Стол прозрачный

Особняк дома Пэксли стоял не на показной горе или в сердце шумного города, а в самой густом и вечной тени древнего леса. Дом семьи не был мрачным замком в готическом стиле, скорее всего лишь безупречным образцом холодной архитектуры из темного камня и стекла. Он впитывал свет и не отражал его, растворяясь среди вековых кряжей, словно гигантский, выточенный из обсидиана артефакт. Только те, кто знал путь сквозь Зоромы, магические барьер рода Пэксли, могли найти к нему дорогу. Для постороннего взгляда здесь была лишь непроходимая чащоба, наводящая необъяснимый ужас. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятника огромных напольных часов, отсчитывающих время, которое для Пэксли текло иначе. Воздух был прохладен в стенах особняка. Проходя по длинным коридорам, можно было наткнуться на старые пергаменты, воск для полировки черного дерева и магические артефакты, аккуратно покоившиеся за витриной стеллажей. Стены, облицованные темным дубом, были украшены портретами и сложными геральдическими символами, вытравленными серебром. В кабинете главы семьи эта атмосфера достигала своего апогея. Эймон Пэксли сидел за массивным столом из черного мрамора, его поза была идеально прямой, а взгляд холодным и сосредоточенным. Перед ним лежали не стопки бумаг, а хрустальные пластины, на которых светились текущие магические отчеты, донесения помощников семьи и финансовые своды дома. Длинные пальцы с тонкими шрамами от давних поединков едва касались поверхности, перелистывая «страницы» одним движением воли. Молодой человек являлся самым молодым главой дома за всё могущественное существование своего рода. Каждое решение здесь, в этой тиши, отзывалось эхом в реальном мире. Достаточно одного взмаха пальцем, чтобы укрепить позиции семьи в Монийской Империи или убрать пешку с шахматной доски. Дверь в кабинет открылась без стука. Эймон не поднял глаз, так как по шагам уже знал пришедшего. Конечно, ведь только один человек мог позволить себе такое. Госсен неспеша вошел и тишина в кабинете сгустилась, стала вязкой и тяжёлой. Младший брат, в отличие от Эймона, предпочитал более яркие, почти вызывающие наряды для ассасина. Сегодня его камзол был цвета спелой сливы. Он казался чужеродным, тревожным пятном в монохромной строгости Пэксли. — Сводки с Восточного рубежа, — произнес Эймон, наконец оторвав взгляд от кристалла. Его голос был ровным в общении с младшим. — Твои люди проявили излишнюю… эмоциональность. Шум привлекает внимание. Надеюсь, ты понимаешь, что мы не простые разбойники, а наемные убийцы. Госсен непринужденно опустился в кресло напротив брата, развалившись в нем с пренебрежительностью. — Результат достигнут. Цель нейтрализована. Твои наемники, братец, иногда слишком долго возятся. Миру нужны не только внезапные пропажи людей, но и яркие, предупреждающие вспышки. — Вспышки ослепляют и сжигают не только врагов, но и нас самих, — парировал Эймон. В его глазах вспыхнула искра раздражения, тут же задавленная ледяным самообладанием. — Твоя бравада — слабость семьи, Госсен. Она ставит под угрозу не тебя одного, а весь дом. Нашу память. Наше наследие. — Наше наследие? — Госсен усмехнулся. В его улыбке не было тепла. — Ты говоришь о нем, как о тяжкой ноше. Я же вижу в нем возможность! Как и всегда ты видишь монету лишь с одной стороны, боясь перевернуть. Между ними повисло молчание, напряженное, как тетива лука. Разница в их подходах, в самой сути мировоззрения, была пропастью, через которую не было мостов. Эймон ставил вокруг себя ледяные стены, Госсен же сжигал их. — Делай, как сказано, — окончательно отрезал Эймон, вернувшись к кристаллам. — В следующий раз я сам разберусь с последствиями... И с теми, кто их создал. Госсен встал. Его игривость испарилась, оставив лишь холодную обиду. — Как пожелаешь, старший братец. Он вышел, оставив после себя след давящей атмосферы. Эймон закрыл глаза на мгновение, ощущая знакомую тяжесть на плечах, которую нёс с тех пор, как не стало родителей. Бремя ответственности, одиночества и необходимости быть тем, кем учили с детства: убийцей из тени, держащим на магических кинжалах весь мир ради защиты своего собственного. Он снова погрузился в работу, пытаясь заглушить это чувство холодным расчетом дальнейших действий и отчетов. Часы пробили ровно полночь. В этот момент, без малейшего предупреждения, воздух в центре кабинета, прямо перед его столом, дрогнул, как порванный шелк. Через временной разрез хлынул поток странной, вибрирующей энергии. Присмотревшись, Пэксли увидел, что из этого портала ему навстречу шагнул человек. Аккуратно одетый в белую рубашку и прочный жилет, с необычным приспособлением на правой руке и небрежной улыбкой на лице. В его глазах светилась вечность