Мою куклу съела собака

«Нет, Филомела, прости:

я не успел навести

справки в кассах аллей –

в лучшей части полей

песнь твоя не слышна.

Шепчет ветру копна,

что Филомела за вход

в рощу много берёт».

Бродский

Злейший враг – Ли Феликс – спешно пересекал грязное тыквенное поле. Нелепый и дурацкий, в ссадинах, несуразный, будто сшитый из разных лоскутов, он тащил на плече рваную сумку, дул на холодные руки, греясь, и удивительно долго жил на этом свете. Отщепенец, каких поискать. Срок таких подростков – пятнадцать лет, итог – ванна, до краёв захлёстанная кровью. И записка на холодильнике: «Мама, я не справился. Никого не виню». И скромные похороны. И всё. Никакой памяти, кроме пуговичной кофты в старом комоде. Ли Феликс – злейший враг – добрался до школьного забора и заковылял ко входу. На подошве мелькал жёлтый лист кукурузы. Прилип. В ладони появился покоцанный телефон: бряцнула мелодия. Бабушка, скорее всего. Она названивала ему на уроках и переменах, выбешивая всех разом. Феликс никогда не брал трубку, но смущённым не выглядел. Хёнджин проводил его взглядом. Приметил, что рубашка выбилась из-под низа пуговичной кофты, а куртка и джинсы были в грязи. Не сдержался, крикнул вслед: – Тебя что, в поле отпинали? Не оборачиваясь, Феликс сквозь зубы выдавил: – Отвали, придурок. И зашагал быстрее. Видимо, впрямь били. Хёнджин невесело хмыкнул, застёгивая куртку до подбородка и не отрывая взгляда от куцего хвоста – очередной причины унижений. Псина, собака, шавка, дворняжка. Как только Феликса не называли за этот хвостик на затылке. Весь его внешний вид колотил кровожадные подростковые умы и заставлял кулаки чесаться. До рукоприкладства редко доходило, но временами Феликс утаивал разбитый нос в шарфе или надевал на разодранный глаз повязку. Прятался так. – Приём, – неожиданно гаркнули в ухо. Хёнджин глубоко вдохнул и развернулся к Со Чанбину, легенде футбола, конкурсов по поеданию хот-догов и номинации «ты остаёшься после занятий!». Бунтарь, одним словом. Он тоже временами ходил с разбитым носом и поплывшим глазом, но носил свои травмы с гордостью, не таясь. Хёнджин немного его побаивался – дрался Чанбин не хуже Бан Чана, местного блюстителя порядка. – Приём, – вежливо кивнул Хёнджин и тут же цокнул: – Ты почему весь в грязи? – Себя-то видел? – повеселел Чанбин. – Что за дешёвая стрижка? Хёнджин коснулся волос, чёрных и взъерошенных, точно иголки, в защиту сказал: – У меня маленькое зеркало и тремор рук. – Ты ещё и сам свою головушку угробил? – Это стиль. – Это ошибка. — Чанбин засмеялся. – Больша-ая ошибка. Девочки с ума сойдут – такого принца потеряли. Хёнджин скривился, а Чанбин вновь довольно загоготал. Он никогда не раздумывал над тем, что сказать. Обидит, рассмешит, вправит мозги – ему не было абсолютно никакого дела до последствий. – Ладно я, – вздохнул Хёнджин, потирая макушку, – но с тобой что случилось? – Да мы, в общем, с этим Феликсом сначала пытались не поскользнуться на слякоти, в итоге сцепились словами, а потом подрались. Я сорвал с него медальон. – В руке качнулся кругляш на потёртой нитке. – Можешь ему отдать? – Я? – переспросил Хёнджин. – Ты. Мне страшно. – Чанбин, тебя даже директор боится. – Мне стыдно. Мне лень. У меня живот болит. Выбирай любой вариант, который понравится. Держи. – Он впихнул медальон в карман. – Спасибо, друг. Из старой уродливой школы донёсся звонок. – Опоздали, – весело констатировал Чанбин. – Ты доставал с дерева котёнка, а я тебе помогал, – мигом сориентировался Хёнджин