Всего лишь сон

      Джисок сжимал в пальцах ткань собственной футболки. Он дышал — отрывисто и часто, но старался этого не показывать, хотя в комнате был один.              Наверное, один.              Приоткрытые губы сохли, трескались, глаза пухли вот уже неделю от бесконечной боли. Он готов был разорвать на себе одежду, разорвать на себе кожу и вскрыть внутренности лишь бы выпустить то, что сидело, нагнивало, нарывало в нём всё это время. Человеческое тело просто не было приспособлено к такому — носить в себе неподъемную ношу в одного. Делить-то её теперь было не с кем.              Хёнджун, он ведь...              Джисок вздрогнул, и его пронзило мгновенное напряжение. Подушечки пальцев вдавились сильнее, ещё, царапая ломкими ногтями кожу, оставляя красные следы. Разодрать бы, вырвать...              Тень за окном снова шелохнулась.              Или это было колыхание штор на сквозняке?              Джисок сжал зубы и перестал дышать. Сердце его испуганно бухало в груди. Он полностью обратился в слух и зрение, хотя боялся, что и те могли его подвести.              Этот скрип — отодвигаемая створка окна или половицы в коридоре?              Эта тень за окном — неудачная игра света или чья-то фигура?              Джисок подтянул ноги к себе, осторожно и боязно, когда колючий холод начал щипать его голые ступни. Откуда он здесь взялся — зимний мороз? Неужели окно и вправду понемногу открывалось снаружи?..              Ручка резко повернулась и дверь открылась, впуская лучи искусственного света во мрак его комнаты. Очертания силуэта стояли на пороге, и Джисок не сразу признал в них собственную мать, ослеплённый переменой освещения.              — Джисок... — окликнула она и замолкла, когда взгляды их встретились. Джисок сглотнул и постарался проморгаться, скрыть это липкое душащее ощущение, охватившее его грудь, но испуг в зрачках, похоже, утаить не удалось. Мать перевела взгляд на окно. Шторы оставались неподвижны. Никакой тени словно никогда и не было. — У тебя всё хорошо? — спросила она после паузы, и это явно был не тот вопрос, с которым она сюда шла.              Из Джисока выходил никудышный актёр — он просто не мог делать вид, что ничего не происходило, даже если это касалось лишь его одного.              Он разомкнул губы и откашлялся:              — Да, всё в порядке, — голос его звучал немного хрипло, как после долгого молчания или сухости в горле.              Мать кивнула, но не поверила ни единому слову. Он не выходил из комнаты последние несколько часов и сидел сейчас здесь один. В темноте. Экран монитора был погашен, а рабочее кресло повернуто к абсолютно пустой стене со шкафом. Взгляд полон испуга.              С ним определённо было не всё в порядке.              — Уже поздно, — кивнула она в сторону настенных часов, короткая стрелка которых подбиралась к полуночи. — Иди прими душ и не засиживайся допоздна, хорошо? — будничная просьба, будто бы всё было нормально. Будто бы всё было, как всегда.              Джисок машинально кивнул и сгрёб пижамную футболку со спинки стула, наступая на полоску света. Та вырвала из тьмы его бледную холодную ступню. Чья-то ладонь коснулась плеча, и Джисок вздрогнул.              Это была мать. Она мялась.              — Послезавтра понедельник, я тут подумала... Прошла уже неделя, сегодня звонил твой классный руководитель и, — грудная клетка наполнилась вздохом, как перед прыжком с тарзанки, — может ты снова выйдешь в школу? — во взгляде горела мольба. Джисок неосознанно весь скукожился, сжался, как подгнившая шкурка мандарина, опалённый этими возложенными надеждами.              Мать хотела, чтобы он был нормальным. Чтобы уже вернулся к приличной жизни и стал прежним собой. Так было бы проще, безопаснее. Её было трудно не понять. Но ради него самого никто даже не пытался это сделать.              Джисок осторожно кивнул, всё ещё ощущая, будто его облили ведром холодной воды. Он пробормотал:              — Я постараюсь, — и мягко ушёл от касания, скользнув в ярко освещённый коридор и скрывшись за дверью ванной. Внутренний замок мягко щёлкнул за его спиной.              Джисок зажмурился, прислонился к холодному дереву двери, а потом наконец снова открыл глаза.              Хризантемы — они были повсюду.              