Испытание чувств

Воздух в гареме в этот час был густым, как розовая халва. Гюль-ага, стоя у двери, ловил момент покоя. Его взгляд, как верный сокол, сам нашёл свою цель. Нигяр-калфа. Она склонилась над расшитым покрывалом. Лучи солнца играли в её тёмных волосах. Она что-то тихо говорила младшей служанке, и уголки её губ приподнялись в той самой, редкой улыбке, от которой сердце Гюля сжималось. Он уже мысленно составлял фразу, как бы ненароком подойти, просто услышать её голос. Из-под тишка появилась знакомая всем фигура – Сюмбюль-ага. И конечно он не терял возможности побесить его «любимого врага». — А ты, пёс плешивый, так на неё смотришь, как на жертву свою, прямо жадно. Жалко бедняжку. Кто увидит — подумают, что ты по уши влюблён, как мальчишка несмышлёный. Гюль вспыхнул. Все его сдержанность исчезла, сметённая грубой силой этих слов. Он резко шагнул вперёд, его лицо исказило недоумение и ярость. — Сгинь, гад бестолковый! — прошипел он так грозно, что ближайшие служанки отпрянули. — Твоя гнилая пасть... — Ну не кипятись так, — заговорил он, стараясь, чтобы его слышали окружающие. — Видно, женского внимания сильно захотел... раз так раскудахтался! Что ж, пожалуй, пойду сообщу Валиде-султан, что её верный ага на одну из её почтенных калф глаз положил. Для порядка. Чтобы охрана гарема... личными чувствами не отвлекалась. Эти слова подействовали как ушат ледяной воды. Руки Гюля разжались. Донос Валиде... Это могло означать не просто выговор, а перевод, унижение, а для Нигяр — ещё большие пересуды и опасность. Он отшатнулся, как от огня, смотря на торжествующее лицо Сюмбюля. –Что тебе от меня надо!? Уходи отсюда, чего не работаем!? –Гюль хотел побыстрее избавится от его назойливого рта. –Иначе придушу и не пожалею! –Можно подумать ты у нас работаешь! И у тебя силëнок не хватит! Глазеть только и умеешь. –не сдавался ага, но всё-же поспешил удалиться и не попасть под горячую руку. Гюль стоял, будто приколоченный к месту, ещё долго после того, как Сюмбюль скрылся за поворотом коридора. Горечь и ярость в нём медленно оседали, оставляя после себя лишь тяжёлое, ноющее чувство вины. Чтобы отогнать его, его мысли, против его воли, вновь потянулись к ней. К Нигяр. Он украдкой наблюдал за ней весь следующий день. Это было и наказание, и блаженство, скорее второе. Сейчас она проходила через солнечный двор, неся свиток шёлковой ткани. Льющийся свет обрисовывал каждую линию её фигуры, скрытой под облегающим платьем из темно-синего бархата. Но самое опасное были её глаза. Когда она, закончив дела, подняла голову и её взгляд рассеянно скользнул по залу, он на миг встретился с его взглядом. Карие, огромные, в них можно было утонуть. Прямо сейчас. И забыть про Сюмбюля, про Валиде, про весь этот дворцовый круговорот интриг. Они были как глубокие, спокойные воды родного озера, в которых таилась какая-то бездонная, печальная тайна. И в этот миг она увидела его. Не украдкой, а прямо. Заметила его пристальный, заворожённый взгляд. Потом, на долю секунды, что-то дрогнуло. Может, усталость. Может, что-то ещё. Она не отшатнулась и не нахмурилась. Она просто медленно, очень медленно опустила ресницы, прервав этот опасный контакт, и снова погрузилась в бумаги. Но её щеки, казалось, окрасились в лёгкий, едва уловимый румяный цвет. Или это была игра света? Гюль резко развернулся и ушёл, сердце колотилось как барабан. Он понял две вещи. Первая: Сюмбюль, гад, был на сто процентов прав. Он был влюблен. Без памяти. И это было страшнее любой битвы. Вторая: этот взгляд, эта краска... Они не означали ничего хорошего. Они означали, что она заметила. И в стенах Топкапы, где каждое дуновение чувства могло стать ядом, быть замеченным — было самой большой опасностью. Для них обоих. Внутренние мысли каждого: Нигяр: «Ну что ты смотришь? Не смотри. Не думай. Ты что, ума лишилась? — сурово звучал внутри неё голос разума. — Он — ага. Ты — калфа. Между вами — пропасть и устав гарема. Один неверный шаг, один слух — и тебя ждёт не позор, а гибель. И его тоже. Он грубый, вспыльчивый, втянул тебя в свой дурацкий спор с этим змеем Сюмбюлем...» Но другая часть её, тихая и затаённая, уже вырвалась на свободу и глядела на него её же глазами. «...