Сердце на алтаре чужой войны

      Шум съёмочной площадки, обычно напоминающий растревоженный улей, сейчас отступает на второй план и превращается в глухой, незначительный гул.       Для Финна в этом хаосе существует лишь одна точка притяжения, один островок спокойствия. Он стоит в тени декораций, привалившись плечом к бутафорской стене, и смотрит.       Там, в ярком пятне софитов, стилисты трудятся над образом Ноа – лепят из него Уилла Байерса, однако в этот раз магия преображения работает совсем иначе: исчезает та нелепая стрижка, годами служившая поводом для шуток, и на замену ей появляются мягкие, небрежные волны.       Финн ловит себя на том, что не может отвести взгляд. Эта причёска открывает лицо, подчёркивает линию скул и делает образ Ноа более взрослым и завершённым.       Уголки его губ сами собой ползут вверх в лёгкой, едва заметной улыбке. Он беззастенчиво залипает. Просто стоит и смотрит, позволяя минутам утекать сквозь пальцы.       Взгляд невольно скользит ниже, очерчивая стройную фигуру. Ноа выглядит... складно. В нём чувствуется гармония линий, которой, как ему кажется, он лишён сам с рождения.       Финн опускает взгляд на свои руки, машинально обхватывая пальцами запястье. Тонкое. Слишком тонкое.       Всю жизнь он чувствует себя набором острых углов, выпирающих ключиц и бесконечных, нескладных конечностей.       Сколько он себя помнит, его тело всегда было общественным достоянием и предметом для пересудов. «У него анорексия», «он болен», «ему бы поесть» – все эти комментарии преследовали его годами, въедаясь в кожу, словно татуировки, которые невозможно свести.       Раньше это ранило. Он мог часами стоять перед зеркалом, пытаясь найти в отражении хоть намёк на привлекательность, но видеть там лишь скелет, обтянутый бледной кожей.       Сейчас – плевать.       Стадия принятия уже пройдена.       Финн знает: его лицо любят камеры. Его печатают на глянцевых обложках, его считают иконой стиля, им восхищаются миллионы. Но это всё пустое. Показное. Продажное. Фальшивое. Для реальной жизни и телесной близости он непригоден. Слишком уж костлявый, чтобы кого-то согреть. Слишком угловатый, чтобы хотеть.       Воспоминания о бывшей девушке и её измене уже не вызывают в нём прежней боли. Если ему предпочли кого-то другого, кого-то более «телесного», значит, так тому и быть. Финн давно решил для себя, что секс переоценён. Ему куда важнее то, что внутри. Духовная близость, разговоры до рассвета, понимание без слов – вот его стихия. Тело – это просто оболочка, а его оболочка, по его же мнению, бракованная.       Правда, глядя сейчас на Ноа, его философия даёт небольшую трещину.       Ноа красив. Красив той понятной, осязаемой красотой, которую невозможно игнорировать. Девушки потеряли лучшего солдата, думает Финн с горьковатой иронией. Ноа привлекателен с любого ракурса: и профиль, и разворот плеч, и то, как уверенно он держится перед камерами.       Единственное, в чём он уступает – это рост. Ноа заметно ниже, и Финн, осознавая это в очередной раз, чувствует странный прилив тепла в груди. Ему нравится эта деталь. Она кажется ему бесконечно милой.       Он вспоминает их объятия. То, как удобно Ноа помещается в его руках, как его макушка идеально оказывается где-то на уровне его подбородка. И в этом нет ничего сексуального, убеждает он себя. Просто геометрия тел, которые, вопреки всему, подходят друг другу, как детальки пазла.       Ноа смеётся над чем-то, что говорит стилист, и откидывает голову назад. Волны волос слегка подрагивают. Финн продолжает смотреть, чувствуя, как внутри, под слоем комплексов и смирения, разливается щемящая нежность. Он, может, и считает себя недостойным физической близости с красивыми людьми, но право любоваться ими у него пока что ещё есть.       Странное наваждение спадает, когда боковым зрением он улавливает движение у входа в павильон. Сначала он думает, что обознался. Но эту хаотичную, почти электрическую энергию невозможно спутать ни с чем.       