Зона карантина

Дрынь… Дрыыыынь… Дрыыыыыыыыыыыынь… Сколько бы месяцев Шестой не провёл в больнице, он не мог привыкнуть к этому впивающемуся в уши трезвону. Словно его барабанные перепонки резали десятками маленьких пил. Хотя, конечно, быть может, дело было не в звуке: Шестой просто не хотел просыпаться и вновь ощущать холод палаты, а ещё это липкое чувство беспомощности. В последние дни он чаще спал, чем бодрствовал, и такое положение дел его полностью устраивало. Шестой откинул пропахшее потом одеяло и, подняв своё никчёмное тело, сел на край кровати, приступив к уже ставшему традиционным самоосмотру. Вообще в этом действии не было особого смысла. Ближе к обеду Шестого, как и всех прочих номеров ждала диагностика в кабинете доктора Лазаря. Но несмотря на это, каждое утро, Шестой самостоятельно смотрелся в зеркало. Его надежды всегда были тщетны, тщетны они были и сегодня. Зеленеющие бугорки инфекции дорожкой идущие от ключицы и до пупка остались на месте, а значит карантин продолжался. Шестой встал и пошёл в туалет. Босиком. В начале своего заключения Шестой брезговал ступать по грязному и пыльному полу, чурался подтёков ржавчины на стальных трубах, морщился от витавшего в воздухе зловония: запахов стухших яиц и прокисшего молока. Ему пришлось смириться. Как пришлось смириться и с отсутствием туалетной бумаги. У старого бачка лежала стопка женских журналов. Достойная альтернатива, чего не говори. Разумеется когда-то у Шестого была совсем другая жизнь. В общем-то его и звали вовсе не Шестым, цифру присваивают пациенту при поступлении. Хотя это скорее пациента присваивают номеру. А раньше Шестой был нормальным человеком. У него была мама и был папа. И ещё много других “нормальных” вещей: комната в квартире, учёба в университете, друзья, подружки, первый секс и вкусный обед в торговом центре. Перспективы, будущее, задушевные разговоры, детские мечты, спонтанные желания. Сейчас та, другая жизнь казалась Шестому очередным сном, но в глубине души он никогда не забывал о мире снаружи. Скрипнул телефонный барабан, Шестой не без труда набирал номера родителей и знакомых. Никто не мог ему ответить, во-первых потому что с карантинной зоной не было связи ни у кого кроме медицинского персонала больницы и охраны. А во-вторых, кто вообще ещё пользуется стационарными телефонами в двадцать-то первом веке?! Трупка клацнула о корпус аппарата, бесполезно! Шестой ждал завтрака, двигаться лишний раз не хотелось. С каждым днём заставлять себя жить становилось труднее. Шестой чувствовал себя стариком и выглядел также. А ведь ему не исполнилось и тридцати. Зашипел пузатый больничный телевизор. Шестой прислонился к стене и зашёлся хриплым кашлем. Когда-то будучи человеком, а не номером, он смеялся над своей бабкой, часами пялящей в зомбоящик, но здесь это было единственным развлечением. В основном шла всякая дрянь: старые фильмы и светская хроника, а ещё тонна глупой рекламы. Но иногда… Шестой переменился в лице, заработал новостной канал. — Уважаемые соотечественники и наши мужественные работники санитарных служб, — толстая харя министра здравоохранения заполнила собою весь кадр, едва не вылезая из телевизора, — ситуация с распространением так называемого “мицелия” взята под строгий государственный контроль, — экран зарябил, на секунду полностью пропал звук, — по всей стране активно работают карантинные зоны, идут мероприятия по санации питьевой воды. Так или иначе, на данный момент можно заявить твёрдо и чётко – Пандемии НЕ БУДЕТ. Шестой цокнул языком. Хоть что-то в мире снаружи не менялось. Он хорошо помнил, как на заре заражения, государственные каналы крупных стран, как один твердили, мол, нет никакого метеорита, слухи об инопланетных спорах преувеличены, а всех кто утверждал обратное клеймили конспирологами. Когда же отрицать очевидное стало невозможно, говорить стали по другому, но лгать не перестали. Шестой имел глаза и уши, а доктора и охранники имели рты, потому-то он знал, как на самом деле обстояли дела. Огромные грузовики, прибывающие и отбывающие из больницы местные за глаза называли труповозами, койки заканчивались, быстрее чем организовывались новые. Шестому ещё повезло получить назначение в больницу, а не в госпиталь на