Но он смотрит... Не как другие. Не как на служанку или на вещь. В его глазах... смятение. И сила. Он высокий, плечи такие широкие... И глаза... честные. Упаси Аллах, какие честные. Мужественный... Красивый...» Она почувствовала, как по щекам разливается предательский жар, и резко опустила взгляд к бумагам. Но цифры поплыли перед глазами. «Прекрати это немедленно. Ты сумасшедшая. Это просто миг слабости. И от этого у меня ёкнуло сердце. О, какая же я глупая... Просто переждать. Он отстанет. И я отойду. Должна отойти.» Гюль-ага: «Аллах всем свидетель, я должен уйти. Сейчас же развернуться и уйти. Каждый миг, что я здесь стою, — пытка и риск для неё. Я уже навлёк на неё беду сегодня.» Но ноги не слушались. Он был прикован к месту этим мимолётным, чудесным контактом. Сюмбюль-ага видевший этот театр за колонной: «Ах, какая трогательная картина. Два голубя, немые от обожания. Прямо сердце разрывается.» — Мысль его была сладкой, как мёд, и ядовитой, как прокисший щербет. Его острый, насмешливый взгляд скользнул с застывшей фигуры Гюля на опущенную голову Нигяр, заметил тот самый миг встречи взглядов, уловил, как плечи Гюля напряглись, а пальцы Нигяр слегка сжали край страницы. «Так, так... "Придушу", говорил? А сам глазёнки строит, как обычно... И наша гордая калфа... не так уж и холодна, я смотрю. Щёчки-то зарумянились. Интересно.» Его мозг, привыкший плести паутины, уже начал работу. «Нигяр всегда была осторожна, как змея. Если и она дала слабину... это очень, очень интересно. Не сейчас, конечно. Сейчас донос будет выглядеть как месть за утреннюю перепалку. Но это... это можно отложить в сундучок. Как козырь. На будущее.» «Пусть потешатся пока что, – мысленно усмехнулся он, видя, как Гюль резко уходит. — Чем сильнее чувство, тем болезненнее падение. А я буду рядом. Чтобы подставить плечо... или дать последний толчок. Скучно не будет, милый Гюль. Обещаю.» И, беззвучно хихикнув, Сюмбюль растворился в полумраке коридора, унося с собой новую, драгоценную сплетню, которая пока что была только его. *** Мысль созревала в голове Нигяр всю ночь, бессонную и тревожную. Упреки рассудка — «безумие, самоубийство!» — бились о настойчивый, глухой стук сердца: «Он смотрел. Он видел. Он не остался равнодушным.» Утром, глядя на своё бледное от недосыпа отражение, она приняла решение. Отчаянное, безумное, но единственное, что могло дать ей хоть какую-то надежду на… на что? На миг его внимания? На прикосновение этой сильной, бережной руки? Она легла в постель, когда служанки разошлись по утренним делам. Когда за ней зашла младшая калфа, Нигяр слабым голосом попросила доложить Хюррем-султан, что она нездорова – голова раскалывается, в глазах темно, подняться не может. Хюррем, всегда внимательная к своим приближённым, и особенно ценящая неподкупную, умную Нигяр, сама зашла в её скромные покои. Увидела бледное лицо, тени под глазами (в чём, увы, не приходилось притворяться) и прониклась участием. — Бедняжка, — сказала Хюррем, усаживаясь на край ложа. — Тебе нужен покой и уход. Я пришлю свою служанку, будет тебе отвар готовить. — Благодарю вас, моя госпожа, — прошептала Нигяр, делая вид, что с трудом открывает глаза. — Но… служанка ваша вам нужна. Не беспокойте её. Если бы… если бы можно