Джек Дилан Грейзер.             Ноги срабатывают раньше головы. Финн отклеивается от стены и движется ему навстречу почти на инстинктах, ведомый той самой иррациональной тягой, которая годами жила в нём, словно дремлющий вирус. Джек всегда был для него светом, пока он сам – глупым мотыльком, готовым лететь навстречу, даже зная, что обожжёт себе все крылья.       Когда-то они были неразделимы. Словно сиамские близнецы, сросшиеся если не телами, то душами. У них был один мозг на двоих, одно извращённое чувство юмора, понятное только им двоим – шутки людей с лоботомией, как они любили это называть. Они слушали одну музыку, смотрели одни фильмы, даже книги “читали” одни и те же, чаще просто притворяясь умнее других.       Финн видел в Джеке своё зеркальное отражение, только более яркое и живое.       Их разрыв в прошлом стал для Финна почти сродни ампутации без наркоза.       Джек тогда сказал, что им нужно прекратить общение на камеру, чтобы заткнуть рты шипперам. Финн смолчал. Проглотил обиду. Дал добро, потому что хотел быть понимающим другом. Но время шло, Джек всё больше сближался с Джейденом, их совместные фото заполоняли интернет, а их шипперы изощрялись с удвоенной силой, но Джека это мало волновало. С Джейденом можно было целоваться в губы для сторис, с Джейденом можно было открыто проводить время все выходные. А Финна он вычеркнул из своей жизни и за меньшее.       Он вдруг понимает, пока сокращает расстояние между ними, что дело вовсе не в фанатах. Дело в нём. Джек просто захотел уйти. Финн не был никогда достаточно важен для него, чтобы хотеть сохранить с ним дружбу. Джек просто выставил его за дверь, как надоевшего гостя, не спросив даже, хочет ли он уходить. Точно так же, как Элси. Для неё он тоже был лишь декорацией, удобным фоном, чьи чувства не имеют веса. Ему изменили, его бросили, и никто даже не подумал извиниться.       — Какими судьбами? — голос Финна звучит хрипло, но ровно. Годы в актёрстве научили держать лицо, даже когда внутри полный раздрай.       Джек вздрагивает, оборачиваясь. Он выглядит странно. Дёрганый, нервный, его взгляд бегает по площадке, словно в поисках кого-то конкретного, сканируя пространство поверх плеча Финна.       — О, Финн! — Джек натягивает улыбку, но глаза остаются тревожными. — Да так... пришёл навестить тебя. Давно не виделись.       У Финна перехватывает дыхание. Шок настолько сильный, что маска безразличия на мгновение трескается. Навестить его? После месяцев тишины? После того, как он игнорировал все его сообщения?       Заметив его выражение лица, Джек смеётся – громко, немного наигранно – и панибратски хлопает Финна по плечу.       — Ты чего так вылупился? — усмехается Грейзер. — Как будто призрака увидел. Мы же лучшие друзья, чувак, или как?       Финну хочется расхохотаться ему прямо в лицо. Горьким, злым смехом.       Боль пронзает грудную клетку, острая и внезапная, словно этот хлопок по плечу вогнал ему гвоздь прямо в сердце. Лучшие друзья. Как же легко у Джека это вылетает изо рта. Как просто он жонглирует словами, не задумываясь даже, как сильно они могут ранить. Он назвал их лучшими друзьями так же буднично, как и оборвал однажды их общение, перечеркнув их общее прошлое так, будто и не было тех дней никогда.       Для Джека это ничего не стоит. Сегодня друзья, завтра незнакомцы, послезавтра снова “лучшие” друзья. Финн для него – удобная игрушка, которую можно достать с полки, когда стало скучно, и зашвырнуть обратно в пыльный угол, когда появится кто-то поинтереснее. Например, Джейден.       Финн чувствует, как предательски щиплет в уголках глаз. Он столько лет ставил этого человека на пьедестал. Боготворил его. Доверил ему всё самое сокровенное, подпустил ближе, чем кого-либо, но в итоге оказался беспощадно им предан. Он не заслужил даже честного разговора. Только эту лицемерную ложь.       — Да... — выдавливает из себя Финн, чувствуя вкус пепла на языке. — Лучшие друзья. Конечно. Как такое забудешь.       Он смотрит на Джека и видит не того родного человека, с которым они когда-то были одним целым, а незнакомца, который топчется на его чувствах в грязной обуви, даже не замечая этого. Смешно. Просто смешно. Финн стоит, сжимая кулаки в карманах так сильно, что ногти впиваются в ладони, и изо всех сил старается не моргнуть, чтобы непрошенная слеза не скатилась по щеке. Он не даст Джеку увидеть, как сильно тот его сломал. Нет.       Мир вокруг начинает медленно крениться, теряя чёткие очертания. Каждая новая фраза Джека, каждая его дежурная шутка, над которой Финн когда-то смеялся бы до колик, теперь отдаётся в ушах резким, неприятным скрежетом. Это не смешно. Это больно. Это почти физически невыносимо – стоять здесь и делать вид, что всё в порядке, пока внутри всё выжжено дотла.       Финн чувствует себя жалко. Никчёмно. Он ощущает себя использованной, грязной половой тряпкой, о которую вытерли ноги и бросили в углу, а теперь решили проверить, не сгодится ли она ещё на что-нибудь.       Его мутит. К горлу подкатывает горький ком тошноты, а в висках начинает стучать тяжёлый, размеренный молот. Воздуха катастрофически не хватает. Финн пытается сделать глубокий вдох, но грудную клетку словно сковали железные обручи.       Джек даже не смотрит на него. Стоя в полушаге, называя его «лучшим другом», он продолжает рыскать глазами по площадке, полностью игнорируя то, как бледнеет Финн, как дрожат его пальцы. Это настолько абсурдно, что Финну хочется сорваться на истерический хохот. Тысячи фанатов ловят каждый его вздох, а человек, которого он некогда боготворил, не видит, что он сейчас упадет в обморок прямо у его ног.       Он зажмуривается, пытаясь удержать равновесие, когда вдруг ощущает мягкое, осторожное прикосновение. Тепло чужих ладоней ложится на его предплечья, и он резко распахивает глаза, оборачиваясь.       Перед ним стоит Ноа.       В его больших глазах, обрамлённых густыми ресницами, плещется не просто тревога – там настоящий, нескрытый ужас, смешанный с такой глубокой жалостью, что Финну на секунду становится неловко.       — Финн? Господи, Финн, что с тобой? — голос Ноа звучит приглушённо, но в нём слишком много искреннего надрыва. — Тебе плохо? Дыши, слышишь? Просто дыши.       Ноа действует удивительно деликатно: он касается лба Финна тыльной стороной ладони, проверяя температуру, а затем мягко берёт его за руки, согревая своими пальцами. В каждом его движении – трепет, который Финн ощущает почти физически.       — Пойдём, тебе нужно присесть, я сейчас принесу воды, — уговаривает Ноа, не выпуская его рук из своих, словно боясь, что Финн рассыплется, если его отпустить.       В этот момент в голове Финна вспыхивает горькая, ядовитая мысль: Ноа заметил его состояние издалека, в то время как Джек, даже стоя вплотную, не заметил ничего.       Финн невольно переводит взгляд на бывшего друга и замирает.       Джек больше никого не ищет. Он нашёл. Его взгляд, наконец, замер, но не на Финне. Он намертво приклеился к Ноа. И в этом взгляде нет ни капли той нежности, с которой Ноа смотрит на Финна. Там горит лишь дикий, голодный огонь. Азарт хищника, увидевшего заманчивую цель.       Финн чувствует, как внутри всё окончательно каменеет. Картинка складывается мгновенно, с пугающей математической точностью. Ноа сделал каминг-аут. Ноа внешне – почти зеркальное отражение Джейдена, которого Джек жаждет, но никак не может заполучить.       Джек пришёл сюда не к “лучшему другу”. Он пришёл за заменой. За красивой, доступной версией своей недосягаемой мечты. Он хочет использовать Ноа, чтобы удовлетворить свои грязные, животные потребности, прикрываясь старой дружбой как ширмой.       Это так мерзко, так предсказуемо и так в стиле Джека, что Финн находит в себе силы лишь на слабую, кривую усмешку.       — «Ну и засранец же ты, родной», — проносится у него в мыслях.       Финн чуть крепче сжимает пальцы Ноа, чувствуя, как реальный мир возвращается через это мягкое тепло. Он не позволит.       — О, Ноа! — голос Джека звучит звонко, в нём пульсирует предвкушение, которое Финн чувствует кожей. — Рад тебя видеть, чувак. Забавное совпадение, я тут как раз...       Джек делает шаг вперёд, практически оттесняя Финна плечом, словно тот лишь досадная помеха на пути к его цели. Он даже не смотрит на него, когда заводит разговор с Ноа так непринужденно, будто Финн не стоит здесь же, задыхаясь от невидимой пыли, что забила ему лёгкие.       Это игнорирование настолько полное, настолько абсолютное и жестокое, что реальность вокруг Финна начинает расслаиваться. Шок парализует. В голове Финна пульсирует одна-единственная мысль: «Меня нет. Для него меня просто не существует». Колени, и без того слабые, окончательно превращаются в вату. Вес собственного тела становится неподъёмным, и Финн начинает оседать, чувствуя, как пол уходит из-под ног.       Но падения не случается.       Крепкие, уверенные руки подхватывают его мгновенно. Ноа реагирует с быстротой, которую трудно ожидать от его хрупкого с виду телосложения. Он прижимает Финна к себе, буквально впечатывая его в свою грудь, становясь единственной точкой опоры в его безвозвратно рухнувшем мире.       И тогда Финн слышит другой голос Ноа. Не тот мягкий и трепетный, к которому он привык, а совершенно иной, будто чужой.       — Какого чёрта ты творишь, Джек?! — голос Ноа вибрирует от ярости, он звучит низко и опасно, как рычание зверя, вставшего на защиту своей территории. — Ты что, ослеп? Ты не видишь, в каком он состоянии? Что с тобой не так?!       Финн чувствует, как вздрагивает грудная клетка Ноа. Его взгляд, теперь острый, как лезвие, вонзается в Джека.       — Убирайся с дороги, — отсекает Ноа, не давая Грейзеру вставить ни слова. — Ты ведёшь себя как придурок. Ему плохо, ему нужны медики, а ты этого даже не видишь!       Тишина, воцарившаяся после этого выпада, кажется оглушительной. Джек замирает. Эйфория охотника слетает с него, обнажая растерянность. Он наконец переводит взгляд на Финна, и тот, сквозь пелену в глазах, видит, как в зрачках Джека что-то меняется. Там вспыхивает запоздалое, острое, как осколок стекла, сожаление. Настоящее беспокойство искажает его лицо.       — Финн... — Джек делает порывистое движение вперёд, протягивая руку, чтобы перехватить его, помочь, коснуться.       Но Финн сжимается. Это происходит непроизвольно – инстинктивная реакция тела на угрозу. Он почти физически вжимается в Ноа, пряча лицо у него на плече, лишь бы не чувствовать на себе пальцев Джека. И тот замирает, будто понимает всё, что сейчас творится у него в голове. Будто снова обретает способность понимать его без слов, как это было всегда.       Ноа не даёт ему второго шанса.       — Не трогай его, — бросает он, разворачиваясь вместе с Финном, продолжая удерживать его за талию.       Он уводит его прочь. И как только они оказываются в тени, подальше от глаз Джека и любопытного стаффа, голос Ноа снова меняется. Он становится патокой, целебным бальзамом, который медленно склеивает разбитое сердце Финна.       — Всё хорошо, Финн... слышишь? Дыши со мной. Ты просто очень устал, это всё съёмки, это всё тяжёлый день... — Ноа говорит тихо, почти в самое ухо, и его дыхание щекочет кожу. — Я сейчас отведу тебя в трейлер. Я принесу тебе воды, я достану что-нибудь поесть, обещаю. Я накрою тебя самым мягким одеялом, и никто, слышишь, никто тебя не побеспокоит. Я поговорю с братьями, они всё поймут.       Финн закрывает глаза, позволяя Ноа вести себя. В этом движении, в этом обволакивающем тепле и заботе, он впервые за долгое время чувствует, что он – не декорация. Он – человек.       