Своеобразная тренировка

      Антон прильнул к прохладной струе питьевого фонтанчика, будто вода могла смыть всю сегодняшнюю досаду. Глотки были горькими, несмотря на нейтральный вкус. Он пил, чтобы занять себя, чтобы просто не стоять посреди раздевалки, придавленный собственным провалом. Звук гулких шагов, скрип открывающихся шкафчиков, смех и гулкие обсуждения только что закончившейся тренировки — всё это обтекало его, не задевая. Он ждал, когда все уйдут, когда наконец наступит эта тишина.       Он провел ладонью по голове, взъерошивая непослушные кудрявые волосы. Взгляд его был прикован к широкой двери, ведущей на лёд. А из раздевалки, уже в обычной обуви, поочередно выходили парни. Кто-то кивнул ему, кто-то прошел мимо, не заметив. Он снова проебался. Снова. Казалось, это слово пульсировало у него в висках в такт уходящему адреналину. Пропущенные пасы, неуклюжие развороты, шайба, будто нарочно уворачивающаяся от его клюшки… Каждый неудачный момент он ловил на себе строгий, холодный взгляд Арсения. Попов был недоволен. Очень. Его крики: «Шевелись!», «Голову включи!», «Ты что, слепой, шайбу не видишь?» — резали воздух острее лезвий коньков.       Хоккей — не абы кабы спорт. Арсений повторял это постоянно, настойчиво, как мантру. Здесь нет места слабости, рассеянности, «не тем дням». И да, они встречаются. Тайно, осторожно, иногда Антон украденными вечерами остается в квартире Арсения, где пахнет кофе и приятным одеколоном, а не потом и льдом. Но эти их личные, нежные моменты оставались за стенами спорткомплекса. На льду Арсений Попов был только тренером. Жестким, требовательным, беспристрастным. И он не жалел Антона, никаких послаблений, никакого особого взгляда. Порой Шастуну казалось, что Арсений даже суровее к нему, чем к остальным, будто доказывая всем — и в первую очередь самому Антону, — что здесь нет места фаворитизму. Видел ли Арсений, что у парня туго и гибло? Видел, конечно. Но его ответом были лишь удвоенные нагрузки и сдержанное, но оттого еще более обжигающее разочарование в глазах.       И вот, спустя минут пятнадцать, гулкая тишина, наконец, опустилась на раздевалку. Антон даже не удосужился переодеться. Скинув с мокрых носков тяжелые коньки, быстро сняв сами носки, он просто сунул ноги в старые потрепанные кроссовки на шнурках, которые даже не стал завязывать. Спортивная форма холодно прилипала к телу. Он вышел в коридор и медленно пошел к тренерской. Каждый шаг отдавался глухим стуком в его собственной голове.       Дверь в кабинет Попова была приоткрыта. Антон постучал костяшками пальцев и вошел, не дожидаясь ответа. Арсений сидел за своим заваленным бумагами столом, склонившись над каким-то отчетом. Свет настольной лампы выхватывал его профиль, напряженные скулы, тень от длинных ресниц. Он что-то заполнял, двигая рукой быстрыми, четкими движениями. Но краем глаза он уловил движение в дверном проеме и сразу же отложил ручку в сторону, отодвинул бумаги. Всё его внимание теперь было сфокусировано на Антоне, и от этого сосредоточенного внимания стало еще более не по себе.       — Ну? — голос Арсения был ровным, без эмоций. — Что с тобой сегодня такое, Антон? Объясни.       Парень стоял, опустив голову, разглядывая развязанные шнурки своих кроссовок.       — Я не мог, — тихо выдохнул он, и слова прозвучали жалко, глупо, даже в его собственных ушах.       — Не мог? — Арсений откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Тебе восемнадцать лет, Антон. Голова должна быть на плечах. Зачем ты вообще пошел в этот спорт, если не можешь? Если не готов выкладываться каждый раз, выходя на лед? Здесь нет «не мог». Есть «не сделал» и «надо стараться лучше».       Упрек, знакомый до боли, впивался в самое сердце. Антон поднял глаза. Взгляд Арсения был прямым, неумолимым.       — Мне нравится этот спорт, — проговорил зеленоглазый, и в голосе его прорвалась затхлая, копившаяся весь вечер досада. — Просто сегодня… сегодня всё наперекосяк. Не тот день.       