открытом воздухе. А один учёный, может, конечно, слегка перегнувший палку, утверждал, что от мицелия нет лекарства, и что люди обречены на вымирание. Шестой не был так уж в этом уверен, но знал одно: ситуации на местах ещё, по-видимому, не объяснили, что она под “строгим контролем.” В коридоре послышались шаги. Чьи-то резиновые подошвы заскрипели по ламинату в коридоре больницы. Дверь приоткрылась и Шестой встал по стойке смирно. Их, как всегда, было двое. Медицинский работник в костюме и чёрном противогазе с наклейкой “Биологическая опасность”. А вместе с ним солдат, тоже космонавт, но вдобавок ещё и с пушкой в руках. Шестому не хотелось думать, против кого именно должно применятся оружие. — Пациент шесть, — голос из-под маски показался знакомым. Интересно, это тот же работник, что приходил в прошлый раз? — Я, — кивнул Шестой и поднял руки над головой. — Прошу пройти за нами, — прошипел сотрудник в противогазе и кивнул охраннику. На запястьях Шестого звякнули стальные браслеты. “Для безопасности” – так здесь отвечали на любые вопросы. Длинный и узкий коридор вился впереди бесконечной змеёй. Тусклые больничные лампы светили над головой, бросая на пол блеклые тени. Дневной свет почти не проникал в мрачные помещения больницы. Будто этого было мало, свежему воздуху и солнечным лучам не способствовали и стальные решётки на многих окнах. Номера, содержащиеся в карантине, не были особо опасными преступниками. Им просто не повезло. — Как вы себя чувствуете, шестой? —никакого интереса в голосе. Это дежурный вопрос, его требует медицинский протокол. — Стабильно, — этому Шестого обучили другие пациенты. Врачи не любят, когда кто-то говорит “нормально”, им ближе слово “стабильно”. — Вы хорошо выглядите, — всё то же ледяное равнодушие, — думаю, вы скоро пойдёте на поправку. Это тоже было частью протокола, дальнейшие разговоры – лишь битьё головой об стену. Сколько я здесь ещё буду? Есть ли лекарство? Можно ли увидеться с родными? Все эти вопросы не имели смысла. Поэтому Шестой задал тот, что имел: — Что сегодня на обед? — Стабильно, — невозмутимо ответил медик. Впереди показалась столовая. Эта комната была самой большой в больнице, не считая лабораторного комплекса на втором этаже. Здесь, за четырьмя вытянутыми столами помещалось порядка тридцати пациентов разом. В основном кучковались подальше от окон. Светобоязнь была ещё одним досадным симптомом заражения. Хотя и без того желающих посидеть у окошка и насладиться видами нашлось бы не сильно много. Все окна выходили во дворик, а во дворе в это время обычно жгли трупы. Те из тел, что можно было использовать в исследованиях или хотя бы захоронить, увозили. А оставшихся было столь много, что крематорий не мог вместить всех. Огнемётчики работали прямо на улице. С Шестого сняли наручники, он прошёл мимо ряда пациентов, сухо кивнув каждому. За время пребывания в карантине он так и не обзавёлся друзьями. Да и большинство других заражённых неохотно шло на контакт. Шестой взял тяжёлый алюминиевый поднос и получил свою тарелку вязкой белой кашицы. В стране были перебои с продовольствием, потому на большее рассчитывать не приходилось. Шестой сел у стены, рядом со здоровенным парнем в халате. Всё лицо бедолаги распухло как шар. Блевотно-зелёные пузыри со спорами деформировали череп и свисали с лица. Это поздняя стадия заражения. Скоро мужчине под номером пятнадцать предстояло зацвести. Заражённых на поздней стадии сторонились остальные пациенты, но вот Шестому было всё равно. В последние дни он вообще сделался поразительно равнодушным. Одна из пациенток, низкая женщина примерно его же возраста (может на год старше, но не больше) уселась на подоконник и свистнула ему, мол “подойти”. И Шестой подошёл, позабыв о еде. Смысл сытно питаться, когда скоро в могилу? Она была худой, может более худой, чем полагалось по здоровью, но кому есть дело до анорексии в камере смертников? По-видимому, когда-то Девятая была красивой. Об этом напоминали сухие как сено, но всё ещё пышные волосы, бледная, но мягкая кожа и светло-голубые глаза. Перегорелая лампочка накаливания – вот первая ассоциация, что пришла Шестому в голову. Женщина отвернулась, стоило ему подойти и, унимая резь в глазах, посмотрела во