было попросить кого-то из аг просто приносить мне воду, да отвар из кухни… И сидел бы иногда у двери, а то… страшно одной, если станет хуже. — Конечно, — наконец сказала Хюррем, и в её голосе зазвучали тёплые, почти материнские нотки. — Нельзя тебе одной. Гюль-ага, кажется, человек серьёзный и ответственный. Он сегодня не сильно занят. Я распоряжусь, чтобы он наведывался к тебе, приносил что нужно и присматривал. Только, смотри, не перетруди его, — добавила она с лёгкой, но многозначительной улыбкой. Сердце Нигяр упало и взмыло одновременно. Она сделала это. Она подбросила уголь в топку, и теперь пожар был неизбежен. Гюль-ага, получивший приказ от самой Хюррем-султан, стоял как вкопанный. Его первым чувством был леденящий ужас. Присматривать за больной Нигяр-калфой? Одному? В её покоях? Это была либо милость, либо изощрённая ловушка. Его тут же навестил Сюмбюль. — О, какая честь, — прошипел тот, завистливо поблёскивая глазами. — Личное поручение султанши. «Присматривать». Будь осторожен, Гюль. За больными ухаживают, а не на них пялятся. Хотя кто знает, что на ум придёт одинокому мужчине в покоях одинокой женщины… Я, конечно, помолчу. Пока что. Гюль прогнал его, но слова засели как заноза. И всё же… она болела. Она была одна. Она нуждалась в помощи. И это он, Гюль, был выбран, чтобы помочь ей. Когда он впервые осторожно вошёл в её комнату с кувшином прохладной воды, сердце его бешено колотилось. Она лежала, отвернувшись к стене, прикрытая лёгким покрывалом. Казалась такой хрупкой. — Нигяр-калфа? — тихо, почти неслышно, позвал он. — Воду принёс. Она медленно повернулась. И в этот момент их взгляды встретились безо всяких преград, без посторонних глаз. В еë блеске глаз он увидел не слабость, а тревожный, вопрошающий огонь. А она в его — не просто долг, а настоящую, неподдельную заботу, смешанную с немым вопросом. — Спасибо, Гюль-ага, — её голос был слабым шёпотом. Она протянула руку за кувшином, и её пальцы на миг коснулись его. Прикосновение было лёгким, как пух, и обжигающим, как раскалённое железо. Гюль сел на низкий табурет у двери, как страж. Он должен был охранять её покой. Но как он мог охранять покой, когда его собственный мир рушился и строился заново с каждым её тихим вздохом, с каждым шорохом покрывала? Голос Нигяр прозвучал так тихо, так по-девичьи неуверенно, что Гюль сперва подумал, что ему показалось. Но потом он увидел, как она снова приоткрывает глаза, и в их карих глубинах, сквозь напускную слабость, играл настоящий, живой огонёк — шаловливый и призывный. — Гюль-ага... что ты там в дверях замер, как на посту? — она чуть приподнялась на локте, и тёмные волосы рассыпались по подушке. — Подойди, сядь рядом. Мы же... друзья. В конце концов. Последние слова она произнесла с такой наигранной, почти детской непосредственностью, что у Гюля перехватило дыхание. Это была уже не просто больная, нуждающаяся в уходе. Это была ловушка, сотканная из шепота и взглядов, и он, как зачарованный мотылёк, уже летел на её огонь. — Нигяр-калфа, вам покой нужен, — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. — Негоже мне так близко... — А кто увидит? — она перебила его, и на её губах дрогнула та самая, еле сдерживаемая улыбка. Она была искренней, счастливой и от этого в тысячу раз опаснее. — Дверь закрыта. И я... мне страшно одной. А с тобой — спокойно. Будто за каменной стеной. Она протянула руку и легонько потянула за край его простого шерстяного халата. — Садись. Ну же. А то голова у меня от напряжения ещё больше болеть будет, если буду через всю комнату на тебя смотреть. Гюль сдался. Он опустился на край ложа, так осторожно, будто оно было из тончайшего фарфора. Пружины слабо скрипнули под его весом. Он сидел, откровенно