и ткнул себя в щёку. — Похлопай. – Да без проблем. — Чанбин окончательно развеселился и послушно испачкал щёки, а впридачу куртку, запястья и джинсы. – Ну вот. А котёнка, я так понимаю, мы с обугленного дерева Феликса доставали. – Чего? – не понял Хёнджин. – Ну, Ли Феликс. Дерево. Ах да, – он поплёлся в сторону школы, заломив руки за голову. – Забываю, что ты новенький. – Я здесь уже два года живу. – И не знаешь местную легенду? Короче... – только разошёлся Чанбин, открывая дверь, как наткнулся на изваяние из жести и поприветствовал: – Здравствуйте, директор. Ким Сынмин строго отчеканил: – Оба на выход. Оба разом воскликнули: – Но почему?! – У вас недопустимый внешний вид. У всех троих, — покачал головой директор, и Хёнджин вспомнил заляпанного Феликса. — Приведите себя в порядок и возвращайтесь. Естественно, останетесь после занятий. Чанбин тихо выругался, а Хёнджин вдруг приметил у перил затаившегося Хан Джисона, причём такого же запачканного. Тот подслушивал, утирая липкий нос. Где ползал – непонятно. Директор тоже его заметил и удивлённо выдохнул: – Вы сговорились, что ли? Четвёртый оборванец. На выход! Я позвоню вашим родителям! Его крик разом всех сдул. Хуже ветра, ей-богу. Дёргая лямку сумки, перекинутой через плечо, Хёнджин спешно тащился по школьному двору. Потерял из виду Чанбина, услышал дыхание Джисона – ускорился – и решил срезать через тыквенное поле. Ветер задувал под куртку, бился в спину, торопил. Кругом рыжели большие головы, которые потом пойдут на суп и пироги. На влажной земле виднелись следы лап. Котов и ворон здесь было немерено. Их нашествия казались стабильнее погоды, которая за считанные секунды превращалась из плохой в отвратительную. Прогремел гром. Хёнджин зажмурился, умоляя погоду не портиться. Дождь пошёл моментально. – Вау, – цокнул Хёнджин, смотря наверх, в серую пелену. – Ну ты и падла! – Кто? – неожиданно спросили позади. Вздрогнув, Хёнджин обернулся. В упор, сухо, колко на него смотрел Феликс. Так, как смотрят на врага. Злейшего. – Да что я тебе сделал... – пробубнил Хёнджин и уже громче, перекрикивая дождь, ответил: – Погода. У нас с ней вражда... – Ты мешаешь мне пройти, – перебили. Вредный. Колючий. В ссадинах и не ясно откуда взявшемся репейнике. Интересный. Хёнджин раскинул руки: – Не смущает, что мы стоим посреди гигантского поля? – Нет. – Феликс продолжал сверлить сердитым взглядом. – Не смущает. Дай пройти. Хмыкнув, Хёнджин сделал шаг в сторону и мирно улыбнулся. Принял умиротворённый вид, галантно кивнул, пропуская. Повеселел. Его даже дождь перестал раздражать. Когда Феликс самой злой на свете походкой направился вперёд, Хёнджин не удержался: – А ты случаем не специально на глаза мне попадаешься? Мог молча пройти. Феликс покраснел – от ледяного ветра, естественно, – и недовольно цокнул: – Это ты меня преследуешь. – Конечно. Боюсь, ты поскользнёшься, упадёшь лицом в грязь и задохнёшься. Как мне потом спать по ночам? – Фу. Какой ты неприятный. – Ты, ты, ты. – Послушай, – Феликс развернулся, вдруг округлил глаза и сердито воскликнул: – Откуда он у тебя?! Верни! Хёнджин оторопел. Тут же взял себя в руки и коснулся медальона, что лежал в кармане, с прищуром уточнил: – Сквозь вещи видишь? – Да. – То есть ты видишь меня голым? – Что? Нет. Ещё не хватало. Хёнджину не хотелось смеяться, и всё же он улыбался. Натянуто. Ли Феликс. Нелепый и дурацкий, в ссадинах, несуразный, будто сшитый из разных лоскутов. Он стоял среди рыжих мокрых голов, сжимал лямку сумки и напоминал