двор. Невольно туда же посмотрел и Шестой. Из-под век, как капли из крана в туалете палаты, повалились слёзы. С земли к крыше серого фасада здания подымался столп угольного дыма. Дворик больницы представлял собой пространство десять на десять, со всех сторон окружённое стенами, с одной единственной кирпичной аркой и воротами, через которые попеременно, с интервалом в час-полтора проезжали свежие труповозы. Мертвецов сортировали в две кучи – вот аккуратная стопка двухсотых, это на транспортировку. Вот фантасмагорических размеров холм из тел, это уже на сожжение. Механизм поставленный на поток. Вот двое солдат, в тех же безжизненных масках, скрывающих лица, волокут нечто, отдалённо напоминающее человека. Волдыри мицелия, подобные тем, что распирают изнутри голову мужика из столовой, вздулись сильнее, превратив бывшего хомосапиенса в нечто аморфное и слизнеподобное. Зеленоватые пузыри, заполненные спорами лопались, из них сочился гной и вязкая зловонная(наверняка зловонная) субстанция. Ассистенты доктора Лазаря называли этот процесс цветением, хотя сам начальник исследовательского отдела считал термин некорректным. — Так себе, да? — фыркнула Девятая, протирая слезящиеся глаза, — скажи, ты веришь, что это же будет и с нами? Ты представлял себя на месте этих… —она замялась, — существ? Ой-ой, удар по больному. Шестой промолчал, но его внутренности рефлекторно сжались, конечности легонько покалывали, а по телу пробежали мурашки. Да, он представлял, но нет, нет и нет. Даже зная свой исход, он не верил. — Можешь не отвечать, это я так… —Девятая вздохнула и снова повернулась к окну. Раздувшуюся тушу заражённого швырнули на землю. Подошёл солдат с огнемётом, рыжие языки пламени весело заплясали на лопающей коже. Ткани разрушались и чернели, а чудовище извивалось в агонии. Этот зараженный сохранял остатки разума. Даже в такой ужасающей форме он хотел жить и не хотел умирать. Ужасно! — А? — Девятая посмотрела на Шестого так, будто сама же не позвала его всего пару минут назад. — Я говорю, ужасно всё это, — смущённо повторил Шестой, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Да ну, правда что ли? — усмехнулась она. — Не понимаю, — он и вправду не понимал. В какие игры с ним играли? Неужели ещё одна сумасшедшая? Или она издевается? Это место не лучшим образом сказывалось на психике, за годы работы карантинной зоны сумасшествие на территории больницы стало распространённым явлением. Некоторые особо горячие головы предпринимали попытки побега. Трупы смельчаков гнили во дворе, в отдельной выбоине. Их не жгли. Чтобы сэкономить горючую смесь. И в назидание остальным. — Кем ты была…до заражения? Как тебя зовут? — спросил Шестой, слегка коснувшись плеча Девятой. Она вздрогнула. Теперь Шестой заметил россыпь зеленоватых точек под тканью. У плеча, до ключицы и, может, дальше. — А это имеет смысл? — спросила она, — ты мне показался особенным. Что-то есть в твоих глазах. Остальные здесь старики. И нет, дело вовсе не в их физическом возрасте… — она облокотилась на руку и скучающим взглядом окинула столовую, — здесь есть люди младше нас обоих, даже почти дети. И даже дети думают и говорят как старики. Обсуждают болезни, боль в суставах, своё прошлое. Раз за разом говорят: вчера, в прошлом году, в детстве, в молодости…. Девятая начинала выводить из себя. — А что ты ещё предлагаешь обсуждать, а? — спросил Шестой и сделал это, пожалуй, излишне грубо, — мы одной ногой в могиле и все рано или поздно подохнем. Днём раньше, днём позже. Все говорят о вчерашнем, потому, что у нас хреновое сегодня, а завтра у нас, — он ткнул пальцев в стекло на решётке, указывая на улицу, — ВОН ТАМ! — Что ж, ты первый, у кого хотя бы хватило сил разозлиться, — грустно улыбнулась Девятая, а затем заявила, — все умрут. Ну в смысле не только мы. Но и охранники, и эти умники в белых халатах. И вообще каждый человек. — А то я не знаю. Хватит, это демагогия, — вздохнул Шестой, но отчего-то уходить не спешил, — если ты ищешь, кому сесть на уши, то я тебе покажу людей не в пример говорливее моего, — и вновь он никуда не ушёл. — Подойди к кому-нибудь из докторов. Нет, я серьёзно, — она кивнула в сторону обедающих в стороне врачей, — спроси их что-нибудь из разряда: “хэй, друг, как твои дела?” Знаешь, что они тебе ответят? Всё хорошо, всё зашибись?! Да хрена с два. Разве что из уважения к твоему недугу. А так они свою жизнь считают таким же дерьмом. И они тоже умрут, — она злится, что до него не доходит, — так сильно ли мы отличаемся? По ту и эту сторону противогаза. — Что ты от меня хочешь? — Шестой чувствовал, как какие-то мерзкие тараканы в голове начинали ползти на звук голоса Девятой и вытаскивать из закромов сознания неудобные мысли. А он предпочитал не тащить с полок всё что попало, если вы понимаете, о чём я. — Чтобы ты мне ответил, — она повысила голос. Это не просьба, а требование, — ты что-нибудь любишь? Рисование там, спорт, вышивание крестиком. Что угодно… — Ну рисовал когда-то. — А я когда-то курила, — она с неодобрением цокает языком, — ты сейчас что-нибудь любишь? — Люблю сидеть в тишине, — наконец ответил Шестой, сунул руки в карманы, повернулся спиной к Девятой и демонстративно направился на прежнее место под цыпочку рассеянных взглядов других пациентов. Ему не нравилась эта женщина. Потому что от ее слов ему было больнее, чем от терапии током в кабинете Лазаря. Через полчаса воздух вновь разрезал треск звонка. Обеденное время закончилось, пациентов строили в колонны и по одному разводили по палатам. Шестого заковали в наручники и повели “домой”, но странная незнакомка с едкой ухмылкой не выходила из его мыслей. Грязный и кривой ноготь ритмично царапал штукатурку на ветхой стене. Выходило что-то отдалённо похожее на круг, хоть конечно и не невесть что в, области искусства. С другой стороны, а ты попробуй, начерти что-то наугад в полутьме, под столом, скованный по рукам и ногам. Шестой был прикован к креслу. Сзади над ним угрожающе нависала тень солдата в закрытом шлеме. Неужели Девятая права, и за этими масками и правда такие же люди? Шестой знал это и даже хотел в это верить. Но почему-то не верил. Что если там нет ничего? Просто маска, а под ней пустота, могильный воздух. Эта мысль пугала и вызывала дрожь. Рисунок испортился. Опять. — Как вы себя чувствуете? — один и тот же вопрос, они все задают его снова и снова. У Шестого создавалось впечатление, что они ждут от него чего-то. Но чего именно, выздоровления или смерти? Как бы то ни было, в данный момент Шестой не мог порадовать доктора Лазаря, не в первом, не во втором случае. — Стабильно. — Хорошо, очень хорошо, — владелец кабинета хлопнул в ладоши и провёл пальцем по корешку папки для документов. Среди больных шептались, хотя Шестой в это конечно не верил, что гениальному доктору Лазарю стоит лишь притронуться к книге или папке документов, чтобы понять, что в ней написано. Чего только люди не выдумают, лишь бы не думать о том самом, о чём все думают. — Скажите мне, пациент шесть, — “они ведь неспроста дают только номера”, — что вам известно о заражении мицелием? Как оно протекает? — “как легко отправить на смерть человека без имени и личности” — Аа док…? — Шестой отвлёкся от размышлений. Ноготь перестал карябать стену, и он задумался, — ну…сначала мицелий попадает в организм. Через воздух, воду или контакт с заражённым. Потом…эээ, — Шестой жмурился, вспоминая содержание того долбанного буклета, что раздавали первым пациентам, — потом вроде как он всасывается внутрь, находит себе место…где начинает прорастать и плодить споры. — Да, в общем верно, — кивнул Лазарь и что-то чиркнул карандашом в своей тетради, — мы ещё называем это “точкой инкубации”. — Со временем…ну там так мудрёно было написано… — снова замялся Шестой, — короче мицелий прорастает внутри организма, это занимает… — сколько же? — от недели до года в зависимости от ин-ди-видуальных факторов. Потом образуются наросты. — Именно, а потом происходит то, за чем некоторые из моих не самых одарённых коллег закрепили название “цветение”… — Шестой снова заскрипел пальцем по стене. Доктор продолжал, — резервуары со спорами разрываются, а тело носителя претерпевает необратимые метаморфозы, — Лазарь вздыхает, скрипит карандаш, скрипит ноготь, — мерзкое зрелище. Если вас это утешит, боль будет столь велика, что вы вероятно умрёте задолго до полного завершения цветения, — Шестой вспомнил заражённого во дворе больницы. Он был жив, он всё чувствовал. — З-зачем? — спросил