о том, что кто-то может их сейчас слышать. Он не знал, правда ли это — что Ин-хо действительно имел в виду, когда говорил, что здесь только они, что никого больше нет, но он надеялся, что это так. Он на это надеялся, потому что не мог этого вынести. Он не мог смириться с тем, что мужчина, которого он ненавидел больше всего на свете, занимался с ним сексом, и более того, Ги-хуну это нравилось. Было больно. Ужасно больно, но ему это нравилось . С каждым толчком Ин-хо проникал в него все глубже, Ги-хун сжимался вокруг него с такой отчаянной потребностью, что это наполняло его стыдом. Ин-хо застонал над ним, и его голос звучал слишком довольно. «У тебя всё так хорошо получается», — проворчал он. «Ты принимаешь меня так хорошо, так идеально… словно ты создан для этого, создан для меня…» Он смотрел на Ги-хуна сверху вниз с внезапно возникшей собственнической страстью, его глаза потемнели и наполнились похотью. «Ты мой … ты же знаешь это, правда? Ты же знаешь, что всегда была моим… ты же знаешь, что я никогда не отпущу тебя так легко…» Ги-хун ответил ему взглядом, прищурив глаза, совершенно измученный. Задыхаясь, он дрожал сильнее, чем когда-либо прежде. "...почему?" Это был простой вопрос, он не понимал, как ему это удалось. Но он хотел знать. Ему нужно было знать. Это была единственная причина, по которой он вообще согласился приехать сюда. Потому что он хотел получить ответы, а их у него до сих пор не было. Ин-хо вряд ли бы им их дал. Не с особой готовностью. В его темных глазах мелькнуло что-то странное, прежде чем Ин-хо полностью вонзился в него, прижимаясь бедрами к ягодицам Ги-хуна, до самого основания. Из Ги-хуна вырвался громкий, пронзительный крик, и он никогда прежде так сильно не хотел закрыть рот, лишь жалко выкручивая запястья в путах, разрывая еще более нежную кожу. «Молодец… хороший мальчик…» — пробормотал Ин-хо похвалы, наклоняясь. Его губы коснулись уха, зубы слегка покусали мочку. «Не надо… не надо…» — Не называй меня так. Ги-хун не успел договорить, как из него вырвался еще один стон. « Унг!» Он никогда не чувствовал себя таким наполненным. Никогда не чувствовал себя таким растянутым и таким горячим, кто знает, с каких это пор. Это было невыносимо. Это была агония. Он уже однажды приходил, и собирался сделать это снова , и всё благодаря этому человеку, которого он так презирал. Бёдра Ин-хо продолжали двигаться, тереться. Глубокие, безжалостные толчки. Его толстый член скользил внутри Ги-хуна, касаясь каждого уязвимого места, словно он уже идеально их запомнил. Стол скрипел и дребезжал от давления, чем сильнее Ин-хо трахал его, прижимаясь к нему. Ги-хун боялся, что стол может развалиться под ними, но только на мгновение — всего на мгновение, он боялся, потому что в следующее мгновение его накрыл второй оргазм, от которого у него закружилась голова, а бёдра бешено задергались. Это было гораздо интенсивнее, чем предыдущее, отчего его тело ужасно судорожно сжималось. Он чувствовал, как глаза закатываются, и был так уверен, так уверен, что потеряет сознание, прежде чем все закончится, чувствуя одновременно головокружение и тошноту. Движения бёдер Ин-хо начали замедляться, прерывисто сбиваясь. Из него вырвался гортанный стон, и Ги-хун почувствовал его — тёплый прилив, захлестнувший его целиком. Его хватка на Ги-хуне ослабла, но он не отпустил его. Просто держал его, опустив голову и прислонившись к его бедру, тяжело дыша, и они вдвоём оставались в таком положении, казалось, целую вечность. Ги-хун вздрогнул от хлюпанья, когда Ин-хо наконец-то попытался выскользнуть из него, он чувствовал это. Сперма капала из его наполненного отверстия, стекала и стекала с его бёдер, пачкая бедный стол, который и так уже столько пострадал за эту ночь. Он не мог пошевелиться. Он не смел даже попытаться. Рука Ин-хо снова легла на лицо, нежно обхватив его с какой-то странной нежностью. Большой палец водил круговыми движениями по его раскрасневшемуся