скованный, спиной к ней, чувствуя жар её близости через тонкую ткань покрывала. — Вот и хорошо, — прошептала она с удовлетворением в голосе и устроилась поудобнее, будто его присутствие действительно было лучшим лекарством. Сердце Нигяр колотилось так громко, что ей казалось — он слышит его стук сквозь тишину. Этот миг, эта близость, эта власть над ним были опьяняющими. Она видела, как напряжены его плечи, как он боится даже дохнуть. И ей захотелось большего. Рискнуть ещё чуть-чуть. Медленно, будто во сне, она приподняла руку и нащупала его пальцы, сжатые в кулак на коленях. Он вздрогнул, но не отдернул ладони. Тогда она осторожно разжала его пальцы своей прохладной рукой и легонько потянула. Гюль позволил ей, заворожённый, не в силах сопротивляться. Она положила его большую, шершавую ладонь рядом с собой на подушку, так, что тыльная сторона его руки коснулась распущенных тёмных волос. Мысли Гюля: «Что она делает? Что она задумала? О Аллах, мне уже страшно... Рука на её подушке... Это уже не просто уход. Это... Рука в её волосах. Может... может она проверяет? Ждёт, что я сделаю шаг? Может, она хочет, чтобы я тоже был... по-увереннее? Чтобы я не был таким деревянным агой? Но если я сделаю что-то не так... Это ловушка. Это должно быть ловушкой. Или...» Его мысли спутались в тугой клубок страха и желания. Он чувствовал под своей ладонью шёлк её волос. Они были такими же мягкими, какими он себе их представлял в самых смелых мечтах. И тогда, повинуясь импульсу, сильнее всякой осторожности, он пошевелил пальцами. Сначала просто коснулся. Потом, затаив дыхание, медленно, невероятно нежно провёл всей ладонью по её волосам, от виска к кончикам. Прикосновение было таким лёгким, будто он боялся сломать хрупкий стебелёк. Нигяр замерла. Её план, её маленькая провокация обернулась чем-то гораздо более серьёзным. Это прикосновение... оно было не просто смелым. Оно было бесконечно бережным. В нём не было грубой страсти, которую она, возможно, подсознательно ожидала. В нём была такая щемящая нежность, от которой у неё внутри всё перевернулось и по коже побежали мурашки. Она прикрыла глаза, позволяя этому ощущению затопить её. Это было лучше, чем любое внимание, о котором она мечтала. А за дверью, Сюмбюль, не удержавшись и вернувшийся к замочной скважине, наблюдал за этой сценой, широко раскрыв глаза от изумления и восторга. Он не видел их лиц, но видел достаточно: «О, святые пророки... — мысленно ахнул Сюмбюль, едва сдерживая злорадный смех. — Он её по головке гладит! Как ребёнка! Или как... свою женщину. Это уже даже не компромат. Это готовый приговор. Идиллия в опочивальне больной калфы. Гюль, Гюль... я знал, что ты глуп, но не настолько же. Ну что ж, игра становится смертельно интересной.» Тишина в комнате стала густой, наполненной пульсацией двух сердец. Под лёгкими, почти невесомыми касаниями его пальцев в её волосах, мысли Нигяр кружились в сладком, головокружительном вихре. «Он здесь. Он касается меня. Это реально... Но этого мало. Слишком осторожно. Слишком по-дружески...» — в её душе боролись страх и жажда. Страх быть непонятой, отвергнутой, осмеянной. И всепоглощающая жажда — знать наверняка. «Сделай ещё шаг... любой. Скажи слово. Коснись иначе. Дай мне знак, чтобы я окончательно поняла, что я тебе не безразлична. Что это не просто жалость к больной. И тогда... тогда я сорву все маски. Я наброшусь на тебя, и начнётся настоящая игра. Пожёстче. Без притворства и этих нежных поглаживаний. Потому что я больше не могу...» Она лежала с закрытыми глазами, изображая сон, но каждое её волокно было напряжено в ожидании. Прошло, возможно, полчаса. Его движения стали ещё медленнее, ещё осторожнее, будто он и сам начинал дремать. И тогда он остановился. Рука осталась лежать в её волосах. Нигяр затаила дыхание. — Нигяр? — его голос прозвучал тихим, хриплым шёпотом, грубым от сдерживаемых эмоций. — Ты спишь? Она не ответила. Не шевельнулась. Сыграла до конца. Наступила пауза, которая показалась ей вечностью. Она чувствовала, как он наклонился ближе, ощутила его тёплое дыхание на своей щеке. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. И затем... прикосновение. Совсем иное. Нежное, едва весомое, пугливое, как касание крыла бабочки. Его губы коснулись её губ. Миг. Мгновение чистого, неподдельного чувства, украденного у суровой реальности. Нигяр не смогла сдержаться. Её глаза мгновенно распахнулись, ловя его взгляд, полный смятения, страха и только что совершённого признания. На её губах расцвела не просто улыбка — это был торжествующий, лукавый, счастливый огонь. — Я знала, — прошептала она, и в её голосе не было ни слабости, ни болезни. Только победа и вызов. — Я всё знала. Она увидела, как его лицо побледнело, как в глазах мелькнул ужас от содеянного и понимания, что его раскусили. — И ты в курсе, — продолжила она, не отводя взгляда, наслаждаясь его растерянностью, — Что я специально всё это подстроила? Что я не болела? Что я лишь... очень захотела твоего внимания, Гюль-ага? Она медленно приподнялась, уже не скрывая силы и здоровья. Её лицо было близко к его. Покрывало сползло. — Так что... — её шёпот стал ещё тише, ещё опаснее, — Этот поцелуй... он был не больной, которой стало легче. Он был мне. Настоящей. И что ты теперь будешь делать? — Ты... — его голос сорвался, он сглотнул ком в горле и заговорил снова, уже низко, сдавленно, но твёрдо. — Ты играешь с огнём, Нигяр. Со смертельным огнём. Для нас обоих. Он наклонился чуть ближе, уже не как испуганный юноша, а как мужчина, осознавший свою силу и свою слабость одновременно. — И что теперь? Ты добилась своего. Я здесь. Я... — он запнулся, не решаясь произнести слово "поцеловал" вслух. — Я сделал шаг. Шаг, за который нас обоих могут... Ты понимаешь это? Она наблюдала за этой борьбой на его лице с затаённым дыханием, с бешено колотящимся сердцем. Видела панику, и видела, как её сменяет что-то тёмное, горячее, решительное. Его недовольство её игрой вызвало в ней не раскаяние, а азарт. Он был в её сетях, и он сопротивлялся, но не рвался на волю. Он оставался. Её собственная первоначальная дерзость немного приутихла, столкнувшись с грубой реальностью в его словах. Да, она играла с огнём. И теперь пламя разгоралось. Но страх был сладок. Он заставлял кровь бежать быстрее. Она не отступила. Вместо этого она медленно, очень осознанно, подняла свою руку и положила её поверх его сжатого кулака. Её прикосновение было уже не просящим, а успокаивающим, владеющим. — Я всё понимаю, — сказала она тихо, и теперь в её голосе не было насмешки, а была странная, общая для них обоих серьёзность. — Понимаю лучше, чем ты думаешь. Я годы провела, рассчитывая каждый шаг, каждое слово. И сегодня... я всё просчитала. Кроме одного. Она заглянула ему в глаза. — Кроме силы твоего чувства. И кроме своего. Так что да, я играю с огнём. Но я не хочу играть одна, Гюль. Он поднялся с ложа, но не отпустил её руку. — Сейчас я уйду. Ты должна «уснуть». А завтра... начнём нашу игру. По-настоящему. Но правила теперь общие. Никаких тайных планов в одиночку. Договорились? Слова Нигяр ударили в Гюля, как обухом по голове. Он уже взялся за ручку двери, когда её голос, полный нетерпения и вызова, остановил его. — Какое завтра!!? — она почти вскрикнула шёпотом, полным отчаяния и азарта. — Я умру до завтра! Раз мы начали игру — надо закончить до конца! Ну же! — В её глазах горел огонь, сметающий все осторожные планы о завтрашнем дне, не желающий