Арсений долго смотрел на него, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он тихо вздохнул, и что-то в его осанке смягчилось, напряжение в плечах немного спало. Он провел рукой по лицу.       — Не переоделся, — констатировал Попов, и в его голосе появились первые, едва уловимые нотки чего-то другого. — Значит, силы еще есть.       Он поднялся из-за стола, подошел ближе. От него пахло мятной жевательной резинкой и одеколоном от рубашки — запахи, так не похожие на его «рабочий» аромат.       — Раз уж ты здесь, и раз уж форма на тебе… Можем немного отработать те упражнения, на которых зажал, — он сделал паузу, изучая лицо парня. — Сильно устал?       Антон покачал головой, чувствуя, как по жилам снова разливается не то чтобы азарт, а скорее решимость. Возможность всё исправить. Прямо сейчас. Не завтра, не на следующей тренировке, а пока эта досада еще жива в мышцах и памяти.       — Нет, — сказал он уже тверже. — Я в норме. Можно позаниматься.       Арсений молча кивнул в сторону коридора, и Антон послушно пошел за ним. Они прошли мимо пустых раздевалок, их шаги гулко отдавались в тишине. Попов пока даже не смотрел на лёд, а свернул в зал с тренажерами и резиновым покрытием.       — Разминку ты делал нормально, значит это не проблема, — отрывисто начал Арсений, останавливаясь на свободном месте. — А вот со скольжением и одновременной работой с шайбой – полная беда. Встань вот так.       Он принял стойку хоккеиста: ноги чуть шире плеч, колени сильно согнуты, спина почти параллельна полу, голова поднята. Антон постарался скопировать позу.       — Не горбись. Таз ниже. Центр тяжести – вот здесь, — Арсений небрежным движением хлопнул Антона по пояснице, заставляя его прогнуться ещё сильнее. — Теперь представь, что ведешь шайбу. Короткие, отточенные движения клюшкой, а ноги работают отдельно. Дриблинг на месте с перемещением веса.       Попов взял с лавки тренировочную шайбу и показал: его корпус был неподвижен, как скала, лишь кисти рук мягко и быстро перебирали клюшку, заставляя шайбу метаться из стороны в сторону, а ноги при этом пружинили, имитируя короткие шаги. Это выглядело легко и естественно.       — Теперь ты. Без шайбы, просто имитируй.       Антон попытался. У него сразу же получилось или горбиться, забывая о ногах, или подпрыгивать всем телом, теряя контроль над воображаемой клюшкой. Арсений смотрел, скрестив руки на груди.       — Стоп. Всё не так. Ты деревянный какой-то. Расслабь кисти и смотри не в ноги, а перед собой. Представь противника.       Они продолжали. Арсений показывал снова и снова, его движения были выверенными до автоматизма. Антон старался, ловя каждое слово, каждый жест. Следующим упражнением были резкие старты с места и остановки с поворотом. Арсений делал это идеально. У Антона же выходили либо вялые прыжки, либо он едва не падал, пытаясь резко развернуться на пятке.       — Ты что, никогда не бегал в детстве?! Ноги работают! Оттолкнулся – побежал! Остановился – вгрызаешься в лед… в пол, в данном случае! Всем телом должен работать!       Спустя минут десять безуспешных попыток, когда Антон в очередной раз сбился с ритма и беспомощно выпрямился, Арсений не выдержал. Его терпение, и без того тонкое, лопнуло.       — Да что с тобой такое, Антон? — его голос, сдавленный и резкий, прорезал тишину зала. — У тебя в голове опилки? Я показываю уже который раз! Тело не слушается или голова не соображает?!       Антон молчал, губы плотно сжаты, смотря куда-то мимо плеча тренера.       — Так, — Попов выдохнул, и в его взгляде зажегся холодный, расчетливый огонек. — Раз слова и показы не доходят, будем искать другие стимулы. За каждый косяк на следующей общей тренировке – наказание. Буду придумывать. От дополнительных кругов по льду с шайбой на клюшке до отжиманий пока полностью не устанешь. Понял?       Угроза подействовала. Антон внутренне сжался, почувствовав знакомый холодок страха и… странного возбуждения. Ему нравился злой и строгий Арсений. Он обожал злого и строгого Арсения. Парень кивнул.       — Понял.       — Тогда повтори. И чтобы идеально.       