Инспектор

Утро началось не с кофе, а с падения. Попытка выключить будильник, который орал так, словно объявлял воздушную тревогу, закончилась тем, что он запутался в одеяле и с грохотом рухнул на пол. — Отличное начало, — пробормотал он в ворс ковра, не спеша вставать. — Гравитация — бессердечная ты сволочь. Телефон на тумбочке затих на секунду, чтобы тут же взорваться новой трелью. Он знал, кто это. Только один человек в мире имел наглость звонить в такую рань в его законный выходной и игнорировать тот факт, что он, вообще-то, планировал спать до обеда. Он нащупал трубку рукой, не поднимая головы. — Если ты скажешь, что Землю захватили инопланетяне, я отвечу: «Пусть забирают», и повешу трубку. — Инопланетяне побрезговали бы твоим бардаком, — раздался в ответ родной, насмешливый голос. — Я звоню убедиться, что ты помнишь, какой сегодня день. Или ты снова забыл, и мне придется напоминать тебе, что у тебя есть семья? Он перевернулся на спину, глядя в потолок, где одинокая муха нарезала круги. — Я помню. День, когда ты решила, что твоя жизнь слишком спокойная, и завела себе маленького кричащего босса. — Ей три месяца, придурок. И она не кричит, она... так разговаривает. Так когда ты соизволишь явиться? Муж уже делает ставки. Он говорит, ты не приедешь, потому что боишься менять подгузники. — Я не боюсь подгузников. Я боюсь того, что внутри них. Это биологическое оружие, сестренка. — Ты невыносим. Просто признай, что ты увиливаешь. Ты видел её только на фото. Она, между прочим, улыбается точно как ты — криво и с подозрением. Он улыбнулся, хотя она не могла этого видеть. В груди разлилось тепло. С тех пор как не стало родителей, они остались вдвоем против всего мира. Он, старший брат-раздолбай, который прятал свою заботу за дурацкими шутками, и она — та, ради которой он был готов перегрызть глотку любому. — Я приеду, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Обещаю. Разберусь с парой дел, куплю что-нибудь, что не является биологическим оружием, и приеду. Жди к ужину. — Смотри мне. Если опоздаешь, я скормлю твою порцию мужу. А ты знаешь, он ест за троих. — Жестоко. Всё, отбой. Люблю тебя, мелочь. Он нажал отбой и наконец встал. В квартире было пусто, но этот звонок заполнил её жизнью. Вечерний город встретил его прохладой и мириадами огней. Он шел по улице, засунув руки в карманы кожаной куртки, и чувствовал себя на удивление умиротворенным. В нагрудном кармане лежал маленький бархатный мешочек с серебряной цепочкой. В другой руке он сжимал нелепый букет цветов, завернутый в крафтовую бумагу. Он остановился на перекрестке, пропуская поток машин, и посмотрел на часы. Опаздывает. Как всегда. Это была его суперспособность — появляться ровно тогда, когда все уже начали злиться, но еще не успели обидеться всерьез. Высотка, где жила сестра с семьей, возвышалась над районом, как маяк. Он нашел глазами нужные окна на двенадцатом этаже. Свет горел теплым, желтым пятном. Там было уютно. Там пахло едой, там смеялись, там его ждали. — Ну, держись, племяшка, — хмыкнул он себе под нос. — Дядя идет учить тебя плохому. Он перешел дорогу, насвистывая какой-то прилипчивый мотивчик. Оставалось пройти всего ничего — мимо припаркованного у банка инкассаторского броневика, свернуть к подъезду, набрать код... Он поравнялся с тяжелой, бронированной машиной. В голове мелькнула совершенно дурацкая мысль: «Интересно, они тоже опаздывают к ужину?» Мысль оборвалась. Вспышка была ярче солнца. Она стерла мир, стерла звуки, стерла его самого. Взрывной волной его не отбросило — его сломало. Впечатало в бетонный забор, как тряпичную куклу, выбивая дух, сознание и жизнь. Сначала была тишина. Ватная, звенящая тишина. Потом вернулся звук — страшный, раздирающий уши вой сирен, крики, треск огня. Он открыл глаза. Или ему показалось, что открыл. Небо кружилось. Или это кружился асфальт? Он попытался вдохнуть, но в груди что-то булькнуло, и рот наполнился горячим металлическим привкусом. «Вставай», — скомандовал он себе. — «Ты же обещал». Он дернулся, пытаясь опереться на руки. Боли не было. Был только холод. Странный, пробирающий до костей холод ниже пояса. Он скосил глаза вниз и тут же пожалел об этом. Ног не было. Вместо них было месиво из камней, металла и того, что раньше было им. — Ох... ты ж... — прохрипел он, выплевывая кровь. Шутить не получалось. Даже сарказм, его верный щит, рассыпался в прах перед лицом такой реальности. Он лежал в грязи, в пятидесяти метрах от подъезда. Бархатный мешочек выпал из кармана и валялся рядом, блестя в свете пожара. Он с трудом поднял голову. Шея хрустнула, отдаваясь вспышкой боли, но он заставил себя смотреть. Не на горящую машину. Не на бегущих людей. На окна. Двенадцатый этаж. Свет горел. Окна были целы. Взрыв ушел в сторону улицы. Они живы. Они там, пьют чай, может быть, она ворчит, глядя на часы. Они в порядке. Из глаз брызнули слезы, смешиваясь с гарью на лице. Это были слезы не от боли. От облегчения. И от дикой, невыносимой тоски. Он так и не дошел. Он так и не увидел ту, у которой улыбка «как у него». — Эй... — попытался позвать он помощь, но голос был слабее шелеста листьев. — Я тут... я почти... Сознание начало меркнуть. Темнота подступала с краев зрения, мягкая, манящая. Она обещала, что боль уйдет. Что станет легко. Но он не мог уйти просто так. Он должен был убедиться. Еще секунду. Он впился взглядом в светящийся прямоугольник окна. Ему казалось, он видит тень. Женский силуэт с чем-то маленьким на руках. Подошла к окну? Смотрит на пожар? Не смотри вниз. Не надо. Не смотри на то, что осталось от твоего брата. Его рука, дрожащая, окровавленная, потянулась к этому свету. Пальцы скребли асфальт, словно он мог подтянуться, проползти эти метры, подняться на лифте и сказать: «Привет, я просто немного испачкался». — Еще... — выдохнул он, чувствуя, как сердце делает последние, натужные удары. — Еще немного... Сил не осталось. Холод добрался до груди, сковывая легкие. Он знал, что это конец. Его история, полная дурацких шуток, одиночества, заканчивается здесь, на тротуаре. Но она... её история продолжается. И история её дочери. Он справился. В каком-то смысле, он всё-таки их защитил. Просто тем, что не дошел. Если бы он был там на минуту раньше... Улыбка — слабая, едва заметная, но настоящая — коснулась его губ. Глаза стекленели, но в них застыл тот самый теплый свет окна. — Живи счастливо... — мысль угасала, превращаясь в последнее, самое важное слово, которое он не успел сказать вслух. — ...Марина. Тьма сомкнулась. Рука бессильно упала на асфальт, так и не дотянувшись до подарка.