странного серийного убийцу. Вроде жалкий, а вроде запросто пырнёт ножом. В газете потом напишут лаконичное: «Довели». Хёнджин почувствовал ужас и азарт одновременно. Достал медальон, качнул им, как йо-йо, и сказал, сам не веря в свою смелость: – Влюбись в меня. Смелость? Или... – Дурость, – подтвердил догадку опешивший Феликс. – Я не стану этого делать. – Даже ради своей безделушки? – Безделушка тебе руку оторвёт, если ещё раз махнёшь ею. – Боюсь-боюсь. Влюбись-влюбись. – Издеваешься. – Чем я тебя так раздражаю? – Раздражаешь? – Феликс попытался удивиться. – Мне нет до тебя дела. – А мне кажется, – Хёнджин игриво подмигнул, – ты нарочно попадаешься на глаза. Хочешь, чтобы я тебя пожалел и погладил. Легко заметить, когда рядом начинают крутиться... Секунда, и обозлённый – расстроенный – Феликс выхватил медальон из пальцев, что-то буркнул и едва ли не побежал прочь. Хёнджина словно ударили. Такой реакции он не ожидал. Видимо, надавил на больное. Может быть, угадал. В Хёнджина часто влюблялись что девочки, что мальчики, но от Феликса он ждал только магии и поножовщины. Стало неловко. Затем стыдно. А в следующий миг Хёнджин побежал через тыквенное поле, нагнал злейшего врага и, поравнявшись с ним, неожиданно спросил: – Ты считаешь мою стрижку дешёвой? Феликс недоверчиво на него покосился, всё ещё крепко стискивая лямку сумки. Бросил холодно: – Тебе идёт. Надо же, замял чувства и не побоялся сказать такое. Хёнджину стало не по себе. Он положил руку на сердце, не зная, как его угомонить, мотнул головой, начал: – О, кстати, директор нас скоро из окна выбрасывать будет за внешний вид. Хан Джисон – знаешь ведь его? – всегда выглядит так, будто из мусорного бака вылезает. Я не против, конечно, он изобретатель, насколько я понял, но директор аж белеет при его виде. – Не разговаривай со мной. – Чувствую, завтра и меня ждёт долгая лекция – я проколол язык. Представляешь? Сам! – Я не слушаю. – А если прокол загноится, то директор Ким из поколения в поколение будет передавать мою трагическую историю. Мол, послушайте, дети, об одном дураке, что сначала испортил язык, а потом наложил на себя руки... – Это точно. Хёнджин не затыкался. Феликс слушал, изредка комментируя. Так они и шли под ледяным дождём, мирно соприкасаясь плечами. Хёнджин не мог избавиться от мысли, что так – правильно. Привычно. Будто в прошлых жизнях и других вселенных они ходили точно такими же тыквенными путями. Нелепо. – Так что это за медальон? – решил поинтересоваться Хёнджин. Феликс вздрогнул. Он выглядел... озадаченным, будто знать не знал о круглой побрякушке, которую успел привязать к шее. Или не ожидал, что Хёнджину есть до побрякушки дело. – Он для ритуала, – всё же ответил Феликс. – Каждую субботу я подвешиваю себя на ветке. Каждое воскресенье – снимаю. Воскресаю, типа. Завтра как раз суббота, поэтому я вздёрну себя на чёрном дереве. А медальон – это как глаза и зубы. Неотъемлемая часть. Хёнджин постеснялся реагировать: смех, ужас, неверие. Всё смешалось в тугой ком и прилетело в висок, как из рогатки. Феликс тяжело вздохнул: – Я странный? – Ты сказал, что хочешь вздёрнуться на чёрном дереве. – Что вздёрну себя на дереве. – Феликс невозмутимо кивнул. – И? – Не принимай близко к сердцу, но чёрное дерево? Ты где такое видел? – Возле своего дома. Могу показать. Взгляд Хёнджина медленно заострился и столкнулся с таким же точёным, резким. – Зовёшь в гости? – Зову показывать дерево, на котором... – Я понял, – перебил Хёнджин, задумчиво царапая лямку сумки. – А