Следуй за мной

Солоноватый след от кровоточащих дёсен остался на моей потрескавшейся губе. Тёплая кровь с металлическим привкусом стала первым вкусом за долгие годы. Я размазала её по холодной щеке, но не ощутила прежнего тепла — лишь пустоту внутри и гниющую плоть на ноге. Я попыталась заговорить, но из горла вырвались только сгустки крови с хлюпающим звуком. В обнажённом теле зияли дыры, сквозь которые виднелись рёбра — любопытное и отстранённое зрелище. Я не хотела здесь находиться. Не было ни боли, ни мыслей, только тягучее безволие. Со стороны эта картина, наверное, выглядела бы ужасающе, если бы не единственный наблюдатель, сидевший у костра спиной ко мне. — Надеюсь, ты хорошо выспалась, — его голос был ровным и безэмоциональным, как шорох пепла. — Держишься лучше, чем я ожидал. Не хотел тебя тревожить, но выбора не осталось. Ты мне нужна. Хочешь отомстить? Что-то дрогнуло во мне — тонкая, острая искра кольнула туда, где когда-то было сердце. В ответ послышалось лишь хриплое мычание, но уже не кровь. — Сочту за «да». Для начала тебе стоит переодеться. Гнить в земле, конечно, поэтично, но для наших планов непрактично. Я сохранил твой разум, чтобы ты не стала пустой оболочкой. Восстановление займёт время, а его у нас мало. Пойдём. Он встал и, не оборачиваясь, направился к лесу. Мы шли в полной тишине, нарушаемой лишь хрустом веток под ногами и далёким карканьем ворон. Луна пряталась за тучами, будто стыдясь этого зрелища: мужчина в похоронном костюме и женщина-труп, бредущая следом по осенней грязи. Если бы во мне оставалось чувство юмора, я нашла бы эту ситуацию абсурдной. Но, кажется, оно осталось там, в сырой могиле. — Ты хорошо танцевала, — вдруг сказал он. — Могла бы стать отличной помощницей. Жаль, тебя постигла участь слишком рано. Я шла, утопая босыми ногами в холодной листве. Деревья скрипели ветвями, словно негодуя от нашего присутствия. Их можно было понять — редко здесь появляются те, кто застрял между жизнью и смертью. В памяти всплыли танцы — неистовые, под дикий ритм, с кожей, обожжённой жаром костра, и тёплой кровью на руках. Я звала его, готовая на всё, принесла жертву... но тогда он не пришёл. Не ответил. Я не думала, что для его ответа мне нужно будет умереть и восстать из праха. Из-за леса показалась деревня. Знакомая до боли. Время словно застыло — ничего не изменилось. Он исчез, растворившись в предрассветной мгле, оставив меня одну. Они всегда ненавидели меня. И они были виноваты. Мой дом стоял на отшибе, и при виде его я не ощутила ничего. — Думаю, тебе подойдёт, — у моих ног лежало простое платье. Ткань была холодной, или это холод шёл изнутри меня? Я надела его и тут же ощутила его присутствие за спиной. — Они всё там же. Верни им долг. Я побрела к дому, что разделил мою жизнь на «до» и «после». По пустынным улицам я шла невидимой для спящих людей. Только собаки выли, чувствуя незваного гостя. Чёткого плана не было — лишь уверенность, что они должны заплатить. Я остановилась у крыльца, зная, что он выйдет. В окнах мелькали испуганные огоньки, слышалась сдавленная ругань. И он появился. Его лицо повзрослело, обрамилось щетиной, но глаза остались прежними — холодными, серыми, как ноябрьская слякоть. Увидев меня, он застыл в немом ужасе, и ноги подкосились под ним. Я подошла ближе. Эти глаза когда-то манили меня, как бездонная пропасть. — П-пожалуйста... — прошептал он, едва разлепив губы. — Я не хотел... прости... Он рухнул на колени, уткнувшись лбом в ступеньку. Как жаль, что я всё помню. Сердце не болит — его просто нет, — но память пронесла воспоминания ледяным потоком. — Милый? Что там? — донёсся из дома встревоженный женский голос. Я перевела пустой взгляд с двери на него. — Пощади... — он начал бессвязно молиться, задыхаясь от слёз. Я не чувствовала ничего. Только долг. Тяжело подняв руку, я встретилась с его взглядом, полным ужаса, и вонзила пальцы в грудь. Ладонь нащупала влажное тепло и яростную пульсацию жизни. Я сжала и вырвала её. Теперь это горячее, трепещущее сердце принадлежало мне.