И Антон постарался. Он сжал волю в кулак, отогнав посторонние мысли, и сосредоточился на теле. Следующие попытки были уже лучше. Арсений лишь изредка бросал короткие замечания: «Левую ногу сильнее», «Клюшку не заваливай».       На упражнении «змейка» между расставленными на полу конусов нужно было проходить, сохраняя низкую стойку и постоянно контролируя шайбу. Вот здесь Антон и решился. Когда Арсений стоял рядом, критически оценивая его траекторию, Антон, проходя очередной «виток» мимо него, нарочито глубоко присел, выставив таз назад, и мягко, с явным намеком, провел этим самым тазом буквально в сантиметре от бедра тренера, сделав небольшое, игривое движение бедрами. Он не смотрел на Арсения, делая вид, что полностью поглощен упражнением.       Попов замер. Он промолчал. Молчал так долго, что Антон уже начал внутренне корить себя за глупую выходку. Но когда он закончил «змейку» и выпрямился, то увидел, что лицо мужчины абсолютно непроницаемо, лишь в уголках губ выдавали его эмоции.       — Хватит на сегодня с этим, — ровным голосом сказал Арсений. — Надевай коньки. Идем на лёд. Будем ставить удар. То, что ты сегодня показывал, ударом назвать язык не поворачивается.       Антон, с облегчением смешанным с разочарованием, кивнул и отправился в раздевалку. Через пять минут он, уже на коньках, выкатился на лед. Арена была пуста, гигантская, залитая холодным белым светом. Арсений ждал его на синей линии, также на коньках, с клюшкой в руках.       Он молча протянул её Антону и в центр поля. Там аккуратно, в ряд, лежали десять шайб.       — Десять шайб. Десять бросков. Твоя цель – попасть в ворота, в сетку. Без отскоков от перекладины. И сейчас я хочу чтобы ты шайбу не по низу бил, а выше. Представь, что там вратарь, — указал на увесистый блин посередине ворот. — И тебе надо его обмануть этим. Понятно?       Антон кивнул, почувствовав, как ладони в перчатках сразу же вспотели. Он подкатился к первой шайбе, замер в привычной позе, занес клюшку…       — Стоп, — Арсений бесшумно подкатился к нему сбоку. — Опять не так. Ты стоишь, как мешок с картошкой. Вес должен быть на задней ноге. Плечи развернуты. Руки не прижаты к телу. Клюшка не заносится за спину, как дубина. Замах короче, удар резче. Смотри.       Он легко отобрал у Антона клюшку, отодвинул его чуть в сторону и встал на место. Его движения были словно отчеканены: плавный подкат, мгновенная, почти незаметная загрузка на правую ногу, короткий замах и – резкий, хлесткий удар. Шайба со свистом сорвалась с места, описала невидимую прямую и с гулким, удовлетворяющим ффап! врезалась точно в верхний угол сетки. «Вот бы так уметь», — мелькнуло в голове у Антона с почтительной завистью.       Арсений, не глядя на него, подкатил к воротам, достал шайбу, вернул её на точку и, отдав клюшку Антону, отъехал назад, дав место.       — Пробуй.       Антон, стараясь повторить увиденное, ударил. Удар получился глухим, шайба, закрутившись, полетела низко, ударилась о нижнюю часть блина «вратаря» и отскочила в сторону.       — Слабо и низко. Ты просто бьешь по шайбе, а не поддеваешь её. Вес переноси в момент удара, чувствуй.       И пошло-поехало. Антон бил. Иногда шайба со звоном ударялась в металл перекладины, иногда летела мимо, иногда – попадала в сетку. Арсений делал замечания, сухие и точные: «Поздно переносишь вес», «Кисть расслабь», «Глаза на шайбе, а не на воротах».       Всего Шастун попал шесть раз из десяти. И в эти моменты, когда он подкатывал за новой шайбой или Арсений приближался, чтобы что-то показать, Антон позволял себе «случайности». Нагнувшись за шайбой, он выставлял задницу чуть больше необходимого. Проезжая мимо стоящего на месте Арсения, слегка, едва заметно, касался его бедром. Однажды, промахнувшись, он в раздражении сделал небольшой круг и, возвращаясь, нарочно проехал так близко, что его ягодицы мягко уперлись в бедро тренера на долю секунды, прежде чем он оттолкнулся и укатил.       