ты меня не убьёшь? – Если хорошо попросишь. Что за наглость. Дождь стучал по капюшону, ветер забирался под куртку, и всё же только Феликсу удалось проникнуть глубже. Прямо в душу. Одним взглядом. Никому не удавалось, а он сумел – ещё и не выглядел довольным. Хёнджин наконец отозвался: – Вижу же, что ты хочешь меня отпугнуть. При этом мне кажется, что ты говоришь правду. Я в замешательстве. Феликс вдруг улыбнулся, и Хёнджин моментально сказал: – Идём. Два года. Два года, полных дождей, слякоти, школьного быта, новых друзей и вечеринок с пуншем. Но интерес – неподдельный, заразительный – проснулся только сейчас. Хёнджин бы и в лес за Феликсом пошёл, и в подвал. – Под ноги смотри. Земля брыкается. – А? – Хёнджин проморгался. – Это твоя влюблённость сбивает с дороги. – Заткнись. – Заткни меня чем-нибудь. Феликс скривился: – Ага, поцелуем? – Я рассчитывал на невесёлую сказку, но согласен и на поцелуй. Огрызнувшись, Феликс пошёл быстрее – оставалось только догонять. Это было смешно: Хёнджин, новоиспечённый принц, водившийся с королями и королевами школы, чуть ли не вприпрыжку гнался за... Отбросом. Хёнджин поёжился. Он знал эти репортажи. Читал их, слушал. Подростка довели – тот заманил обидчика и заколол. Хёнджин не избивал Феликса, не выливал на него йогурт при всём классе, не подкладывал дохлую мышь в карман куртки, и всё же он оставался безупречной мишенью. «Красивый». Все так говорили. «Сразу влился в непростой коллектив». Уверял директор. «Проблем ни с ним, ни у него не будет». «Готовьте корону!» «Сядешь с нами? Как это нет места? Минутку: эй, мусор, свалил отсюда! Теперь местечко есть, садись». Хёнджину всё доставалось слишком легко, на блюдце. Он бы сам такого изворотливого подонка заколол. Всего лишь полоснуть пару раз по вене и не закричать. Желательно сохранить жизнь. А как? Может, спросить Феликса? У него наверняка был опыт. Хотя на подонка он не походил. И места ему не уступали. Только отнимали. – Ты идёшь? – крикнул Феликс, не оборачиваясь. Это был идеальный момент для побега. Ускользнуть, достать наушники, включить погромче музыку. И вновь – теперь навсегда – не замечать Ли Феликса, злейшего ненужного врага. – Иду, – отозвался Хёнджин. – Хорошо. Уже близко. Чёрт бы побрал колотящееся сердце. Усилившийся дождь скрыл небо за железными тучами. Разговор больше не клеился. Веселье испарялось. Когда показался косой дом с острой крышей, похожей на колпак ведьмы, Хёнджину вовсе стало не до смеха. Издалека дом напоминал засохшую тёмную женщину – ну, в колпаке. Молнии рисовали ей тысячи тонких рук, а вороны разлетались в стороны так стремительно, будто из глаз женщины выпрыгивали мутные слёзы. Хёнджин не сразу заметил, что Феликс смотрит на него вполоборота. А когда заметил – подмигнул. Выругавшись под нос, Феликс поплёлся дальше. Его раздражённый вид вновь поднял настроение и азартный дух. – Вот и дерево. Хёнджин остановился рядом с Феликсом, который принял молитвенную позу и опустил веки. Вдруг захотелось отзеркалить движение. Или обнять. Крепко-крепко, до хруста. Бред. Не двигаясь, Хёнджин неторопливо перевёл взгляд к угольным листьям. Дерево было большим и корявым, а его ветви оказались обмотаны белыми ленточками и пеньковыми верёвками. От коры странно пахло. Чем-то жжёным, гнилым, очень ярким. Возможно, какой-то старой зловещей легендой, но Хёнджин был слишком трезвым, а мысль – чересчур сверхъестественной. Но что действительно было удивительным... – Оно и впрямь чёрное. – Обугленное, – шепнул Феликс. Добавил