отрицания. Гюль резко обернулся. Вся его только что обретённая стратегическая рассудительность разлетелась в прах перед этим напором. Его охватила паника. — Нигяр... — его голос сорвался. — Что ты имеешь в виду?.. Ты же сама говорила о расчёте... — Он умоляюще смотрел на неё, ища в её глазах хоть намёк на прежнюю осторожность. Но её взгляд был непреклонен. В нём была дерзость, граничащая с безумием. И страсть, перед которой его собственные чувства казались робким пламенем свечи. — А ты догадайся, — выдохнула она, и её губы сложились в вызывающе-невинную улыбку. Она откинула покрывало и села на кровати, глядя на него снизу вверх, как султанша, отдающая приказ своему слуге. — Доверься мне. И будь... по-увереннее. А-то я в себе сомневаться уже начинаю. — Последнюю фразу она произнесла с такой наигранной, язвительной грустью, что это было прямым ударом по его мужскому достоинству. Это сработало. Слово «сомневаться», брошенное ею, подействовало на него сильнее любой угрозы. Если она сомневается в нём, значит, сомневается в правильности своего выбора. А это было невыносимо. Страх в его глазах погас, сменившись тем самым, тёмным, решительным огнём, который она видела минуту назад, но теперь он разгорелся ярче. Он бросил взгляд на дверь, мысленно оценивая риски. Кричащую тишину коридора снаружи. Каждая секунда промедления была угрозой. Но отступать сейчас — означало потерять её уважение. И, что хуже, потерять её. Он нВоздух в гареме в этот час был густым, как розовая халва. Гюль-ага, стоя у двери, ловил момент покоя. Его взгляд, как верный сокол, сам нашёл свою цель. Нигяр-калфа. Она склонилась над расшитым покрывалом. Лучи солнца играли в её тёмных волосах. Она что-то тихо говорила младшей служанке, и уголки её губ приподнялись в той самой, редкой улыбке, от которой сердце Гюля сжималось. Он уже мысленно составлял фразу, как бы ненароком подойти, просто услышать её голос. Из-под тишка появилась знакомая всем фигура – Сюмбюль-ага. И конечно он не терял возможности побесить его «любимого врага». — А ты, пёс плешивый, так на неё смотришь, как на жертву свою, прямо жадно. Жалко бедняжку. Кто увидит — подумают, что ты по уши влюблён, как мальчишка несмышлёный. Гюль вспыхнул. Все его сдержанность исчезла, сметённая грубой силой этих слов. Он резко шагнул вперёд, его лицо исказило недоумение и ярость. — Сгинь, гад бестолковый! — прошипел он так грозно, что ближайшие служанки отпрянули. — Твоя гнилая пасть... — Ну не кипятись так, — заговорил он, стараясь, чтобы его слышали окружающие. — Видно, женского внимания сильно захотел... раз так раскудахтался! Что ж, пожалуй, пойду сообщу Валиде-султан, что её верный ага на одну из её почтенных калф глаз положил. Для порядка. Чтобы охрана гарема... личными чувствами не отвлекалась. Эти слова подействовали как ушат ледяной воды. Руки Гюля разжались. Донос Валиде... Это могло означать не просто выговор, а перевод, унижение, а для Нигяр — ещё большие пересуды и опасность. Он отшатнулся, как от огня, смотря на торжествующее лицо Сюмбюля. –Что тебе от меня надо!? Уходи отсюда, чего не работаем!? –Гюль хотел побыстрее избавится от его назойливого рта. –Иначе придушу и не пожалею! –Можно подумать ты у нас работаешь! И у тебя силëнок не хватит! Глазеть только и умеешь. –не сдавался ага, но всё-же поспешил удалиться и не попасть под горячую руку. Гюль стоял, будто приколоченный к месту, ещё долго после того, как Сюмбюль скрылся за поворотом коридора. Горечь и ярость в нём медленно оседали, оставляя после себя лишь тяжёлое, ноющее чувство вины. Чтобы отогнать его, его мысли, против его воли, вновь потянулись к ней. К Нигяр. Он украдкой наблюдал за ней весь следующий день. Это было и наказание, и блаженство, скорее