Арсений молчал. Но Антон видел. Видел, как крепче сжимается челюсть тренера, как его взгляд, прикованный обычно только к технике, на секунду прилипает к его фигуре, как бы оценивая. Видел, как пальцы в перчатках чуть сильнее сжимаются в кулаки. Попов не отодвигался, не делал замечаний по этому поводу. Он просто терпел эти тихие, наглые провокации, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно висело в морозном воздухе ледовой арены, густое, напряженное, заряженное чем-то, что вот-вот должно было найти свой выход.       Тишину арены нарушал только скрежет коньков и ровное дыхание. Антон, подъехав за последней шайбой, снова позволил себе это — плавное, скользящее касание бедром о бедро Арсения. На этот раз он задержался на секунду дольше, почувствовав под слоями формы и амуниции напряжение мышц тренера. Потом случайно задел его пах, когда хотел отъехать.       Арсений не отпрянул. Он медленно повернул голову, и его взгляд, тяжелый и неумолимый, впился в парня.       — Антон, — голос его стал низким. — Чего ты добиваешься этими… прикосновениями? Думаешь, это поможет тебе избежать тренировки или наказания за халтурную работу?       Антон, пойманный на месте, не смутился. Наоборот, на его губах появилась дерзкая, чуть виноватая ухмылка. Он выпрямился, почти вплотную стоя к Арсению на лезвиях коньков.       — Нет, — тихо, но отчетливо сказал он, глядя прямо в эти холодные синие глаза. — Просто слишком уж мне нравится смотреть, как ты злишься. Слишком уж сексуальный, когда хмуришься и командуешь.       Арсений фыркнул, но в его взгляде что-то дрогнуло — не гнев, а скорее острая, признающая заигрывание усмешка.       — Деревянный ты, — отрезал он, но уже без прежней ядовитости. — На льду — деревянный, а тут изображаешь из себя искусителя.       — Не согласен, — почти прошептал Антон и, сделав едва заметное движение бедрами, снова, уже более нагло, потерся о Арсения, чувствуя под тканью форму его тела. — Совсем не деревянный.       Арсений резко выдохнул через нос — короткий, терпеливый звук. Внезапно его рука в перчатке с силой обхватила запястье Антона. Хватка была железной, не оставляющей пространства для сопротивления.       — Всё. Тренировка окончена.       Не выпуская его руки, Арсений мощно толкнулся коньком и повел, почти потащил Антона за собой к выходу с льда. Антон едва успевал отталкиваться, чувствуя, как жар от этого грубого захвата распространяется по всей руке. У бортика Арсений отпустил его лишь для того, чтобы выйти первым и протянуть руку, помогая Антону переступить высокий порог.       — У тебя пять минут на душ, — бросил Попов, уже снимая свои коньки. Его лицо вновь стало непроницаемой маской тренера. — Быстро.       Антон, не сказав ни слова, кивнул, улыбнулся и буквально упорхнул в сторону раздевалки, его сердце колотилось где-то в горле. Пять минут. Пять минут на то, чтобы смыть пот, лед и это сладкое, пьянящее напряжение.       Пока Антон исчезал в душевой, Арсений методично, без суеты, собрал все шайбы клюшкой в сетку, убрал инвентарь на место, погасил часть света на арене. Потом он направился в свою, отдельную, душевую комнату. Вода смыла с него запах льда, оставив только чистый аромат мыла.       Спустя обещанные пять минут, Антон появился на пороге тренерской. Он был обернут в большое белое полотенце, накинутое на бедра, его кудри были мокрыми и беспорядочно вились. Капли воды скатывались по ключицам на грудь. Арсений, уже одетый в простые темные брюки и свежую футболку, сидел за столом и что-то писал. Увидев парня, он отложил ручку.       Молча, Арсений встал, подошел к двери, щелкнул замком. Звук был громким в тишине кабинета. Затем он повернулся к Антону. Взгляд его скользнул с мокрых волос на полотенце, и без лишних слов он подошел и резким движением сорвал полотенце. Оно упало на пол бесшумным клубком. Антон стоял перед ним обнаженный, лишь легкая испарина и влага от душа поблескивали на его коже.       Не говоря ни слова, мужчина шагнул к своему столу, открыл нижний ящик — не тот, где лежали бумаги по тренировочному процессу, а другой, с ключом. Он достал оттуда небольшую, ничем не примечательную бутылочку с прозрачным гелем и презерватив.       — С каких пор у тебя в столе смазка и презик? — не удержался Антон, его голос прозвучал немного хрипло.       Арсений повернулся к нему, перекатывая флакон в ладони. На его губах играла та самая узнаваемая усмешка.       — Примерно с тех самых пор, как ты начал «незаметно» тереться об меня на льду, — отрезал он. — Я всегда готов к последствиям твоих провокаций, Антош.       Он подошел к старому, но крепкому кожаному дивану у стены, который обычно служил для краткого отдыха или просмотра записей игр.       — В коленно-локтевую встань.       Голос не терпел возражений. Антон, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, послушно опустился на колени на диван, упираясь локтями в его прохладную кожаную поверхность.       Арсений стоял сзади, не прикасаясь к нему. Антон слышал, как открывается крышечка флакона, как смазка тихо выдавливается на ладонь. Потом прикосновение — твердые, теплые пальцы, смазанные холодным скользким гелем, легли ему на поясницу, чуть ниже спины. Антон вздрогнул. Пальцы скользнули ниже, между ягодиц. Один, уверенный и неторопливый, уперся в напряженное колечко мышц.       — Расслабься, — прозвучал спокойный, командный голос. Но расслабиться было почти невозможно от предвкушения.       Палец медленно, с непреодолимым давлением, вошел внутрь. Антон резко вдохнул, закусив губу, и издал тихий, сдавленный стон. Прошло уже почти четыре недели с их последней близости — месяц жестких тренировок, сдержанных взглядов и накопленного напряжения. Тело отвыкло, забыло эту заполненность. Оно сопротивлялось, было узким и неподатливым. Но это лишь пока.       Арсений не торопился. Он дал первому пальцу полностью погрузиться, позволил Антону привыкнуть к этому вторжению, к жжению и непривычной наполненности. Потом, не вынимая его, начал двигать им — медленно, методично, растягивая, подготавливая. Антон мычал, опустив голову на сложенные руки, его спина выгибалась еще сильнее.       Через минуту к первому пальцу присоединился второй. Боль от растяжения заставила Антона громко мыкнуть, его ноги инстинктивно попытались сжаться.       — Стой смирно, — послышалось предупреждение, и горячая ладонь шлепнула его по бедру, не сильно, но внушительно.       Антон замер, стиснув зубы. Внутри него пальцы Арсения двигались — то разводились в стороны, заставляя его внутренне гореть огнем, то ровно, глубоко скользили внутрь и наружу, немного дразня. Постепенно боль начала отступать, сменяясь странным, нарастающим давлением, смутными сигналами удовольствия. Антон, поддаваясь ощущениям, сам невольно раздвинул колени чуть шире, еще глубже прогнулся в пояснице, представляя себе не пальцы, а нечто большее.       И тут Арсений внезапно вынул пальцы. Холодный воздух коснулся влажной кожи, и в следующее мгновение Антон почувствовал резкий, звонкий шлепок ладонью по своей левой ягодице. Удар был чувствительным, отнюдь не игривым.       — Ай! — вскрикнул Антон, от неожиданности и боли. — За что?!       — Я же обещал наказание, — голос Арсения звучал спокойно. — Ты же помнишь? За косяки на тренировке. А обещания я всегда сдерживаю, ты же знаешь.       И Попов начал шлепать его. Сильно, методично, без перерыва. Гулкие шлепки раздавались в тишине кабинета, перемежаясь с приглушенными всхлипами и айканьем Антона. С каждым ударом по его коже расползалось жгучее тепло, а потом и острая боль. Задница быстро заливалась румянцем, переходящим в густой, красный цвет. Антон ерзал, пытаясь увернуться, но мощная рука Арсения удерживала его за поясницу, не давая сдвинуться с места. Он мычал, кусал губу, пару слезинок от боли выступили на глазах.       Ударов было чуть больше двадцати. К концу Антон уже не айкал, а лишь тяжело дышал, его тело вздрагивало при каждом новом шлепке, но в этой боли рождалось что-то иное — темное, сладкое, всепоглощающее возбуждение. Между его ног, вопреки всему, член стоял твердо и прямо, пульсируя от приливов крови, от этого сочетания боли, стыда и невероятной власти, которую Арсений над ним имел.       — Хватит… пожалуйста… Арс… — он выдохнул не мольбу о пощаде, а нечто совсем иное, густое и хриплое от желания. — Трахни меня уже. Прошу-у…       Над ним раздался короткая усмешка. Звук удовлетворения человека, который добился своего и видит всю глубину мазохистской покорности перед собой.       — Какой же ты, — почти с нежностью произнес Арсений, и его пальцы, все еще липкие от смазки, мягко провели по горячей, пылающей коже Антона.       Затем он отошел. Антон слышал, как открывается упаковка, как натягивается презерватив. Снова звук тюбика со смазкой. Щелчок. Потом шаги. И снова прикосновение — теперь уже не ладони, а гладкой, прохладной от смазки резины и невероятно твердого, горячего члена к его воспаленному, растянутому и готовому входу.       Арсений не спеша, но с непререкаемой уверенностью приставил головку члена к растянутому, пылающему от порки и подготовки входу Антона. Он наклонился, его губы почти коснулись уха парня.       — Расслабься, мой хороший.       И он вошел. Медленно заполняя собой всё узкое, немного сопротивляющееся пространство. Антон издал глубокий, сдавленный звук, нечто среднее между мычанием и стоном, его пальцы вцепились в кожаную обивку дивана. Боль от растяжения смешалась с острой, почти невыносимой полнотой.       — Тихо, — Арсений замер, полностью погрузившись, и его рука легла на взмокшую спину Антона, лаская, успокаивая. — Всё хорошо. Дай телу привыкнуть, — затем Попов наклонился и поцеловал Антона в шею.       Смесь ранней жесткости и этой заботы подействовала. Антон попытался выдохнуть, расслабить мышцы, которые сами собой сжимались вокруг вторгшегося в него члена. Он чувствовал каждый миллиметр, каждую пульсацию внутри себя. Боль понемногу отступала, сменяясь нарастающим, глубинным давлением, странным и волнующим чувством заполненности.       Попов ждал, неподвижный, давая ему время. И когда дыхание Антона стало немного ровнее, а его спина перестала дрожать мелкой дрожью, Арсений почувствовал, как тело под ним начинает чуть заметно двигаться навстречу — едва уловимое, стыдливое движение тазом, ищущее большего контакта.       Увидев это, Арсений усмехнулся про себя и начал двигаться. Сначала — медленные, глубокие толчки, вытаскивая член почти полностью и снова вгоняя его до самого основания. Каждое движение было подавляющим, заставляющим Антона терять дар речи. Он застонал — на этот раз стон был уже не от боли, а от удовольствия.       — Вот так, — одобрительно прошептал Арсений над его ухом, наращивая темп. — Не сдерживай себя.       Его бедра начали двигаться быстрее, ударяя в плоть Антона с глухими, влажными звуками. Каждый толчок теперь задевал что-то внутри, посылая по нервам парня острые, почти электрические разряды. Антон начал выгибаться навстречу, его стоны стали громче, протяжнее, теряя всякую тень стыда.       — Арс… да, вот там… пожалуйста… — он лепетал, потеряв голову. — Глубже… сильнее, быстрее, ну пожалуйста!       Его мольбы, смешанные со стонами, были лучшим афродизиаком. Арсений, стиснув зубы, выполнил просьбу. Он вцепился руками в его узкие бедра, прижимая их к себе, и начал трахать его с новой силой. Быстро, глубоко, безжалостно попадая в тот самый чувствительный узелок внутри, который заставлял Антона кричать, а его собственный забытый член прыгал и струился белесой жидкостью.       Арсений доводил его до самого пика, чувствуя, как все тело парня напрягается в предвкушении разрядки. И в этот самый момент он резко вынул свой член, оставив Антона дрожащим и опустошенным. Прежде чем тот успел что-то понять, сильные руки перевернули его на спину. Арсений поднял одну его ногу, закинув её себе на плечо, открывая его под новым, ещё более глубоким углом, и снова вошел — одним мощным, точным движением.       Антон вскрикнул, его глаза закатились. Этот угол был другим — более острым, более безжалостно бьющим по самым сокровенным, спрятанным внутри точкам. Арсений, стоя на коленях между его раздвинутых ног, начал новый ритм — не такой бешеный, но невероятно глубокий. Одной рукой он продолжал удерживать ногу Антона, а другой наконец обхватил его уже немного струящийся предэякулятом член.       