злее: – Помолись. – Я не знаю молитв. – Ни одной? – Ни одной. – Грешник, – покачал головой Феликс и почему-то вздохнул. – Или счастливчик. Меня заставляли заучивать молитвы на каждый случай. Ладно, тогда просто пожелай дереву что-нибудь хорошее. Только не вслух. Не сбудется. Пожав плечами, Хёнджин закрыл глаза и пожелал первое, что пришло на ум: «Небо за тобой приглядит, а потом заберёт». Ну и глупость. – Не глупость, – сказал Феликс, не на шутку этим испугав. – С дерева как минимум одна душа уплыла на небо. Рассказать эту историю? Она довольно жуткая. – Давай, – неуверенно согласился Хёнджин. – Но как только я начну, ты будешь обречён на ночные кошмары. – Спорим, что не буду? – Будешь. – Не-а. – Боишься, но не уходишь. Кто ещё странный? – Рассказывай уже. Феликс недовольно цокнул, закатывая глаза, и послушно, монотонно произнёс: – Много лет назад на этом дереве повесили местную ведьму. Петлёй были её собственные кишки... – Всё, – Хёнджин поднял руки. – Достаточно на сегодня. Было очень увлекательно, но мне нужно делать уроки. – Ты побледнел. Воды? – Из лужи попью, спасибо. – Но... – Бывай, Ли Феликс. И отсалютовав, Хёнджин направился обратно к тыквенным полям – он жил в нескольких километрах отсюда и теперь просто желал оказаться в своей комнате до настоящего шторма. В школу он, разумеется, не вернётся. Хотелось кому-нибудь позвонить. Набрать первый попавшийся номер и повисеть на телефоне, царапая надоедливый брелок. Но звонить было некому: родители на работе, Чанбин отводит телефонному разговору ровно минуту, а королевы и короли школы не любят делиться номерами. Далеко позади скрипнула дверь. Хёнджин прикусил губу, боясь обернуться – если на него гонится Феликс с топором наперевес, то лучше этого не видеть, – но всё же сдался и посмотрел на дом. В одном окошке загорелся оранжевый свет. Маленький, словно болотный светлячок. Выглядело одиноко и уютно одновременно. Мелькнул Феликс, открывающий холодильник, – упоминание кишок не испортило ему аппетит. Хёнджин так и застыл, наблюдая за бытовой, даже скучной картиной. Феликс просто достал бутыль молока и пачку печенья, просто приземлился на стул, просто зевнул, распуская хвост. Был здесь и не здесь одновременно и смотрел в окошко. Скорее всего, наблюдал за дождём. – Не стал догонять, – вслух заметил Хёнджин, стараясь делать вид, что не испытывает огорчения. – Ладненько. – И повторил: – Бывай, Ли Феликс. Только вороны закаркали вслед. Дождь не прекращался, наушники барахлили, а джинсы испачкались вдоль и поперёк. Проклиная всё на тёмном свете, Хёнджин плёлся по грязным улицам. Еле держался, чтобы не пинать садовых гномов. Хозяйки определённо сдерут шкуру за любую трещинку, а потом спокойно вернутся к готовке кукурузного или ягодного варева. Жить Хёнджин пока что хотел. А ещё больше хотел домой, в тёплую кровать. Ровно в тот момент, когда он переступил порог гаденького ветхого дома, дождь закончился. Буквально оборвался – подозрительно резко. Немыслимо. Хёнджин ошарашенно откинул сумку и выглянул в окно, немного опасаясь, что его ударит молния. Ничего не произошло. Вдвойне немыслимо. Погрустнее выдохнув, Хёнджин крикнул: – Мам, я дома. Отправил мокрую куртку на батарею, включил чайник, снова крикнул: – Пап, я дома. Прислушался: даже вечно капающий кран был на удивление тих. Хёнджин хмыкнул, заварил кружку чая и распотрошил сумку. Уроки и ломоть тыквенного пирога – что может быть лучше? Да что угодно, конечно. Постукивая карандашом по кухонному столу, Хёнджин