The Opposite of a Nightmare

      Он всегда знал, что это сон.       Может быть, потому что он слишком долго жил без неё, чтобы убедить себя в обратном.       Или, может быть, он был слишком близок к ней в своих снах, как никогда в реальной жизни.       Но этот сон был другим.       Потому что теперь она заговорила с ним. Раньше такого не было. — Илюшенька, — позвала она, протягивая к нему руку. — Иди ко мне.       А ведь он забыл, как звучит её голос.       Он помнил каждое слово, которое она ему говорила, — каждое — до единого, — потому что все они были добрыми, единственными добрыми словами, которые он когда-либо слышал от своей семьи. Он хранил их в своём сердце.       Но её голос затих.       Он не был уверен, действительно ли она говорила или его разум просто подшучивает над ним. В любом случае, голос у неё был прекрасный.       Поэтому он сказал себе, что это её голос. Всё в ней всегда было прекрасным. — Илюшенька, — снова позвала она, на этот раз немного нетерпеливо, как раньше, когда Илья играл с соседской собакой и поздно возвращался домой к ужину. — Я иду, — ответил Илья, подходя ближе.       Он не знал, почему во сне они продолжали говорить по-английски.       Ему это показалось забавным, и он хотел спросить, не кажется ли ей это тоже забавным.       Она, как всегда, лежала в гамаке на лужайке перед домом Шейна. Но на этот раз её губы зашевелились, и сквозь них полились слова.       Илья не понимал, почему именно сейчас.       Может быть, он был слишком пьян, и его мозг наконец расслабился настолько, что увидел в ней нечто большее, чем просто лицо. Светлана привезла из Москвы его любимую водку, а Уайатт уговорил их всех сыграть в «Водку-понг», что закончилось слишком большим количеством выпивки и очень самодовольным Шейном, который обыграл всех остальных.       А может, дело было в эндорфинах, которые он получил ранее и которые погрузили его в знакомую счастливую дымку, заставив на мгновение забыть о том, что в его жизни всё ещё есть что-то несчастливое, каким бы идеальным ни казался каждый прожитый день.       Илья винил в своём нынешнем состоянии мужа.       Шейн слишком сильно изматывал его после их неудачных раундов в «Водка-понг». Но, в защиту его мужа, можно сказать, что ничто так не возбуждало Шейна Холландера, как победа. — Мамуля, — произнёс Илья, опускаясь на колени рядом с гамаком. Почему-то он ожидал, что она исчезнет. Как будто это было всё, что ему дозволялось. Как будто это было всё, чего он заслуживал.       Он никогда не получал всё сразу. Только проблески… того, что могло бы быть хорошим.       Это чувство было ему не совсем чуждо. Годами он испытывал то же самое по отношению к Шейну — считал, что никогда не заслуживал всего сердца Шейна, а только его частички, которые ему удавалось урвать в тускло освещённых гостиничных номерах.       Как ни странно, именно так он относился к «Кентаврам», когда присоединился к ним: держался на расстоянии, не позволял себе слишком сильно наслаждаться их обществом, не позволял им завладеть собой так, как ему хотелось, и всегда думал, что это не навсегда.       Это был изнурительный образ жизни — сдерживать себя, когда всё, чего ты хочешь, — это быть лучше и делать больше.       Он больше не хотел этого для себя. Он не хотел этого для тех, кто был в его жизни и заслуживал всего его внимания.       И теперь, когда они с Шейном думали о большем — о большей любви и большем количестве сердцебиений в их доме, — возможно, ему нужно было во всём разобраться. Илья не хотел отдавать своим детям только часть себя, какими бы они ни были.       Особенно теперь, когда он знал, каково это — быть любимым родителем, который сдерживает себя, вместо того чтобы отдавать себя без остатка.       Может, ему стоит поговорить об этом с Галиной. Ей всегда нравилось, когда Илья поднимал темы, требующие внимания. Он старался не делать этого слишком часто — не только потому, что не хотел облегчать ей работу, но и потому что не знал, как это сделать: как признать, что что-то настолько неправильно, что ты хочешь, чтобы кто-то другой указал на это и понял, говоришь ли ты правду.       