Когда лис пришёл за даром леса

      Ужин начался в гнетущей, звенящей тишине. Два места за столом пустовали — Вики и Рафаэля. Их отсутствие было громче любого крика. Для Арселя это был вызов. Для остальных — мучительная загадка.       Сначала пытались сделать вид, что ничего не произошло. Но пустота притягивала взгляды, как чёрная дыра. Разговор вяло цеплялся за нейтральные темы, пока один из молодых, глуповатых барсов-родственников, пытаясь польстить Арселю и заполнить паузу, не обратился к нему:       — Дядя, а правда, что в монастыре Святого Кедра в этом году отменный урожай целебных шишек? Слышал, игуменья — большая знатока уединённого созерцания.       Арсель, чьё терпение лопнуло от этих двух пустых стульев, откинулся в кресле. Его голос, холодный и чёткий, разрезал тишину, как сталь:       — Да, место подходящее. Как раз для тех, кто не в силах соответствовать требованиям общества и своего рода. Я всерьёз обдумываю, не обеспечить ли Виктории после праздника такую возможность для… глубокого и продолжительного размышления. Чтобы её дальнейшее присутствие не вносило смуту.       В зале воцарилась гробовая тишина. Даже слуги замерли с блюдами в руках.       Ясна побледнела так, что стала похожа на призрака. Её дыхание перехватило, глаза, полые от ужаса, были прикованы к мужу. Она не проронила ни звука, но вся её фигура кричала о безмолвном крушении.       Гретия медленно поставила бокал. Её лицо, обычно безупречное, покрыла мертвенная бледность. В её глазах, широко раскрытых, вспыхнуло нечто большее, чем злорадство — животный, леденящий страх. Монастырь. Затвор. Небытие. Если я упаду с пьедестала, если перестану быть идеалом… со мной поступят точно так же. Я не любимая дочь. Я – удобная вещь. Пока я удобна. Это было крушение всего её мира.       Ливерий, сидевший напротив, медленно опустил свою вилку. Звон серебра о фарфор прозвучал, как выстрел. Его древнее, морщинистое лицо оставалось неподвижным, но глаза, всегда такие проницательные, впервые за вечер выразили шок, а затем – ледяную, всесокрушающую ярость. Он не смотрел на Арселя. Он смотрел сквозь него.       Дементий, отец Рафаэля, первым нарушил молчание. Его голос дипломата был гладким, но под ним чувствовалась сталь:       — Лорд Арсель. Вы только что публично объявили о намерении изолировать свою дочь, с которой мой сын, наследник нашего рода, сегодня открыто танцевал и чьё отсутствие, как и его, мы все сейчас отмечаем. Вы понимаете, что подобное заявление, даже как гипотетическое, может быть воспринято как оскорбление не только ей, но и нам, и лично князю Гордону, назвавшему её своей дочерью? Вы предлагаете отправить в монастырь… нашу потенциальную невесту?       В его словах не было эмоций. Была политическая констатация акта объявления войны.       Алекс вскочил с места, но Марк, сидевший рядом, железной хваткой вцепился ему в запястье под столом, удерживая на месте. Лицо старшего брата было маской базальта, но в его глазах бушевала буря, обещающая страшную расплату. Он молчал, но его молчание было страшнее крика.       Князь Гордон, сидевший во главе стола, медленно протёр салфеткой губы. Его движение было небрежным, но когда он поднял глаза на Арселя, в них не было ни капли привычной отеческой доброты. Там была оценка. Оценка врага, совершившего стратегическую ошибку.       — Интересный план, — проговорил он наконец, его низкий голос заполнил зал. — Очень… окончательный. Жаль, что составлялся без учёта мнения других заинтересованных сторон. Например, моего.       А в это самое время, в сердце леса, Вика, ничего не зная, смеялась тихим, счастливым смехом, пробуя мёд с кончика пальца Рафаэля. Её мир был полон тепла, защиты и обещания. Она и не подозревала, что в мире, который она покинула, только что началась буря, и что её отсутствие стало детонатором для раскола, который изменит всё..