произнёс вслух: – А меня сегодня из школы выгнали. Я доставал котёнка с дерева, поэтому весь испачкался. Вернее, мы с Чанбином доставали. Точнее, не было никакого котёнка. Совсем забыл. Но если вам позвонит директор, притворитесь кем-нибудь другим. Мам, я же знаю, что ты боишься разговаривать со взрослыми. Хёнджин несколько часов подряд говорил сам с собой, усиленно представляя голоса родителей и ещё усерднее отодвигая мысли о злейшем враге. О дурацком хвостике и сердитом выражении лица. Обо всём, что злейший враг сегодня сказал. Медальон, повешение, тебе идёт. Господи, Ли Феликс. Стоило один раз спросить, отпинали его в поле или нет, как в жизнь вплёлся новый необычный виток. По-хорошему, его нужно было придушить, но Хёнджин трижды ловил себя за тем, что рисовал в тетради сердитый взгляд. Пришлось вырвать весь лист. Смять его и отщёлкнуть к краю стола. – Дурость, – цокнул Хёнджин. Закачался на стуле, пародируя голос злейшего врага: – Я не стану этого делать. Пф. Можно подумать. А я ещё нарисовал его. Сейчас разорву и... Ни выбросить, ни разорвать рисунок он не смог. Подвинул ближе, разгладил, устало вздохнул. – Завтра я не буду тебя замечать. Понял? Слышишь? К счастью, порывы ветра выбили пробки и прекратили сумасшедшее бормотание. Всё погасло: ни телевизора, ни компьютера, ни родителей. Мир намекал на сон и сам ложился спать. Вместе с темнотой в мозг ворвался чёткий образ Ли Феликса. На дереве. На кишках. – Да господи, – не выдержал Хёнджин, хватаясь за голову. – Что за чёрт?! И вопреки здравому смыслу стало до дрожи страшно. Хёнджин принялся с грохотом шариться по шкафам в поисках свечей. Нашёл «1» и «6» – цифры с прошлого дня рождения. Поджёг и, чувствуя себя дураком, побежал в комнату. Огонь свечей уродовал углы. Казалось, что из каждой тени вот-вот выскочит Ли Феликс и утащит куда поглубже. В свою землю. Хёнджин понял, что задыхается, и замедлил шаг. Невесело засмеялся: – Сам себя накручиваю. Прислонился спиной к подоконнику, успокаивая дыхание и ругая свою ненормальную беспомощность. Почему он нервничал? Мир вокруг оставался привычным. Пробки вылетали стабильно. Грозы гремели часто. А наблюдали, наверное, вороны да мыши. Чьё-то дыхание обожгло ухо. Чудом не закричав, Хёнджин резко развернулся и выставил перед собой обе свечи. Окно. Просто открытое окно, за которым гулял ветер. И болотный светлячок вдалеке – рыжий уличный фонарь. Стыд пронзил сердце, а кровь прилила к щекам. Испугался собственного дома. В который раз. Хёнджин поник, стёк по стенке и уселся прямо на пол. Одну свечу воткнул в щель старого плинтуса, другую поднёс к лицу. Трус. Включился свет. Прикрыв глаза, Хёнджин расслышал мамино бормотание: – Опять ветер поднимается. Как бы провода не сорвало... Она бродила по кухне, складировала покупки и напевала себе под нос. Крошки от тыквенного пирога её не смутили – про сына она так и не вспомнила. На секунду Хёнджину захотелось выйти, показаться, но... Он бесшумно заполз в комнату, запер дверь и рухнул на кровать. Очередной день закончен. – Только попробуй мне присниться, Ли Феликс. Спустя пару часов стало ясно: лучше бы ему снился злейший враг в самых разных проявлениях. С ножом, с жуткими глазами, с заготовленными историями. Однако на этот раз чудо не произошло, и Хёнджина всю ночь донимали кровавые кошмары. Скручивали, сминали, распарывали от уха до уха. Один был невыносимее другого. Визги, мольбы. К утру Хёнджин сжался в тугой одеяльный ком и неотрывно смотрел в потолок, боясь заснуть. При мысли