Их белые лепестки, словно снег, усыпали кафельный пол. Они покоились на стиральной машинке, ковре, в раковине. Белые хризантемы преследовали Джисока всю неделю с тех пор, как Хёнджун... Сделал то, что сделал.              Джисок шагнул, почти ощущая, как лепестки щекотят его голые промёрзшие ступни. Захотелось расхохотаться. Истерически.              Он знал, что никаких хризантем в ванной не было — никто другой, кроме Джисока, их не видел, и он боялся, что медленно сходил с ума. Поначалу пытался как-то оправдать себя: говорил, что белый цвет отпечатался на радужке глаз, когда он увидел море девственных цветов у портрета Хёнджуна с чёрной ленточкой в углу. Затем — тоже самое на парте в школе. У Джисока тогда случилась истерика, и на учёбу он с тех пор больше не ходил. Учителя-то уже начали бить в колокол.              Но они не понимали, ни один из них.              Когда Джисок осмеливался выйти на улицу, то обязательно встречал кого-то с цветами этих белых хризантем. Все эти женщины с букетами в руках проходили на краю сознания, на краю зрения по тротуарам, переулкам, выцветшим пешеходам и даже не обращали на него внимания, тогда как Джисок таращился во все глаза. Он почти перестал выходить сначала из квартиры, затем — из комнаты. Шторы были задёрнуты постоянно, полумрак и затхлый воздух клубились, сгущались внутри тяжестью.              Мать боялась. Она никогда этого не озвучивала и даже скрывала перед Джисоком, однако он знал про все её опасения. Излишняя осторожность, постоянные вопросы, беспокойство, недоверие — они выдавали всё гниющее нутро.              «Скажи честно, я для тебя ошибка?» — каждый раз порывался сказать он, но вновь и вновь отмалчивался, кусая губы.              Одежда небрежно соскользнула с тела и оказалась в корзине для белья. Джисок поежился, выкручивая кран в душе. Горячая вода обжигала. С недавних пор он стал мыться только в ней, расчёсывая распаренную кожу короткими ногтями до красноты. После у него оставались заметные полосы на плечах, спине и боках, но мать ничего не говорила.              И он продолжал.              Казалось, так было легче. Боли он почти не чувствовал, только лёгкое пощипывание от воды. Волосы намокали и темнели, липли тяжестью к лицу, затылку. Пар быстро заполнил крохотную ванную и облепил тело со всех сторон плотной влагой, дышать стало труднее. Ему казалось, что он почти физически ощущал, как капельки воды оседали у него изнутри, в лёгких. Джисок закашлялся и оперся рукой на скользкую, влажную стенку.              Интересно, ощущал ли Хёнджун нечто похожее, когда он... Когда...              Вода затекла в рот, и Джисок сомкнул опухшие губы, отпрянув от струи душа. Мягко повернулся кран — горячий дождь прекратился. Холод вновь прокрался внутрь и объял его распаренное тело, заставляя кожу покрыться мурашками, тонкие волоски на руках встали дыбом.              Нога коснулась ледяного чуждого кафеля на полу, и Джисока снова передёрнуло. Он взъерошил волосы полотенцем, собирая лишнюю влагу, и обнажённый подошёл к зеркалу над раковиной. Запотевшее, покрывшееся капельками воды, оно отражало лишь мутные силуэты и пятна цветов. Джисок видел себя: размытое розовое на фоне бесконечно белого. Рука коснулась зеркальной прохлады, и подушечки проехались по туману — двойник в зеркале вырвался из пелены, приобретя резкие очертания. Тело красное, в царапинах на плечах и боках, будто Джисока острыми когтями загоняли звери в лесу, лицо — осунувшееся, серое, несмотря на румянец после душа.              Он отодвинул ящичек под раковиной и достал бритву. Щетина у Джисока росла плохо, но за неделю без касаний к станку тёмные колючие волоски пробились на поверхность кожи и ощущались неприятно. Хотелось вырвать их все.              Действуя словно на автопилоте, он всматривался в своё отражение в зеркале, не до конца осознавая, что всё это происходит с ним на самом деле. Рука, крепко сжимавшая бритву, знакомым движением поднесла её к лицу, лезвие скользнуло по коже. Ещё раз. И ещё.              Резкий стук в дверь вырвал его из оцепенения.              Станок соскользнул.              — Джисок, у тебя там всё хорошо? — мать.              Всю последнюю неделю она не давала засиживаться ему в душе или комнате надолго, будто догадываясь о чём-то, предчувствуя нечто. Джисока эта навязчивость порой изводила, но чаще ему было всё равно. Весь мир будто бы резко поблёк и почти перестал его касаться, как-то трогать.              — Джисок? — он не отвечал, и поэтому ручка двери осторожно наклонилась, начала опускаться под давлением материнской руки со стороны коридора.              Щёлкнул замок — заперто. Изнутри.              Наверное, её сердце кольнул страх. Джисок не мог знать точно, но почти физически ощущал волны паники, раскатами доходящие до него. Ручка снова дёрнулась на этот раз истеричнее.              Он разлепил пересохшие губы:              — Всё хорошо, я уже выхожу.              Бритва оказалось заброшенной в ящичек, Джисок потянулся к пижаме, натягивая её на мокрое тело. Он знал, что мать с переходящим в панику напряжением нетерпеливо ждала его за дверью.              — Извини, — сказал он и отпер дверь. Их глаза встретились — её испуганные и его безразличные. Она поджала губы и шумно выдохнула.              — У тебя кровь, что-то случилось? — в конце голос всё-таки сорвался, подскочил выше.              Джисок нахмурился, коснулся рукой подбородка и только тогда заметил алое, отпечатавшееся на подушечках. Мелкая ранка лениво начинала щипать.              — Порезался, когда брился.              Она смолчала, и Джисок, не зная, что сказать, и не выдерживая повисшего между ними напряжения, сделал шаг к своей комнате.              Его остановил голос:              — Спокойной ночи, Джисок, и, — снова пауза, — подумай всё-таки над тем, что я говорила?              Он кусал губы, неосознанно срывал и сжёвывал с них коросты, пока не ощутил металлический привкус на языке.              — Спокойный ночи, мам, — мрак комнаты сомкнулся за спиной закрывшейся дверью.              Живьём его съедало невыносимое чувство вины.              В комнате было холодно, и сквозил лёгкий ветерок по полу. Джисок помнил, что закрывал окно перед уходом в ванную. Он вообще не помнил, чтобы когда-нибудь открывал его за последнее время — на улице стояла необычайно холодная и снежная зима.              Дрожь почти моментально пробрала всё тело, но он не стал подходить к окнам и поспешил как можно быстрее нырнуть под одеяла на кровати. Простыни тоже были неутешительно промёрзлыми.              «Вот бы закрыть глаза, а потом проснуться и понять, что вся эта неделя была просто затянувшимся сном», — думал Джисок, натягивая одеяло до самого подбородка. Дрожь всё никак не унималась. Взгляд упал на окно, свет из которого лился сквозь лёгкие шторы.              Тень уже терпеливо ждала его снаружи.              Джисок крепко зажмурил глаза до вспыхивающих мушек в темноте подсознания, потом — нырнул под простыни с головой. Его сразу же обуяла тьма. В коконе потихоньку становилось теплее, но пролежать в нём дольше не удалось — лёгкие начало припекать от нехватки воздуха. Он высунул лицо наружу, но на окно смотреть не стал, только прислушиваться.              Где-то в коридоре ходила мать: её шаги раздавались лёгким поскрипыванием половиц. Вот щёлкнула дверь, зашумела вода в ванной, снова дверь и ещё раз — она зашла в свою спальню и теперь, наверное, готовилась ко сну. Полоска света под дверью со стороны коридора исчезла — дом окончательно затих.              Джисок отчаянно хотел погрузиться в сон, но тот никак не находил на него. Время текло медленно, расплывалось в призме полудрёмы и смутных, ползущих во мраке комнаты тенях. Ресницы подрагивали, Джисоку казалось, что он слышал тяжёлое дыхание стен, тиканье часов на кухне, лай собак в бесконечно далёких улицах. Полную черноту вдруг осветили плывущие яркие полосы света, рвущиеся сквозь шторы, и он понял, что это была проезжающая машина, по скрипу колёс на снегу.              «Интересно, — лениво, едва осознанно думалось Джисоку, — кто и куда едет на машине в такой час?»              Глаза постепенно слипались, дыхание замедлялось. А потом —              Джисок заснул.              Ему снился сон.              Уже очень давно ему не снились сны, но и этот был какой-то странный: Джисок спал и видел, как он открывает глаза и оглядывает свою комнату в ночи. Всё было точно таким же, даже тень за окном неподвижным силуэтом бередила тревогу. Джисок моргнул. Тень исчезла. И появилась снова — теперь кто-то стоял в изножье его кровати, такой же чернильно-чёрный, словно кусок ночного неба. Черт было не разглядеть, но Джисок прямо ощущал, что его сверлят взглядом. В конце концов, пришло понимание — это был Хёнджун.              