Шестой, — зачем вы мне всё это рассказываете? Я и так это знаю. — И всё ещё пытаетесь отрицать, верно? — заметил Лазарь, откинувшись в кресле. Как и у всех сотрудников, его лицо скрывала дыхательная маска, но стекло просвечивало некоторые черты лица. Лица жестокого старика с циничным взглядом. Только такой человек и может руководить исследованиями в карантинной зоне. — И всё же надежды не беспочвенны, — сказал доктор, постукивая пальцами по хлипкому деревянному столу, — развитие мицелия в вашем организме длится аномально долго. Вы поступили к нам полтора года назад. Если говорить точнее семнадцать месяцев и десять суток, — всего-навсего? Шестому казалось, что он жил здесь всегда, — а наросты на вашем теле демонстрируют слабую динамику. Словно что-то в вашем организме противится заражению… — Здесь всех кормят ложными надеждами. — И я не буду проделывать это же с вами, — Лазарь покачал головой, — вы не выживите. Даже если прямо сейчас обратить вспять процесс интеграции мицелия, внутренние процессы вашего организма уже необратимо испорчены его влиянием. Я не люблю название “мицелий”, оно зацикливается на тех качествах, что роднят инфекцию с грибами. Но она похожа и на вирус. Ваши же собственные клетки производят новые споры. Ваше тело – строительная площадка инопланетного существа. Поэтому нет, уважаемый, вы умрёте. Речь у нас с вами идёт скорее о тех миллиардах людей, которых вы можете спасти. — И что мне с этих миллиардов? —Шестой ухмыльнулся. Он наконец понял, к чему вёл доктор Лазарь. Стать обоснованной жертвой, — миллиардов незнакомых мне, чужих людей? Может вы просто отстанете от меня, а? Просто пристрелите прямо сейчас, — он повернул голову к охраннику, настолько, насколько это вообще позволяло его положение, — я не буду вашей подопытной крысой, док. Меня зовут не пациент шесть, у меня есть имя. И… — И вы забываетесь, — холодно и жёстко, хлёстким ударом ответил Лазарь. Холодное дуло автомата смотрело Шестому в затылок, и его тело оцепенело. Ещё секунду назад он сам просил о смерти, но вот чтоб прям так, сейчас?! Шестой замолчал и поднял взгляд снизу вверх. Доктор нашёл этот взгляд удовлетворительным. Жизнь Шестого всё ещё принадлежала государству и высшей цели. — Так-то лучше, — кивнул Лазарь, и солдат убрал ствол, а затем встал обратно по стойке смирно. Сделав паузу доктор продолжил, как ни в чём не бывало, —… вас переведут в особый отдел, обеспечат лучшим питанием и доступом к продвинутой программе лечения. С вами будет проживать ещё одна пациентка со схожей особенностью… Лазарь не назвал номер, но Шестой почему-то сразу обо всём догадался. Ну кто же ещё это мог быть? — Девятая… комната справа, вас отведут, — сообщил Лазарь, поднявшись со стула, — гордитесь, что сможете принести пользу обществу и помочь многим будущим пострадавшим. — А вы? — напоследок спросил Шестой, — вы гордитесь тем, что делаете? Доктор не ответил. Шестого освободили, подняли на ноги и вывели из кабинета. Уходя, Шестой оглянулся. В тени под столом белела нацарапанная картинка. Солнышко с пятью лучами. — Мадрид — Дрезден — Иностранцы пошли? — усмехнулась Девятая, подкинув в воздух теннисный мячик. Игрушка ударилась в потолок со звонким “цок” и тут же упала вниз, такой вот цикл. Женщина приспустила лямку майки и впилась ногтями в плоть. Они жили вместе уже около недели, в однокомнатной палате с одним туалетом, потому смущение пришлось быстро откинуть. Просыпаться, переодеваться, менять бельё, чесать, отёки. В больнице человеческое тело, что женское, что мужское лишается всякого эротизма, наружу выходит всё самое неприглядное. — Нью-Йорк — Кишинёв, — мячик цокал об потолок. Девятая повернулась к товарищу по заключению, — эй, я могу поговорить с одним из очкариков, того, что на меня глаз положил, и нам дадут лекарства. Мы передознёмся и умрём во сне, как тебе такое? — Не, я хочу прожить столько сколько получится, — Шестой равнодушно уставился в потолок, — Воронеж. Особые условия в целом ничем особо не отличались от обычных. Карантин оставался абсолютным, контроль жёстким, в дырах на потолке по-прежнему разрастались паучьи гнёзда, а под матрасом ползали постельные клопы. Но что точно изменилось в лучшую сторону: одному не так