о завтраке тошнило. В зеркало было страшно заглядывать. Счистить с джинс и куртки грязь не хватило сил. Кое-как умывшись и одевшись, Хёнджин на мягких ногах поплёлся в школу. Дождь надоедливо накрапывал. – Привет. Ты на ёжика похож. Дать расчёску? Хёнджин медленно развернулся. Ли Феликс, светящийся абсолютной – малость жестокой – радостью, едва заметно ухмылялся. – Привет. Не нужно. – А ты впечатлительный. Плохо спалось, да? Захотелось ему врезать. На то враги и нужны. – Плохо, – ответил Хёнджин, натягивая улыбку. – А теперь не разговаривай со мной. – И как мне тогда в тебя влюбляться? – Молча. С Феликса схлынула вся радость. Что-то колючее, острое и ядовитое вылезло наружу. Очень привычное. Таким он был, когда шёл в школу после потасовки с Чанбином, или сидел на обеде за разрисованным столом изгоев, или морозился на холоде, ища шапку, которую забросили на дерево. Таким он был практически всегда. – Тебе можно издеваться, а мне нет? – холодно спросил Феликс. – Я всю ночь кошмарами мучился, а ты забыл обо мне почти сразу. – Не забыл. О. Хёнджин заинтересованно склонил голову набок, но Феликс уже обратился в злейшего врага. Оборотень, не иначе. Он явно хотел выплюнуть страшную гадость – а Хёнджин вдруг расхохотался. Феликс прищурился. Заметил: – У тебя язык не проколот. – Не-а. – Ты меня обманул. – Типа того. – Урод, – зло пробормотал Феликс. И неожиданно ужалил этим – сам, наверное, не распознал. Хёнджин вздрогнул, не зная, как реагировать. Его тайком обзывали и проклинали, но он только отмахивался. Сплетни, как скелеты, не помещались в шкафы и горой хладных костей валялись под ногами. Они были бесценны: ноль на ноль. Никто не говорил мерзости прямо в лицо. До этого прокля́того дня. – От урода слышу, – глухо отозвался Хёнджин. И тоже задел. Даже странно. Не донимали Феликса, что ли? Он в свою сторону должен был слышать всё самое хлёсткое и грязное – один лишь вид побитой собаки наверняка сводил старшеклассников с ума. Хёнджина с ума не сводил. Точнее, сводил, но не вид побитой собаки. Вернее... Тряхнув головой, Хёнджин выпалил: – Тебе можно огрызаться, а мне нет? Феликс ушёл от ответа красиво. Буквально. Ровным быстрым шагом. Почему-то не боднул плечом, забыл располосовать взглядом. Просто прошёл мимо. Молча. Итог один: не срослось, бывай, Хван Хёнджин. Мечта исполнена: теперь злейший враг стал ненужным. И всё же в мозг иголкой закрался абсурдный выбор. «Урод« или «ёжик». Это всё, что Феликс успел предложить. «Урод« или «ёжик»... Поглубже вдохнув, Хёнджин нагнал Феликса у входа в школу, прижал – ошеломлённого – к стене, хитро прищурился и спросил: – И как прикажешь мне спать после нашего разрыва? – Не знаю. Овец считай. – Я не ребёнок. – Да? – Феликс до возмутительного изящно изогнул бровь. – У меня зрение плохое. Всё думал, что с десятилеткой разговариваю. – Я выше тебя. – И? – И я прямо сейчас поцелую тебя в шею. Не против? Феликс молниеносно покраснел, отворачиваясь. Хёнджин сам еле дышал, но не подавал вида. Он чуть склонился, будто и впрямь собирался поцеловать, отодвинул ворот куртки, дотронулся рукой до кожи. Подумал: быть может?.. – Хватит, – попросил Феликс. И Хёнджин отступил. Да. Быть может, хватит. – Прости, – нелепо сказал он, устремляясь в школу. Более глупое поведение ещё наружу не выскальзывало. Хёнджин творил всякое: напивался до беспамятства в учительской квартире, в тринадцать подрабатывал парикмахером, притворяясь кем-то старше и опытнее, прыгал в воду с обрыва и бегал от собак, дразня их. Но