Он дрочил его в такт своим толчкам, синхронизируя движения руки и бедер. Антон полностью потерял контроль. Его тело извивалось, его стоны звучали всё громче. Он ничего не видел, не слышал, кроме этого всепоглощающего чувства, которое сжимало его, как в тисках, и вело к неизбежному финалу.       — Арс… я… сейчас… — успел он выдохнуть.       — Кончай, — приказал Арсений, и его голос прозвучал как последний толчок.       Волна накрыла Антона с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он выгнулся дугой, с тихим, сладким стоном выпуская на свой живот и грудь горячие, обильные струи спермы. Судороги удовольствия долго сотрясали его тело, пока Арсений продолжал свои неторопливые, глубокие движения внутри него, продлевая экстаз парня.       Когда пульсация наконец стихла, Арсений медленно вынул свой всё ещё твердый, влажный член. Антон, лежа в полной прострации, тяжело дышал, его взгляд был затуманенным. Но он заметил это движение, увидел член Арсения, напряженный и нуждающийся в разрядке.       С остатком сил Антон приподнялся на локте. Его рука дрожала, когда он протянул её и обхватила Арсения за основание члена.       — Нахрен эту резину, — прохрипел он с вызовом и, не дожидаясь разрешения, ловко стянул презерватив, отбросив его в сторону.       Прежде чем Арсений успел что-то сказать или сделать, Антон прильнул губами к блестящей головке. Он облизал её, смахивая языком капли смазки и собственных выделений, вкус был соленым, совершенно опьяняющим. Мужчина резко вдохнул, его рука машинально легла на мокрые кудри Антона, но не отталкивая, а просто удерживая.       — Антош… — было всё, что он смог выдавить из себя, закрывая глаза, отдаваясь ощущениям.       Антон, ободренный его реакцией, начал действовать увереннее. Он обхватил губами головку, посасывая её, затем стал опускаться ниже, принимая в рот всё большую длину. Его язык работал — лизал уздечку, водил по чувствительной плоти под ней. Он играл, дразнил, чувствовал каждую реакцию, каждый подавленный стон сверху. Он хотел этого. Хотел его потери контроля.       — Хватит играть, — прорычал наконец Арсений, его пальцы впились в волосы сильнее.       Это была команда, которую Антон жаждал услышать. Он перестал дразнить, широко открыл рот и, помогая себе рукой, начал безостановочно, ритмично двигать головой, загоняя член себе в горло всё глубже с каждым движением. Слюна капала с его подбородка, слышались хлюпающие, непристойно влажные звуки. Он иногда давился, слёзы выступили в уголках глаз, но не останавливался, слушая, как дыхание Арсения сбивается, как его стоны становятся громче, грубее, теряя всякую сдержанность.       — Антон… я сейчас… остановись… — попытался предупредить Арсений, его бедра уже начали непроизвольно двигаться навстречу.       Но парень не остановился. Наоборот, он прижал голову еще сильнее, полностью вбирая в себя весь член, чувствуя, как он упирается в самое горло, и начал двигаться еще настойчивее, еще быстрее, отчаянно, с полной самоотдачей.       Это было последней каплей. Арсений с хриплым, низким стоном, который больше походил на рык, кончил. Горячие, густые толчки спермы били прямо в горло Антону. Тот не дрогнул, не отстранился. Он лишь сильнее сжал губы у основания, чувствуя каждый спазм, и сглотнул, один раз, другой, третий, не проронив ни капли.       — Ты прекрасен, солнце, — произнёс старший.       Когда пульсация стихла, и Арсений, тяжело дыша, отстранился, Антон опустился на спину, облизывая губы. Его лицо было мокрым от слез, слюны и капель воды, которые всё стекали с волос, но на нем сияла торжествующая, уставшая, безумно довольная улыбка.       Антон лежал на спине, ощущая каждую мышцу своего тела — и воспаленные от порки ягодицы, и растянутые, приятно ноющие внутренности, и легкую сухость в горле. Он повернул голову к Арсению, который стоял, опираясь рукой о спинку дивана, приводя дыхание в норму. На лице Антона расцвела медленная, сияющая, совершенно беззастенчивая улыбка.       — Ахуенно, — выдохнул он, и в этом одном слове было всё: и снятое напряжение, и сладость подчинения, и триумф от того, что снова довел до пика самого строгого и сдержанного человека в его жизни.       — Запомни, Антон, — сказал Попов, его голос вновь обрел твердые, тренерские нотки, хотя и оставался слегка хриплым. — Потому что если завтра, послезавтра и на всех следующих тренировках я не увижу нужной же отдачи… — он сделал паузу, давая словам вес. — То наказие уже будет — никакого секса месяцами. Ты меня понял? Чисто профессиональные отношения.       Угроза была серьезной, и Антон это знатно почувствовал. Он быстро приподнялся на локте, его глаза стали серьезными.       — Клянусь, Арс. Буду стараться. Очень. Буду выкладываться, как последний раз. Ты увидишь, — и чтобы скрепить эту клятву, он потянулся и поймал губы Арсения в быстром, но глубоком поцелуе. В нем чувствовался вкус их обоих, соленый и металлический, вкус только что случившейся близости. — Очень люблю тебя, — произнес младший, улыбаясь и слыша в ответ ласковое «Я тебя тоже люблю, солнце». — У нас сегодня, кстати, получилась какая-то… своеобразная тренировка, — добавил он.       Арсений фыркнул, но в этом звуке послышалась тень теплоты. Он отстранился, потянулся за своими разбросанными вещами.       — Тренировка на выносливость и концентрацию, — констатировал он. — С переменным успехом. Теперь иди, приведи себя в порядок. Через пятнадцать минут выезжаем. Ты едешь со мной.       Это не было вопросом. Это был приказ. Но для Антона это означало, что он проведет вечер не один в своей пустой квартирке, а с ним. С самым любимым и прекрасным мужчиной в его жизни. И это было лучше любых слов.       — Есть! — бодро ответил парень и, пружинисто вскочив с дивана, накинул на плечи свое скомканное полотенце. Он чувствовал себя невероятно хорошо, несмотря на всю физическую усталость. Счастливая, немного глупая улыбка не сходила с его лица, когда он, прихрамывая лишь для вида, чтобы вызвать сочувствие, которого не получил во время порки, выскочил из тренерской и помчался в общую душевую.       Арсений смотрел ему вслед, пока дверь не захлопнулась. Затем он медленно выдохнул, провел рукой по лицу. В опустевшем, пропахшем сексом и смазкой кабинете его брала оторопь от собственной потери контроля на рабочем месте. Он собрал использованный презерватив, выбросил в мусорное ведро, и протер диван влажной салфеткой. Действия были механическими, пока его мозг пытался навести порядок в хаосе эмоций. «Больше никаких провокаций на тренировках. За пределами этого здания, работы, — хорошо, но не тут», — мысленно, очень четко приказал он сам себе, стоя под ледяными струями душа в своей отдельной кабинке. — «Никаких ответов на эти подростковые выходки. Он должен учиться, а не думать о том, как тебе понравится. Ты — тренер. Черт возьми, соберись, не ведись на это».       Вода омывала его тело, смывая следы Антона, но не стирая память о его стонах, о его горячем, покорном теле, о наглом взгляде и дерзком языке. Арсений закрыл глаза, чувствуя, как по телу пробегает остаточная дрожь. «Конечно же, буду вестись», — с горьковатой усмешкой признался он своему отражению в запотевшем стекле. — «Когда мы одни. Когда никто не видит. Когда он смотрит на меня так, будто я… всё для него».       Он выключил воду, резко, как будто отрубая эти мысли. Вытерся насухо, быстро оделся в простую, свободную одежду. Тренер Арсений Попов вернулся в свое русло — собранный, холодный, целеустремленный. Только тень в глубине глаз и едва заметное, неподконтрольное расслабление в уголках губ выдавали того другого Арсения — того, который каждые раз теряет голову и здравый рассудок из-за взъерошенного кудрявого парнишки, который ждал его теперь на парковке, чтобы вместе поехать домой. Туда, где правила игры снова изменятся, и где он, возможно, снова позволит себе потерять контроль, очень сильно любя своего мальчика.