тоскливо. — Женева, — Девятая потянулась в кровати и перевернулась набок, подперев голову локтем, отчего лямка майки съехала уже почти полностью. Шестой был болен, но он всё же оставался мужчиной. Взгляд скосился. На груди, у самого соска, у женщины расползалось крупное зеленоватое пятно. Мицелий прогрессировал, работа медиков продвигалась медленно. Достаточно медленно для тех у кого время есть и слишком медленно, для тех у кого нет. — Анкара — Опять а? Антверпен. Не пялься! —Шестой отвернулся, но покраснеть от стыда не сумел. Кожа с трудом принимала какой-либо другой оттенок кроме болезненно бледного. …—А хотя знаешь, может сексом займёмся, а? — Девятая расхохоталась, глядя на абсолютно обалдевшее выражение лица Шестого, но затем добавила, уже серьёзно, — нет, ну а что? Надо жить настоящим, пока оно у нас есть, тут я с тобой согласна. Ну так я женщина, ты мужчина. Куда проще? — Ты правда этого хочешь? Девятая поднялась с кровати и подошла к койке Шестого. Хлипкая конструкция скрипнула под весом двух тел. Майка слезла с плеч Девятой и упала на пол, кровать издала ещё один жалобный стон. Но Шестой не спешил, он лишь неловко приобнял соседку по комнате, а затем шёпотом повторил свой вопрос. — Я хочу тепла, — сказала она в ответ, заправляя светлый локон себе за ухо. В её глазах сияло какое-то отчаянное безнадёжное томление. Если возвращаться к метафоре с лампочкой, то она была в той самой точке, когда лампа ярко сияет перед тем, как навсегда погаснуть. На улице в кои-то веки была хорошая погода. Солнечные зайчики плясали в волосах Девятой, и на секунду она показалась Шестому настолько красивой, что ему стало трудно дышать. Она сморщилась, будто каждое движение и слово доставляют ей страшную боль: — Я чувствую, как старею, и как моё тело медленно превращается в кожаную кожуру, пластиковый пакет для жуткого содержимого. Я боюсь, каждый раз когда ложусь спать, что проснуться уже не смогу, что меня не станет, что Я перестанет существовать, стоит мне закрыть глаза, — Девятая коснулась лица Шестого ладонью, а он коснулся её, — я бы хотела узнать тебя получше, хотела, чтобы у нас было время на настоящее общение. Но у нас нет времени. Каждая секунда приближает смерть. Я хочу тепла, — Девятая села ему на колени и прошептала, — подари мне тепло… Шестой всё понял, но воспользоваться предложением не решился. Их тонкие, бледные, словно сделанные из картона пальцы нашли друг друга. Угасающие огоньки разгорелись вместе. — Ляг со мной рядом, — сказал Шестой, — возьми меня за руку и закрой глаза. С дрожью в голосе и тихим придыханием Девятая согласилась. Тепло чужой ладони согревало сердце. — Пока я сжимаю твою руку, и пока ты чувствуешь её тепло, этот мир существует. Он всё ещё есть, и ты в нём тоже есть, — он закрыл глаза, теперь ему и самому надо было поверить в свои слова, — ты веришь мне? —Да —“Да”— ответило сознание Шестого. И погрузилось в долгий мёртвый сон. Её забрали на следующий день. Как позже объяснил доктор Лазарь, процесс метаморфоза в организме Девятой значительно ускорился в течении тех суток, отсюда тревожность и потребность в близости. Ключевым отличием того уникального положения, что занимали обитатели специальной палаты заключалось, как выяснилось, всего-навсего в некачественных образцах спор. Люди, заражённые порченой спорой способны выживать значительно дольше средних показателей. Но это не способно отметить финального печального итога. Девятую увели насовсем. Шестой искал её: в общем зале, в душевых, спрашивал о ней сотрудников и других пациентов. Никто не знал ничего, отвечали стандартно, по протоколу. “Состояние стабильно!”, “Статус неизвестен”. Им не было дела, и Шестой не мог их винить. Слишком много людей прощались с жизнью в течении каждых суток функционирования жерновов карантинной зоны. Тотальная бесчеловечность для сотрудников была единственным способом не сойти с ума. Но как объяснить это мерзкому пузырящемуся чувству боли в груди? Он не знал. Теперь Шестой часто сидел у окна, на месте, где он встретил Девятую. Во дворе по-прежнему жгли трупы. Как знать, быть может одна из этих отвратительных, раздувшихся туш с реками гноя, вытекающего из волдырей, всего неделю назад держала его за руку. Забавно, не