никогда не хотел поцеловать мальчика-изгоя прямо в шею. До этого прокля́того дня. А мальчик-изгой, кажется, совсем не был против. – Не стал догонять, – вслух заметил Хёнджин, испытывая облегчение. Как вдруг сзади, почти около уха раздался спокойный голос: – Погоди. Я всё-таки дам тебе расчёску, а то директор прогонит. «Догнал», – подумалось. – Делай вид, что ничего не произошло, глупый Джинни. Он хочет с тобой говорить – это ясно. Наблюдай. И смотри по сторонам». Хёнджин выдохнул, пришёл в себя и игриво спросил, разворачиваясь: – Выгонит за такую мелочь? – Ты его не знаешь. Я – знаю. – Справедливо. Давай сюда расчёску. Квадратная, деревянная, в блестящих наклейках. В сердцевине была вырезана одинокая буква «ё». Очередная загадка. Разглядывая себя в мутном школьном зеркале и разглаживая волосы, Хёнджин без особого любопытства – он надеялся – спросил: – Что это значит? – Ёнбок. Имя моей куклы. – Жуть. – Да. У куклы моё имя и мои волосы, их я как раз этой расчёской чешу. Тускло улыбнувшись, Хёнджин вернул расчёску, наспех разворошил мокрые волосы и прислонился плечом к стене. Принялся ждать, когда Феликс на него посмотрит. Феликс посмотрел. Выдержал взгляд, никак не отреагировал на подмигивание, потупился. Сказал: – Извини. Ты не урод. Вернее, не ты один. Я тоже постоянно лгу. Даже про куклу и ритуал. Странно, что ты повёлся. Хёнджин отказался поверить в услышанное. Нет. Нет и нет. Его не мог обмануть парень с дурацким хвостиком и злым, отталкивающим взглядом. Его не мог заинтересовать полудохлый подросток в старой куртке. Его не мог провести злейший враг. Гипнотизируя пол, Хёнджин предложил: – Может, прогуляем школу? – Ещё чего. Что-нибудь скажешь? – Ты меня обманывал. – Да. А ты верил. Почему? Решил, я болен? Или сам влюбился? – А кошмары? – перебил Хёнджин. На секунду Феликс стал выглядеть расстроенным, словно его оттолкнули, чего-то в нём не заметили, но отозвался он без лишних эмоций: – Совпадение. – Ты мне врёшь, что ты мне врёшь. – Сильная мысль. Запиши её в тетрадку. – Смейся, смейся, Ликс. Я докажу. – Ликс? – Феликс, Ёнбок – кем бы ты ни был. Ты не только не оттолкнёшь меня, – клялся Хёнджин, – но и влюбишься. – Зачем тебе это? – Медальон что-то сделал с моими мозгами. – Невозможно. – Я всё докажу, – широко улыбнулся Хёнджин. Вдруг раздался оглушительный хлопок: кто-то беспечный с силой закрыл сломанный шкафчик. – О, Чанбин? – Чанбин, – повторил Чанбин, лениво приближаясь. – С кем разговаривал? Естественно, Ли Феликса, несуразного злейшего врага, рядом не оказалось. Хёнджин хмыкнул. Сошёл ли он с ума? Пожалуй. Нужно ли ему, чтобы враг оказался рядом? Да. Пожалуйста. Чанбин присвистнул: – Выглядишь чутка жутко. Ладно, пойдём на историю. У нас долгов столько, что скоро мы сами станем историей. Сегодня ещё тест. Завалим – нам не жить, каким-то боком сдадим – нас ждёт самосуд от ненаглядных коллег по партам. Зачем ходить в школу, спрашивается? Лучше бы курнули щас. Эх, жизнь... Чанбин не затыкался и реакции не ждал, а потом вовсе испарился – наверное, не выдержал и умчался курить. Замигала лампочка. Хёнджин замер посередине чёрно-белого коридора и наконец осознал, что сжимает кулак. Внутри что-то похрустывало, точно кости. Страх сковал горло. Непонятно. Откуда он, этот ужас? В голове зашумело, будто кто-то – непременно повешенный – качался на обугленном дереве. Хёнджин зажмурился и разжал кулак. Пару раз вдохнул, открыл глаза. Угольный лист. Всего лишь угольный лист. И крошечная записка. «Сшить твою куклу?»