Мягкий, приглушённый свет трейлера обволакивает их, создавая иллюзию безопасности. Ноа суетится рядом – бесшумно, почти невесомо. Он набрасывает на плечи Финна тяжёлое шерстяное одеяло, ставит на столик стакан воды и замирает напротив, не решаясь подойти слишком близко, словно боясь спугнуть ту хрупкую тишину, что воцарилась между ними.       Финн молчит. Он сидит, сгорбившись, и смотрит в одну точку, чувствуя, как внутри него медленно оседает пыль после сокрушительного обвала.       Ему хочется заговорить, но слова кажутся слишком тяжёлыми, слишком острыми. Он вспоминает их детство. Тогда они были как два магнита, чья тяга была неоспоримой и пугающей. Ноа всегда был для него кем-то особенным – слишком красивым, слишком чутким, слишком настоящим. Эта глубина пугала маленького Финна. С Джеком всё было проще. С Джеком было легко скользить по поверхности, смеяться над глупостями и не заглядывать в бездну собственных чувств.       И Финн сделал выбор.       Он годами строил стену между собой и Ноа. Он видел, как тот раз за разом пытался до него достучаться, как искал его взгляда, как нуждался в нём. Финн помнит каждый раз, когда отвечал холодом на его тепло, когда закрывал дверь перед самым носом, оставляя его там, снаружи, совсем одного.       Теперь, сидя здесь, Финн чувствует себя азартным игроком, который поставил всё своё состояние на ложную карту и в итоге проиграл всё до последнего цента.       Джек, ради которого он жертвовал близостью с Ноа, выставил его за дверь.       А Ноа...       Ноа всё это время стоял у той закрытой двери. Не ушёл. Не затаил обиду. Не начал играть в ответное равнодушие.       Финн поднимает взгляд и встречается с глазами Ноа. В них нет торжества. Нет того самого «я же говорил». В них лишь бесконечное, прозрачное сочувствие и – что самое больное – прощение. Ноа прощает его за годы игнорирования и снова протягивает руку, готовясь принять Финна любым: разбитым, костлявым, нелепым.       Финну хочется выцарапать себе глаза, лишь бы не видеть этого милосердия. Он чувствует себя чудовищем, злым и жестоким ребёнком, который сломал прекрасную игрушку просто потому, что не знал, что с ней делать и как с ней играть.       Особенно сейчас, когда все маски сорваны.       Каминг-аут Ноа лишил Финна последнего убежища – возможности притворяться слепым. Он всегда чувствовал эти тихие, обожающие взгляды, но в тишине умалчивания было легче дышать. Теперь же очевидность чувств Ноа давит на него бетонной плитой.       — Финн? — тихо зовёт Ноа. И в этом шёпоте столько трепета и невысказанных слов, что у Финна перехватывает дыхание.       Ноа хочет подойти. Хочет коснуться, хочет забрать его боль себе. И Финн всё это прекрасно осознаёт. Но лишь плотнее кутается в одеяло, инстинктивно сжимаясь. Да. Он трус. И он признаёт это. Финн уже так глубоко разочаровался в себе и в самой идее любви, что любая нежность кажется ему угрозой. После измены Элси, после жестокого безразличия Джека, Финн больше не верит, что он пригоден для чего-то, кроме одиночества. Он смотрит на свои худые колени под одеялом и думает: «Зачем я тебе? Посмотри на меня. Я самый непривлекательный чувак в мире. Я не смогу дать тебе того, что ты заслуживаешь».       Ему страшно снова стать уязвимым. Страшно поверить, что кто-то может хотеть его не за красивое лицо, а за эту израненную, угловатую душу. Ему кажется, что любой, кто подойдёт слишком близко, в конце концов увидит его настоящего и уйдёт, оставив после себя ещё одну незаживающую рану.       — Тебе нужно поспать, — мягко говорит Ноа, отступая на шаг, давая ему пространство, которое Финн так отчаянно и глупо защищает. — Я буду поблизости. Если тебе что-то понадобится... просто позови.       Финн провожает его взглядом, и сердце болезненно сжимается. Ему хочется крикнуть «останься», хочется вцепиться в его ладонь и никогда не отпускать. Но он молчит. Одиночество кажется ему единственным честным спутником. Оно не предаст, не изменит и не заставит сомневаться в собственной ценности.       