лицу, которому он улыбался. Ги-хун ничего не сказал — что он мог сказать? Чем дольше он рассматривал это... тем больше замечал, что улыбка на лице Ин-хо вовсе не была дьявольской. Ги-хун не знал, что и думать, ему было неприятно представить, что другой мужчина смотрит на него с нежностью. Ин-хо отошёл, оделся, натянул трусы и штаны. Снова обратив внимание на Ги-хуна, Ин-хо неожиданно потянулся, чтобы расстегнуть ремень, связывающий его запястья; руки горели, когда он позволил им откинуться вдоль тела. «Ты можешь встать?» Он спрашивал. Ги-хун в ответ лишь тихо фыркнул. Он ахнул, слишком ослабев, чтобы сопротивляться, когда сильные руки Ин-хо подняли его со стола, держа так, словно он был его новой невестой, которую он только что впервые ласкал в их брачную ночь. Он ожидал, что его посадят, но этого не произошло — Ин-хо вынес его из комнаты, и даже слабый шлепок по плечу от Ги-хуна не смог его остановить. Они вошли в другую комнату — спальню, как легко догадался Ги-хун, увидев роскошную кровать посреди неё. Он снова шлёпнул Ин-хо, покачав головой. Что он делает — что это такое — наверняка это всё, чего он хотел. Дать ему пустое обещание помощи, а когда оно не сбудется, унизить его, изнасиловать и отправить обратно в общежитие навстречу своей участи, наказанию за отказ от его помощи. В ответ на свои попытки он получил лишь тихие смешки и то, как Ин-хо уложил его на кровать. Она была до смешного мягкой, настолько, что Ги-хуну хотелось раствориться в одеяле и потерять сознание от изнеможения, но он был слишком осторожен для этого. «Подожди здесь», — приказал ему Ин-хо, тут же повернувшись и уйдя в другую комнату — ванную? Ги-хуну хотелось рассмеяться. Это было все, что он мог сделать, он был слишком измотан, чтобы даже думать о движении. Он просто лежал на кровати, тупо ожидая, пока Ин-хо вернется с влажным полотенцем, которым он вытер бы липкие комки спермы с ушибленных, дрожащих бедер Ги-хуна. Это было странно. Что это такое … Ги-хун до сих пор не понимал. То, что Ин-хо раньше так жестоко с ним обращался, а теперь так бережно относится к Ги-хуну… какой в ​​этом смысл? Это сбивало с толку. Ги-хун не любил непонятные вещи. «Надень это», — говорил Ин-хо, закончив приводить его в порядок. Ги-хун посмотрел на него и увидел, как тот предлагает ему халат. Он выглядел дороже всего, что Ги-хун когда-либо видел или носил, — плюшевый и темно-синий. Он упрямо покачал головой, все еще не понимая, что происходит. Ин-хо лишь вздохнул и положил халат на кровать. Ги-хун взвизгнул, как испуганная собака, когда Ин-хо начал дергать за остатки костюма, который был на нем раньше, и снова начал слабо хлопать его по невероятно широкой груди. «Прости, ты хочешь остаться в грязной одежде?» — резко спросил Ин-хо, и Ги-хун замолчал, расслабившись. С негодованием он позволил Ин-хо раздеть его, зная, как тот скользит взглядом по его дрожащему обнаженному телу, прежде чем накинуть на него халат и крепко завязать его на талии. Он услышал тихое цоканье, когда Ин-хо оттянул один из рукавов, осматривая свои изувеченные запястья. «Ой, подожди минутку… это может инфицироваться… хм. Одну минуту…» Он снова ушел, Ги-хун был слишком озадачен, чтобы задавать вопросы, когда тот вернулся с небольшой коробочкой, в которой, как он мог предположить, находились средства первой помощи. Он зашипел, когда ему провели по запястьям спиртовой салфеткой, и ему хотелось ударить — хотелось ударить инстинктивно, но он оставался неподвижным, несмотря на это, пока Ин-хо спокойно продолжал его обрабатывать. Он перевязал его, а когда закончил, поцеловал ему руку. Ги-хун поморщился от этого. Ему это не нравилось. Ему не нравилось, что Ин-хо был таким… нежным. За то короткое время, что он знал Ин-хо, ему казалось, что он никогда бы так не поступил. Это было похоже на… Ёнг-ил. Ин-хо отложил коробку в сторону и помог Ги-хуну снова лечь. Ги-хун позволил ему это сделать, внезапно снова почувствовав