правда ли?! И словно второй съедающий разум вирус ему передался недуг Девятой. Он стал бояться засыпать. А дни тянулись, и с каждым днём врачи всё неохотнее описывали его состояние. Все больше молчали. А солдаты всё крепче прижимали к себе винтовки. Шестой и сам чувствовал изменения. Маленькие зеленоватые точки на коже превратились в расплывчатые синяки, выпирающие из-под кожи, как рвущиеся наружу органы. Начали выпадать волосы. Шестой решил этот вопрос радикально и сбрил их подчистую. Смешно сказать, едва за двадцать пять, и лысый. Кроме того ухудшилось зрение, упала концентрация. Шестой ощущал себя огромной мусорной кучей, едва перебирающей хлюпенькими ногами. Он чувствовал как фигура смерти каждую ночь крадётся к его окну, по шажочку, понемножку. Безжалостно, неостановимо. Вот очередная ночь и очередное утро. Шестой просыпается и чувствует тяжесть в груди, будто что-то склизкое, инородное копошится в его теле и давит-давит-давит. Испуганный он падает на пол, чувствуя свое тело чьим-то другим, совсем не своим телом. Его голова пульсирует от напряжения, думать становится физически больно. Не хватает воздуха. — Боже, я сейчас задохнусь, — в ужасе воскликнул Шестой, хватаясь своими сухими ладонями за горло. Давит как удавкой. Стены и потолки угрожающе нависали над ним. Узкие, тяжелые монолитные пласты из кирпича из штукатурки позли к нему навстречу, чтобы раздавить, сжать покрепче свою жуткую удавку. Тюрьма превращалась в гроб, а Шестой не мог понять: происходит ли это всё на самом деле, или его разум окончательно уступил бреду. Шестой кинулся к окну. Ручка задёргалась, но не поддалась. Зазвенела решётка. Конечно, решётка!!! Трясущиеся руки, что есть сил, отчаянно дёргали раму. И вновь ничего. Ничего хорошего. Комната не пускает его, больница не пускает. Он стучится в крышку гроба, но вокруг ничего, только два метра сырой земли и уходящий кислород. — Я не хочу умирать, — прошептал Шестой — Я НЕ хочу УМИРАТЬ, — повторил Шестой — Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ, — что есть сил завопил Шестой, колотя локтями и коленями стены, полы, двери. Ужасный гремучий ужас впился в его голову, вошёл как лезвие, раздирая сознание потоком неконтролируемых спонтанных мыслей. Словно порванная труба санузла. — Меня не станет, — он попытался представить это, но не смог, — меня просто нет. Я, моё сознание, моё всё. Я просто испарюсь? — он рвал ногтями кожу, текла кровь, но признаться себе он не мог, это было выше его сил, — этого не может быть, это просто не может быть на самом деле, это же настоящее безумие, я не верю. Что-то должно… ВСЁ НЕ МОЖЕТ ЗАКОНЧИТСЯ ТАК! Дверь палаты распахнулась, в комнату гремя бронированными костюмами ворвалась охрана. Дула автоматов упёрлись в затылок Шестого, раздались грубые и резкие команды. Но Шестой не реагировал. Его тело кипело, пузырилось, разрывалось, нейроны в мозгу поджаривались и трескались, как яйцо на сковородке. — Я не умру, — горячие слёзы струились по подбородку. Сколько же он это сдерживал? — я не могу умереть… — Пациент шесть, успокойтесь ! —Успокоиться?! — переспросил Шестой, — ах да, успокоиться… Мышцы сработали с удивительной силой и точностью, будто разом возбудились все силы, ещё оставшиеся в организме. Ненависть напитала каждое движение, злость стало силой. Он встал, резким движением подался вперёд, выбив ствол из рук одного из солдат. Следующее движение, хруст носовой перегородки под маской. Охранник падает на пол и кричит. Получает прикладом в живот и снова корчится от боли. Хлопает выстрел винтовки. Изо рта Шестого капает слюна, он сбивает солдата плечом и с гулким хрустом впечатывает в стену. Господи и откуда в нём столько силы? Шестой выхватывает автомат, хотя и понятия не имеет, как его использовать. Третий солдат, видимо бодрствовавший всю ночь не сумел вовремя сориентироваться. И когда он перезарядился и готов было стрелять, его физиономию уже взяли на мушку. Шестой подбежал к выходу и встал спиной к двери, удерживая всех троих противников в поле зрения и что важнее, в радиусе стрельбы. — Лежать! — заорал он. Внезапное осознание напугало его: “как же хочется нажать на курок”, — лежать, я сказал! МОРДОЙ В ПОЛ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ! — Чего