и беспечность того, кто видел рассветы на тысячах миров. Монокль человека блеснул в свете магических кристаллов. Эймон не вскочил и не достал оружие, скрытое в тени. Мужчина замер, после чего нечто невероятное случилось с его лицом. Холодная маска главы могущественного рода, тяжесть от разговора с братом и вся ледяная броня разом дала трещину и осыпалась. Его губы дрогнули, а потом растянулись в самой искренней и облегченной улыбке, которую это каменное поместье видело, возможно, впервые за десятилетия. Глаза, только что бывшие сталью, потеплели, стали похожи на пронизанное солнцем море в штормовую погоду. — Натан, — произнес Эймон. Его голос звучал глубже, мягче, без той стали, которую от него ожидали. — Ты всегда появляешься именно тогда, когда тень в моем сердце становится слишком густой, чтобы ее выносить. Путешественник во времени усмехнулся, его взгляд скользнул по отчетам на столе, по напряженной осанке Эймона, будто считывая всю недавнюю историю без слов. — И как по-твоему я должен был предупредить? — Он сделал шаг вперед, к столу. — Кажется, ты снова увяз в делах своих... Приспешников. Эймон откинулся в кресле и потер виски. Движение его было полным усталого расслабления, которого тот никогда не позволял себе при других. — Все эти отчеты без тебя становятся невыносимо скучными, — тихо сказал он, мило улыбаясь мужчине напротив. Казалось, что в его словах был какой-то намек, понятный лишь им двоим. Неловкость первого мига после появления Натана растаяла, как иней под внезапным солнцем. Взгляд Эймона, еще мгновение назад застрявший в расчетах и цифрах теперь тянулся к путнику с магнетической силой. Вечная пыль дорог на его сапогах казалась Эймону дороже любой парчи, а беспечная улыбка — противоядием от всей той ядовитой обстановки в жизни ассасина. — Невыносимо скучными? — Натан фыркнул, сбрасывая жилет на ближайшее кресло. Под ним оказалась простая, облегающая белая рубашка, не скрывавшая гибкости и силы его тела, — Знаешь, на одном из забытых континентов есть поговорка: «Как бы ни была серьёзна жизнь, всегда необходим человек, с которым можно подурачиться.». У тебя, я смотрю, тут такого не наблюдается. Натан обошел стол, не спрашивая разрешения. Его движения были бесшумными, плавными, как у хищника или у того, кто научился не нарушать хрупкую ткань реальности. Эймон не отпрянул. Напротив, он, казалось, замер в ожидании, вся его могущественная, сдерживаемая сила теперь была направлена на то, чтобы просто сидеть и чувствовать. Натан остановился прямо перед ним, между столом и креслом Эймона. Его пальцы, обычно сжимавшие рукоять оружия или настраивавшие хроно-приборы, легли на полированную поверхность мрамора по обе стороны от Эймона. — Ты прав. Давненько пришлось позабыть о ребячестве, но ты же не против помочь мне вспомнить что это такое? — тихо произнес Натан, его голос стал на октаву ниже, интимным, — не проржавел ли ты целиком, наследник семьи Пэксли. Мужчина наклонился, закрыв собой весь остальной мир. Поцелуй не был нежным вопросительным прикосновением, скорее наоборот, являлся захватом цели. Натан владел им с той же уверенностью, с какой пускал свой гравитационный аттракторг, зная траекторию, силу и момент возврата. Эймон ответил с облегченным стоном, прорывавшимся сквозь месяцы сдержанности. Его руки поднялись, впились в серебристые волосы Натана, притягивая его ближе, глубже, словно пытаясь через этот контакт впитать в себя саму его сущность. Одежда оказалась досадной преградой. Раздеваться у возлюбленных было не приоритетом, а необходимостью. Быстрыми, почти яростными движениями оба сбросили свои маски и оружие. Эймон, обычно такой собранный, позволил себе быть неаккуратным. Синий камзол полетел на пол, темная рубашка расстегнулась под ловкими пальцами Натана. Кожа под ней была бледной, исчерченной не только боевыми шрамами, но и тончайшими серебристыми линиями родовых магических татуировок, которые сейчас слабо светились от прикосновения чужой, вневременной энергии. Натан опустился на колени между его ног, и его взгляд, полный дерзкой нежности и жажды, заставил Эймона откинуть голову на спинку кресла. Закрыв глаза, он полностью отдался ощущениям. Влажные, горячие прикосновения языка, искусные, знающие движения… Это было своеобразным бунтом молодых людей против нестерпимого одиночества. Эймон задыхался, его пальцы судорожно сжимались в волосах Натана, бедра непроизвольно двигались навстречу. Его магия, всегда строго контролируемая, начала вибрировать, как струна. Магия Натана ответила, но не та, что метала бумеранги, а внутренняя, хроно-энергия, которая позволяла ему путешествовать. Она заискрилась вокруг них, как пыльца из другого измерения. В этот момент дверь кабинета резко