онемение. «…Почему, Ин-хо?» Третья попытка. Тот же самый вопрос. На этот раз Ин-хо обратил на это внимание. В его глазах снова появилась та странная мягкость, та легкая дымка. Но она так же быстро исчезла. Он наклонился, прижал спину Ги-хуна к кровати и пристально посмотрел на него. Ги-хун был поглощен его взглядом и не мог отвести от него взгляд. «Я же тебе объяснил, Ги-хун. Если бы я хотел твоей смерти, я бы уже давно это допустил». Еще один поцелуй в костяшки пальцев, губы нежно коснулись их. «Поэтому ты не можешь вернуться туда. Поэтому я тебе не позволю ». « Позволь мне… ты не имеешь права это решать…» «Да. И я это делал. Неужели ты думал, что я позволю это? Что я пригласил тебя сюда с намерением позволить тебе вернуться?» «Но… нож…» «—Это была проверка. Я никак не ожидал, что ты на это согласишься». Сердце Ги-хуна бешено колотилось. Он не мог поверить своим ушам и так сильно хотел вскочить с кровати, снова схватить Ин-хо за горло, как делал это раньше, и задушить его, словно это каким-то образом дало бы ему ответы на все вопросы, которые ему постоянно отказывали. Единственное, что его останавливало, это сильная усталость и боль во всем теле, а кровать была невероятно удобной, так что он не смел вставать… Затем он вспомнил. «Ребенок. Я не могу… я не могу оставить ее там…» Он сел, но Ин-хо успокаивал его, прижимая обратно к подушкам. «Я обещал… я обещал Джун-хи…» «Я всё организую и доставлю её сюда, не волнуйтесь…» «Но почему?» — спросил Ги-хун в четвертый раз, голос его дрожал. Он схватил Ин-хо, отчаянно вцепившись в ткань его куртки, заставляя его остаться. Заставляя его ответить. «Зачем ты всё это делаешь?» — потребовал он. «Ты действительно думаешь, что моё спасение тебя оправдает, что это смоет с твоей книги все пятна крови? Что один человек по сравнению с тысячами людей, которых ты уже привёл к смерти? Чем я отличаюсь от них? Почему именно я? Почему?» Ин-хо просто смотрел на него в ответ, глаза Ги-хуна, полные отчаяния и гневных слез, расширились. Задумчиво взглянул на дрожащие руки Ги-хуна, сжимавшие его, а затем спокойно уложил обратно на кровать. Не говоря ни слова, он встал и отошел от кровати. « Инхо! Ответь мне!» Он этого не сделал. Он выходил, и хотя ему очень хотелось последовать за ним, Ги-хун не смог собраться с духом. «Я позабочусь о том, чтобы с ребёнком всё было в порядке. Даю слово», — наконец произнёс Ин-хо, и это были не те ответы, которые требовал от него Ги-хун. Он открыл дверь, повернувшись к нему спиной. «Пока что. Я советую тебе отдохнуть.» «Ин-хо—нет— нет!» Ги-хун наконец-то заставил себя встать с кровати — найдя в себе силы, несмотря на ужасную боль во всем теле, он споткнулся, словно новорожденный олененок. Он не успел остановить дверь, прежде чем она окончательно захлопнулась, и он рухнул на нее. Он бил кулаками по ней, кричал до хрипоты, слова выходили ручьем, воздух переставал поступать в легкие. Он едва смог доползти до кровати, смирившись с тем, что Ин-хо не вернется. Он рухнул на матрас, вцепившись в мягкие шелковистые простыни и прижавшись лицом к подушке, его худое тело дрожало и сотрясалось от безнадежных рыданий. Он приехал сюда в поисках ответов, это было всё, чего он хотел. Ответов на вопросы, которые мучили его с тех пор, как Чон-бэ был застрелен у него на глазах, с тех пор, как Ги-хун вернулся живым и лишь слегка раненым. Он хотел справедливости. Он хотел мести. На этом всё и закончилось . Ничего из этого он не получил. Всё, что он сделал, — это поменял один ад на другой. Оставшись с большим количеством вопросов, чем ответов, и в ловушке с Ин-хо — этим непонятным человеком, таким психически нездоровым, но в то же время таким нежным, словно он считал, что имеет право решать, жить Ги-хуну или умереть. Ин-хо пообещал ему, что к концу всего этого он узнает, кто он такой. Ги-хун этого не сделал. Он не знал, кто этот человек. И никогда не узнает. Он никогда не переставал спрашивать «почему».