Поначалу он не делал абсолютно ничего: просто стоял и смотрел. Это пугало. Джисок напрягся, когда Хёнджун вдруг осел на колени и подполз к кровати вплотную, ковёр мягко зашуршал под его движениями. Тело не шевелилось, ни одна мышца не хотела поддаваться нарастающей панике и бешеному сердцебиению. Джисок даже не мог повернуть голову, потому лишь боковым зрением едва ощутимо улавливал Хёнджуна справа от себя. Тень нависла, заползла вплотную.              Джисок зажмурился и              ощутил поцелуй.              Сухое касание к скуле.              По щекам его покатились слёзы — горькие и горячие. Они выжигали глаза, щипали, а тело так и не поддавалось порыву встать и обнять.              «Умер, умер, умер... — билось в голове болезненными пульсациями, — просто взял стул, верёвку и... Умер!»              Второй поцелуй коснулся его лба — холодного, взмокшего от пота, напряженного.              А затем Джисок проснулся.              Ещё никогда он так не жалел о том, что сон был всего лишь сном.              Слёзы были реальностью, но вот Хёнджун — нет. Ночные поцелуи до сих пор оставались призрачными отпечатками на коже, но и их ощущение неумолимо таяло в ярких солнечных лучах. Было уже утро.              Джисок приподнялся, медленно выходя из оцепенения, и коснулся пальцами щеки. На подушечках осталась лишь солоноватая влага.              Он вдруг вспомнил про тень — а что если... Если это был не сон?              — Джисок! Ты куда?! — взволнованный окрик матери потонул где-то за спиной, так и не добравшись до своей цели — Джисок спешно пробирался к выходу, собирая все углы и поскальзываясь на ламинате. Врезавшись во входную дверь, он еле как отодвинул защёлку и вывалился наружу прямо так в чём был — пижаме и накинутом на плечах одеяле.              Мороз тут же ударил в лицо и окутал тело, щёки закололо расплывающимся румянцем. Джисоку надо было срочно знать правду — был ли сон просто отчаянной попыткой отгородиться от горя или... Знаком?              Босые ступни щипал хрустящий снег, подстывшая корочка лёгкой болью впивалась в чувствительную кожу. Пары от дыхания застилал зрение, лёгкие жгло.              Джисок выскочил на крыльцо и столкнулся взглядом с пожилой соседкой, живущей черед два дома от них. Она неспешно возвращалась домой с пакетом покупок в руке и теперь во все глаза пялилась на Джисока. Он не обратил на это внимания — кинулся на небольшой газон перед его комнатой. Там, прямо под самым окном были следы. Уже заметённые снегом, но достаточно отчётливые, чтобы не спутать их ни с чем другим. На секунду дыхание в лёгких замерло — он просто не мог принять происходящее.              Медленно, очень медленно, Джисок проследил за цепочкой следов. Отпечатки в основном находились перед окном, но одна дорожка вела прочь, а затем — просто растворялась. За ночь снег окончательно занёс все улики.              В глазах Джисока скопилась дрожащая влага, и одна слезинка всё-таки скатилась по щеке, за ней последовали все остальные. Плечи его дрожали от всхлипываний, и красными, кровоточащими губами он всё-таки задал свой вопрос в пустоту:              — За что ты так со мной?              Но пустота не ответила.              Стоял солнечный и вместе с тем морозный день — так редко выдающийся обычно за зиму. Воздух, казалось, полнился от напряжения и какой-то сдерживаемой радости. Где-то весело кричали дети и звенел металл коньков, лаяли собаки. Прохожие нерасторопно гуляли по улице, наслаждаясь выглянувшим за долгое время солнцем и иногда украдкой поглядывая на Джисока. Ему же было отнюдь не до веселья.              Он всё рыдал и никак не мог успокоиться, всхлипывая, дрожа и ощущая как ноги и руки у него немели от холода.              Что-то вдруг коснулась его лба. Нежно, почти любяще.              Джисок распахнул глаза, и порыв ветра растрепал волосы на его раскрасневшемся лице. В ладони остался лишь смятый пожухлый лепесток белой хризантемы.              Но больше ничего не было.              «Ветер, — подумал он, разглядывая сквозь пелену слёз светлую улицу, — неужели это и вправду был просто он?..»              Кто-то на улице звонко-звонко рассмеялся.