ты хочешь добиться, ты же не выйдешь отсюда, — сквозь хрипы произнёс тот, разбитым носом, что отправился на пол первым, — это глупо, опусти оружие, пациент! — Завались или я убью тебя, — закричал Шестой, размахивая пушкой. Он направил автомат в воздух и надавил пальцем на спусковой крючок. Оглушительная трель эхом пробежала по коридору. Где-то вдали зашипели рации, загрохотали чьи-то шаги. Шестой понял к чему идёт дело, сунул автомат за пазуху и бросился бежать, не разбирая дороги. Шестой нёсся по коридору. От него испуганно откатывались сотрудники, на пол сыпались таблетки, пакеты с кровью, шприцы, звенели колбы. В боку Шестого покалывало, а в глазах мутило, но он не имел права остановится. Остановка значила смерть. — Я не могу умереть, — одна и та же мысль, крутящаяся в голове заевшей пластинкой. Единственный лозунг, единственный принцип, — я не хочу умирать! Вот два санитара везут на носилках завёрнутое в полиэтилен тело. Шестой прыгает через труп и плечом сбивает сотрудника. Груда мяса с жалобным хлюпаньем падает на пол, а Шестой всё бежит, пока сзади свистят пули и воет пожарная сигнализация. Тупик! Серый коридор и стальная решётка на двери. Словно зверь в, зоопарке, труп в могиле. Шестой закричал и, что есть мочи, заколотил по двери кулаками, а когда отбил их в кровь, вцепился в ржавые прутья зубами. Нет, это просто не могло быть концом. — Я не хочу умирать! Шестой обернулся. В коридоре, позади него застыла фигура. Медик, невысокий, хилый, и как все здесь, в непроницаемом чёрном наморднике, стоял не в силах пошевелится от страха. Шестой улыбнулся своей ядовитой мыслишке. — Не смей двинуться без разрешения, понял? — парень кивнул, — а теперь на колени. — Пожалуйста… — НА КОЛЕНИ! — заорал Шестой и для острастки пальнул в воздух. Ему уже не выбраться, но хрена с два он позволит себе умереть смертью лабораторной крысы. Не забрав с собой кого-нибудь ещё… — Снимай маску Даже через стекло противогаза Шестой видел, как лицо докторишки перекосило от ужаса. Кому как не этому головастику знать, что ждёт его дальше. Сотрудник превратится в пациента. Ему тоже присвоят номер. — Не надо, умоляю, меня же дома ждут, я же живой человек. Ты не можешь… — А я значит нет?! — этот гной, что лез наружу не был связан с мицелием. Это то, чем человеческая раса заражена с самого своего появления, — я не человек?! А меня никто не ждёт?! Думаешь я хотел этого?! Подохнуть здесь, уйти их жизни. У меня нет девушки или жены, нет работы, я ничего ещё в этой жизни не видел и не успел! ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ РАНЬШЕ ЧЕМ ТЫ, СКАЖИ МНЕ…—новый приступ слёз и ярости мешал держать ситуацию под контролем. Приближалась охрана, времени на всё про всё было секунд тридцать — СНИМАЙ ПРОТИВОГАЗ… — Нет, нет, нет, — сотрудник подкосился и обмяк, ударившись лбом о пол. Он плакал и повторял “нет”, вцепившись в противогаз, будто тот уже стаскивают с его лица. И…Шестой не смог его застрелить. Просто не смог нажать на курок. В коридоре за заложником возникли чёрные фигуры солдат. Следующие события происходили в пределах пары секунд. Шестой заметил охрану, перевернул оружие стволом к себе, упёр холодное дуло в подбородок, положил палец на спусковой крючок и… снова не выстрелил. Он упал на пол от истощения. Его залихорадило. До цветения оставались считанные сутки… Дрынь… Дрыыыынь… Дрыыыыыыыыыыыынь… Реальности больше не было. Время, пространство, меры вещей, слова, понятия– все эти бессмысленные явления циркулировали между нейронами распадающегося сознания, слившись в единую неделимую кашу. Шестой не слышал звуков, кроме собственного дыхания, не видел образов, кроме идеально белого потолка палаты особого содержания. Шестой не мог синтезировать ни одной мысли, ресурс его собственного организма был слишком ограничен, а воля к жизни уже покинула тело. Интересная вещь, он ещё не умер, но уже ощущал себя мертвецом. Энтропия приближалась, смерть с косой уже занесла своё оружие. Моргнул и исчез? Может это и хорошо. Ожидание пугает сильнее, отчасти Шестой хотел, чтобы всё скорее закончилось. Внутренний секундомер отсчитывал мгновения. Скоро всё будет хорошо. Из последних сил ноготь корябает на стене. Улыбка. И Шестой улыбается…