Но в этом-то и был весь смысл, верно?       Вы не только позволяете людям видеть ваши раны, но и время от времени позволяете им трогать их, чтобы проверить, не больно ли вам. Как ещё можно узнать, что вы выздоровели?       И никто за всю его жизнь не умел так хорошо чувствовать его, как Шейн. Иногда он даже не знал, что у Ильи есть раны… да. Но как только Илья говорил ему об этом, Шейн начинал бережно лечить его раны, пока не убеждался, что они зажили. А потом он целовал его шрамы, как будто забота не должна прекращаться только потому, что рана зажила.       Боже, Илья так сильно его любил. — Мамуля, — снова позвал её Илья, гадая, слышит ли она его так же, как он слышит её. — Я хочу, чтобы ты познакомилась с Шейном. — С Шейном, — повторила она за ним, и Илья не смог сдержать улыбку, услышав, как это имя звучит из её уст. — Забавное имя. — Да он вообще забавный парень, — сказал Илья, хотя Шейн был бы с этим категорически не согласен. Затем он сглотнул, и следующие слова застряли у него в горле. — Он… он парень.       Он никогда не боялся признавать эту часть себя — в отличие от Шейна. Но, с другой стороны, Шейну всегда было что терять. Илья, если бы он когда-нибудь сказал правду, не потерял бы ничего из того, что у него уже было. — Парень, — эхом повторила мама, склонив голову набок. — Он красивый? — Самый красивый, — сказал Илья с улыбкой. Теперь слова давались ему легко. Он потянулся к её руке. Она казалась такой маленькой в его ладони — болезненное напоминание о том, какой юной она была. — Не уходи пока. Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась. — Почему? — спросила она.       И у Ильи не было ответа. А может, у него их была целая сотня.       Потому что я люблю его. Потому что он любит меня. Потому что вы — единственные люди, с которыми я чувствую себя в безопасности. Потому что он — Шейн Холландер, и все должны с ним познакомиться. — Потому что он делает меня счастливым, — вот что вырвалось у него. — Я хочу, чтобы ты знала, что я счастлив. — Ты счастлив? — спросила она. В её голосе было не столько сомнение, сколько беспокойство, как будто она ему не до конца верила. — Правда счастлив? — Да, — ответил Илья и замялся, потому что не было смысла ей лгать. — Но не всё время. — Никто не может быть счастливым всё время, милый, — мягко ответила его мама. — Думаю, так, — согласился Илья, пожав плечами. — Но ты же знаешь, каково это? — спросила она всё ещё обеспокоенно. — Ты знаешь, каково это — быть счастливым? — Да, — кивнул Илья. Даже если он знал не всё, то это ему было известно. — Каково это? — спросила она. — Каково это — быть счастливым?       Он не знал, почему она спрашивает. Он вообще не понимал, почему они разговаривают во сне. И уж точно не понимал, почему она продолжает приходить к нему.       Когда он был младше, ему казалось, что она преследует его. Он был таким маленьким и напуганным. Он рассказал брату о своих кошмарах. Алексей посмеялся и сказал, что она преследует его за то, что он такой плакса, и, вероятно, был разочарован тем, что Илья всё ещё плачет из-за этого. Илья больше никому не рассказывал о своих кошмарах. До тех пор, пока не появился Шейн.       Теперь он задавался вопросом, был ли Алексей прав с самого начала — не разочаровалась ли она в том, что он всё ещё грустит по ней, даже спустя столько лет. — Я… я не знаю, — признался Илья, потому что действительно не знал. Слова давались ему с трудом — как на английском, так и на русском. А с чувствами у него было ещё хуже. — Всё в порядке, — пробормотала она, погладив его по щеке. — В следующий раз расскажешь мне.       В следующий раз.       Он знал, что будет следующий раз.       