Он закрывает глаза, слушая, как тихо закрывается дверь, и впервые за долгое время позволяет одной-единственной слезе скатиться по щеке.       Тишина трейлера кажется ему почти осязаемой, тяжёлой, как пыльный бархат театрального занавеса. Финн лежит на узком диване, не снимая одеяла, и слушает собственное дыхание. В голове, словно зацикленная пленка, прокручиваются кадры из прошлого.       Ноа.       Всегда Ноа.       Он вспоминает сотни моментов, когда намеренно обдавал его холодом. Как игнорировал все его сообщения, как сухо отвечал на его восторженные рассказы, как выбирал всё время Джека и оставлял Ноа стоять в тени с этой его вечно преданной улыбкой, которая никогда не тускнела.       Ноа никогда не держал зла. Он был единственной константой в жизни Финна, тем, кто возводил его на пьедестал, даже когда Финн сам пытался с этого пьедестала спрыгнуть.       Финн боится этого обожания. Оно кажется ему хрупким стеклянным шаром, который разобьётся в дребезги, стоит Ноа подойти чуть ближе. Джек тоже когда-то смотрел на него с любовью. И Элси. Но они оба ушли, оставив после себя лишь выжженную землю и уверенность в собственной никчёмности.       — «Может, меня можно любить только на расстоянии?» — эта мысль жалит, как мелкое насекомое.       Финн решает: он не даст Ноа шанса. Никогда. Это эгоистично, это жестоко – заставлять человека томиться в неопределённости, питать его надеждами на воздушные замки, которые никогда не станут реальностью. Но для Финна это единственный способ сохранить Ноа рядом.       Если Ноа никогда его не получит, то он никогда и не разочаруется в нём. Он будет продолжать идеализировать его, видеть в нём только всё самое лучшее и мечтать о нём бессонными ночами.       Финн хочет быть для него недосягаемой звездой, а не сломанным человеком из плоти и костей. Пусть страдает. Пусть мучается. Зато никуда не уйдет. Никогда.       Из этого кокона мрачных размышлений его вырывают голоса за тонкой дверью трейлера.       — Я действительно облажался, Ноа. Я просто... я не знал, как подступиться, — это голос Джека. В нём столько фальшивой искренности, столько вкрадчивой нежности, что Финна едва не выворачивает.       Он знает этот тон. Он знает это лезвие ножа, которое Джек так умело прячет за спиной. Джек говорит о съёмках, о давлении фанатов, о том, как он «запутался» и как сильно скучает по их с Финном связи.       Он вешает Ноа лапшу на уши, обещая провести здесь целую неделю, чтобы «поддержать друга».       — Мне нужна твоя помощь, — шепчет Джек, и Финн почти видит, как тот заглядывает Ноа в глаза. — Ты ведь знаешь его лучше всех. Помоги мне вернуть его.       Финн замирает, и на его бледном лице расцветает странная, ядовитая усмешка. Этот идиот. Этот чёртов Джек Дилан Грейзер.       Он действительно думает, что Финн не видит его насквозь? Джек пришёл не за другом. Он пришел за Ноа. За этим телом, которое так напоминает ему Джейдена, за этой новой игрушкой, которую он хочет подчинить себе. И использует их разрушенную дружбу, чтобы залезть к Ноа в штаны.       Но самое забавное даже не это.       Финн чувствует, как по телу разливается густое, сладкое чувство превосходства. Джек, этот чёртов мастер соблазнения, привыкший получать всегда своё, сейчас пытается очаровать того, кто уже безнадежно, до дрожи в коленях влюблён.       Джек метит в цель, которая уже занята.       Впервые за долгое время Финн чувствует себя по-настоящему ценным. Значимым. Какая-то тёмная, почти маниакальная гордость расправляет плечи внутри него. Джек хочет Ноа. Но Ноа хочет только его. Какая прекрасная ирония.       Финн прикрывает глаза, слушая, как Ноа что-то мягко отвечает Джеку. Он чувствует себя коллекционером, у которого в руках оказался редчайший бриллиант, за которым охотится весь мир, но который принадлежит только ему. И пусть он никогда не достанет его из витрины, пусть никогда не прикоснется к нему – осознание того, что он владеет тем, чего так жаждет Джек, даёт ему силы дышать и жить счастливо дальше.       — «Удачи, родной», — думает Финн, упиваясь своей маленькой победой. — «Попробуй отнять у меня то, что само просится ко мне в руки».       Тихий щелчок дверного замка разрезает вязкий воздух площадки, как скальпель. Финн делает шаг на ступени трейлера, щурясь от резкого дневного света, и замирает.       Картина перед ним заслуживает отдельного кадра в кино, но в реальности она бьёт наотмашь.       Джек стоит совсем близко к Ноа – слишком близко для того, кто «просто пришел навестить друга». Его пальцы плотно и уверенно обхватывают ладонь Ноа, фиксируя её в своей, словно заявляя права собственности.       Но стоит Ноа услышать скрип двери, стоит ему увидеть Финна – бледного, растрёпанного, завёрнутого в одеяло – как его реакция становится почти конвульсивной. Он буквально вырывает свою руку из хватки Джека и бросается к нему, преодолевая расстояние между ними в два широких шага.       — Финн! Почему ты встал? Тебе всё ещё плохо? — голос Ноа дрожит от искреннего, не замутненного ничем эгоистичным беспокойства.       Он касается плеча Финна, заглядывает в глаза, ищет признаки слабости, готовый в любой момент снова подхватить, унести, спрятать. И в этот момент Финн чувствует, как по венам вместо крови разливается сладкий, тягучий нектар. Его эго, избитое и израненное предательствами, вдруг расправляет плечи с новой силой.       Он не успевает – а вернее, даже не пытается – скрыть торжествующую ухмылку.       Джек, оставшийся стоять с пустой, протянутой в никуда рукой, фыркает. Он закатывает глаза, всем своим видом показывая напускное пренебрежение, но Финн видит вспышку чистой, неприкрытой злости в его зрачках. Грейзер проиграл. Хищник остался без добычи, потому что добыча сбежала у него прямо из-под носа.       Финн медленно переводит взгляд на Ноа, который продолжает сыпать вопросами: «Принести воды? Или ты хочешь чай? Тебе не холодно? Финн?»       Это почти смешно. Финн всю жизнь относился к преданности Ноа с лёгким оттенком снисхождения. Он привык, что Ноа всегда где-то рядом, в зоне доступа. Он знает, что этот парень лайкает все его посты через секунду после публикации, что тот выучил тексты всех песен The Calpurnia и Aubrey Highway наизусть и ловит каждое его слово в интервью с открытым ртом. Это уже данность, фоновой шум, на который Финн смотрит обычно свысока. Но теперь...       Теперь его преданность — это заряженное ружьё в руках Финна.       Финн чувствует себя королем на пепелище. Джек поступил с ним как последняя свинья, выкинул его, как ненужный хлам, и Финну нечего было ему противопоставить. До этого момента.       Сейчас он понимает: его «выигрышное положение» – это любовь Ноа. Та самая безусловная, глупая, фанатичная любовь, которую он столько лет игнорировал.       Он кладёт руку на ладонь Ноа, которая всё ещё покоится на его плече, и чувствует, как тот вздрагивает от этого редкого жеста.       — Всё хорошо, Ноа, — произносит Финн, и его голос звучит непривычно мягко, бархатисто. Он смотрит прямо на Джека, поверх плеча Ноа. — Просто побудь со мной. Мне не нужен никто другой. Только ты один.       Это точка. Финальный аккорд в их с Джеком затянувшейся симфонии боли.       Джек застывает, его лицо на мгновение кривится, словно от зубной боли. Он понимает всё без слов. Финн не просто отвергает его помощь – он использует его собственную цель, чтобы унизить его. Он забирает себе то, что Джек так жадно пытался получить.       Финн упивается этой властью. Он знает, что Ноа будет строить воздушные замки из этого мимолетного касания. Знает, что Ноа будет идеализировать его ещё сильнее. И пусть. Сейчас это не важно. Сейчас важно только то, что Джек Дилан Грейзер уничтожен. Поставлен на место. И вычеркнут из жизни окончательно.       Финн позволяет Ноа увести себя обратно в трейлер. Он ни разу не оглядывается. Ему не нужно смотреть на проигрыш Джека – он и так чувствует вкус победы на губах.