распахнулась. — Брат, я забыл… — голос Госсена оборвался на полуслове. Эймон вздрогнул, но глаза не открыл. Его тело напряглось до предела, не от стыда, а от яростного, почти нечеловеческого нежелания прерывать долгожданный миг. Он одним движением прижал Натана ближе, скрывая его от взгляда брата за массивной столешницей. Судя по ракурсу, Госсен видел только самого Эймона, откинутого в кресле, с разметавшимися волосами, с лицом, залитым румянцем, с грудью, тяжело вздымавшейся под расстегнутой рубашкой. В комнате повисло гробовое молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием Эймона. Натан под столом не остановился, даже наоборот. Его действия стали более настойчивыми, вызывающими, как будто присутствие третьего лица только подлило масла в огонь. А Эймон, закусив губу до боли, позволял своевольничать путешественнику. Его взгляд, наконец, встретился с взглядом Госсена. К счастью, старшему предстала картина не смущенного младшего брата, а хозяина, в чьих владениях произошло непоправимое. Госсен медленно, преувеличенно медленно, вошел в кабинет. Его лицо было маской холодного, ядовитого любопытства. — Я… прерываю? — Голос младшего звучал сладко, как испорченный мед. — Дела, — с трудом выдавил Эймон, пытаясь сохранить хоть тень привычной властности, но это было невозможно с тем, что творилось под столом. Каждое прикосновение Натана отправляло волну электричества по его позвоночнику. — Что… что тебе нужно, Госсен? — Просто хотел уточнить детали по Восточному рубежу, — Госсен прислонился к косяку, складывая руки на груди, явно намереваясь задержаться. Его глаза сканировали Эймона, словно пытаясь разглядеть каждую деталь его беспомощности. — Ты, кажется,… не в форме для обсуждения стратегий. Эймон проигнорировал колкость. Он изо всех сил пытался сосредоточиться на лице брата, а не на нарастающем, нестерпимом давлении внизу живота. Магия внутри него бушевала, сплетаясь с энергией Натана в тайном, интимном танце под столом. Он чувствовал, как пространство вокруг них гудело, искажалось. — Стратегии… — Эймон начал и задохнулся, когда Натан применил особенно искусный прием. Его ногти впились в подлокотники кресла, черная обивка под его пальцами затрещала. — Стратегии остаются… прежними. Никакой… инициативы. Такой ответ парня явно не устроил. Госсен поднял бровь. — Ты уверен? Звучишь так, будто готов на… неожиданные маневры. Контроль Эймона трещал по швам. Волны наслаждения и дикой, запретной похоти от этой ситуации накатывали на него. Магическая энергия, его и Натана, достигли критической точки синхронизации в момент предельного физического напряжения. Их тихое, хаотичное свечение под столом вдруг вспыхнуло. Массивный черный мраморный стол, символ власти и неприступности дома Пэксли, дрогнул. На мгновение его очертания стали нечеткими, словно он вибрировал с частотой, невидимой глазу, а затем стал прозрачным. Не просто стеклянным, а призрачным, невесомым, словно вырезанным из осколка замерзшего времени. Сквозь него можно было видеть все: разбросанные бумаги, ноги Эймона, и… фигуру Натана, склонившегося между ними, полностью поглощенного процессом, кульминация которого была неминуема. Эймон не мог сдержаться дольше. Волна экстатического освобождения накрыла его с такой силой, что на мгновение померк свет. Он издал глухой, сдавленный рык, и его магия вырвалась наружу последним, ослепительным всплеском темного света, в который вплелись золотые искры хроно-энергии Натана. В кабинете воцарилась звонкая и хрупкая тишина, которую никто не осмелился прервать. Даже Госсен потерял дар речи, уставившись на прозрачный, призрачный стол и на сцену под ним. Натан медленно, с видом полного удовлетворения, поудобнее устроился под столом, облизывая губы и закрывая собой всё интимное. Он посмотрел на остолбеневшего Госсена, потом на Эймона, чье лицо выражало смесь блаженного изнеможения и абсолютного шока от произошедшего с его мебелью. Госсен первым нашел в себе голос. Он медленно выпрямился, и на его лице появилась оторопь, смешанная с внезапным осознанием масштаба компромата, попавшего прямиком в его руки. — Брат, — произнес он нарочито медленно, указывая пальцем на стол, голос его был почти что благоговейным. — У вас там... стол прозрачный. Эймон, все еще пытаясь отдышаться, перевел взгляд с Натана на брата, а потом на свой собственный, теперь совершенно бесполезный в качестве укрытия, прозрачный стол. В его голубых, все еще ярких глазах вспыхнула искра чего-то дикого и неподконтрольного. Подобный взгляд Госсен видел изредка, лишь раз в пару месяцев, когда человек извне уходил из их поместья в дальнейшее путешествие по мирам. — Да, — хрипло ответил Эймон, не пытаясь ничего прикрывать или оправдываться. — Кажется, так и есть.