Судя по всему, она тоже это знала. — А теперь иди, — прошептала она, убирая прядь волос ему за ухо. — Возвращайся домой к Шейну. — Хорошо, — сказал Илья, не зная, как положено заканчивать такие сны. Он знал только те сны, после которых просыпался в холодном поту.       Она не ответила. Она просто удобнее легла в гамаке, закрыла глаза, улыбнулась солнцу и что-то промурлыкала себе под нос.       Илья протянул руку и поправил крестик у неё на шее, который сместился, и вернул его на место, над сердцем. Ему хотелось бы поправить для неё и многое другое. Но он не мог.       Так что он поднялся на ноги и направился обратно к дому. Когда он обернулся, она всё ещё была там. — Мамуля, — прошептал Илья. — Да? — Знаешь ли ты, что такое счастье? — спросил он, прикусив губу. — Да. — Что ты чувствуешь? — шёпотом спросил Илья.       Его мама открыла глаза и нежно улыбнулась ему, не сводя с него взгляда — и только с него. Как будто всё остальное не имело значения. И хотя он не помнил её голоса, он помнил это. Он помнил этот взгляд — то, с какой любовью она смотрела на него. Как будто он, несомненно, заслуживал этого. — Такое ощущение, что ты не можешь не возвращаться сюда снова и снова, — сказала она с улыбкой. — Иди домой, Илюшенька. Скоро увидимся.       И Илья пошёл домой.       Потому что, возможно, не только он искал с ней встречи. Возможно, она тоже искала её.       Это была утешающая мысль — быть тем, к чему кто-то может возвращаться снова и снова.       Илья мог возвращаться к ней. Но только во сне. — Хорошо, — пробормотал он, улыбаясь в ответ. — Скоро увидимся.       Когда Илья открыл глаза, Шейн был рядом, прямо под боком у него, крепко спал и тихо дышал, уткнувшись в руку Ильи.       Илья не смог сдержать улыбки.       В его жизни было много снов, как хороших, так и плохих. Но он больше не боялся ни тех, ни других, ведь он знал, что проснётся и увидит того, кто всегда рядом.       Он крепче обнял мужа свободной рукой и притянул его к себе, уткнувшись лицом в его волосы и вдыхая запах пота, водорослей и Шейна. — Илья, — прохрипел Шейн сдавленным голосом, касаясь пальцами руки Ильи. — Что случилось… почему ты не спишь? — Ничего, любимый мой, — прошептал Илья ему в волосы. — Просто сон. Спи-спи.       Но Шейн не послушал его. Он не любил, когда ему указывали, что делать. Он вырвался из объятий Ильи и повернулся к нему, моргая спросонья и одновременно волнуясь. — Это был кошмар? — тихо спросил Шейн, медленно поглаживая большим пальцем бедро Ильи. — Нет, — ответил Илья. — Что-то противоположное. Как это называется? — Как называется «что»? — Пробормотал Шейн. — Ну, плохой сон — это кошмар, — пояснил Илья, в основном для себя. — А как называется хороший сон? — Не знаю, — ответил Шейн после небольшой паузы. — Просто «сон». — Да нет, — нахмурился Илья. — Нам нужно новое слово. В английском есть слова для всего, но не для этого? — Придумаем что-нибудь утром, — зевнул Шейн, прижимаясь к груди Ильи. — Давай спать.       Илья тоже не любил, когда ему указывали, что делать, но с этим он мог справиться. Он что-то тихо промурлыкал, поцеловал Шейна в макушку и закрывал глаза.       Он не был уверен, увидит ли он её снова и заговорит ли она с ним в следующий раз. Он знал только, что она вернётся к нему, потому что он делал её счастливой. И этого было достаточно.       Потому что это было всё, чего он хотел, и всё, чем он хотел быть.       Быть таким человеком, к которому люди хотят возвращаться снова и снова.       Как и его Шейн, который возвращался к нему на протяжении более десяти лет. И Илья будет таким же для других — для своей команды, для своих друзей, а однажды и для своих детей.       И для своей мамы. — О чём он был? — спросил Шейн в темноте, видимо, всё-таки не заснув. — Твой хороший сон. — О хоккее, — ответил Илья. — Ты сказал всему миру, что я лучший центральный нападающий в истории хоккея.       Шейн фыркнул ему в грудь, а затем нежно поцеловал её. — Мечтай дальше, Розанов.       Илья улыбнулся. Возможно, так и будет.