второе. Сейчас она проходила через солнечный двор, неся свиток шёлковой ткани. Льющийся свет обрисовывал каждую линию её фигуры, скрытой под облегающим платьем из темно-синего бархата. Но самое опасное были её глаза. Когда она, закончив дела, подняла голову и её взгляд рассеянно скользнул по залу, он на миг встретился с его взглядом. Карие, огромные, в них можно было утонуть. Прямо сейчас. И забыть про Сюмбюля, про Валиде, про весь этот дворцовый круговорот интриг. Они были как глубокие, спокойные воды родного озера, в которых таилась какая-то бездонная, печальная тайна. И в этот миг она увидела его. Не украдкой, а прямо. Заметила его пристальный, заворожённый взгляд. Потом, на долю секунды, что-то дрогнуло. Может, усталость. Может, что-то ещё. Она не отшатнулась и не нахмурилась. Она просто медленно, очень медленно опустила ресницы, прервав этот опасный контакт, и снова погрузилась в бумаги. Но её щеки, казалось, окрасились в лёгкий, едва уловимый румяный цвет. Или это была игра света? Гюль резко развернулся и ушёл, сердце колотилось как барабан. Он понял две вещи. Первая: Сюмбюль, гад, был на сто процентов прав. Он был влюблен. Без памяти. И это было страшнее любой битвы. Вторая: этот взгляд, эта краска... Они не означали ничего хорошего. Они означали, что она заметила. И в стенах Топкапы, где каждое дуновение чувства могло стать ядом, быть замеченным — было самой большой опасностью. Для них обоих. Внутренние мысли каждого: Нигяр: «Ну что ты смотришь? Не смотри. Не думай. Ты что, ума лишилась? — сурово звучал внутри неё голос разума. — Он — ага. Ты — калфа. Между вами — пропасть и устав гарема. Один неверный шаг, один слух — и тебя ждёт не позор, а гибель. И его тоже. Он грубый, вспыльчивый, втянул тебя в свой дурацкий спор с этим змеем Сюмбюлем...» Но другая часть её, тихая и затаённая, уже вырвалась на свободу и глядела на него её же глазами. «...Но он смотрит... Не как другие. Не как на служанку или на вещь. В его глазах... смятение. И сила. Он высокий, плечи такие широкие... И глаза... честные. Упаси Аллах, какие честные. Мужественный... Красивый...» Она почувствовала, как по щекам разливается предательский жар, и резко опустила взгляд к бумагам. Но цифры поплыли перед глазами. «Прекрати это немедленно. Ты сумасшедшая. Это просто миг слабости. И от этого у меня ёкнуло сердце. О, какая же я глупая... Просто переждать. Он отстанет. И я отойду. Должна отойти.» Гюль-ага: «Аллах всем свидетель, я должен уйти. Сейчас же развернуться и уйти. Каждый миг, что я здесь стою, — пытка и риск для неё. Я уже навлёк на неё беду сегодня.» Но ноги не слушались. Он был прикован к месту этим мимолётным, чудесным контактом. Сюмбюль-ага видевший этот театр за колонной: «Ах, какая трогательная картина. Два голубя, немые от обожания. Прямо сердце разрывается.» — Мысль его была сладкой, как мёд, и ядовитой, как прокисший щербет. Его острый, насмешливый взгляд скользнул с застывшей фигуры Гюля на опущенную голову Нигяр, заметил тот самый миг встречи взглядов, уловил, как плечи Гюля напряглись, а пальцы Нигяр слегка сжали край страницы. «Так, так... "Придушу", говорил? А сам глазёнки строит, как обычно... И наша гордая калфа... не так уж и холодна, я смотрю. Щёчки-то зарумянились. Интересно.» Его мозг, привыкший плести паутины, уже начал работу. «Нигяр всегда была осторожна, как змея. Если и она дала слабину... это очень, очень интересно. Не сейчас, конечно. Сейчас донос будет выглядеть как месть за утреннюю перепалку. Но это... это можно отложить в сундучок. Как козырь. На будущее.» «Пусть потешатся пока что, – мысленно усмехнулся он, видя, как Гюль резко уходит. — Чем сильнее чувство, тем болезненнее падение. А я буду рядом. Чтобы подставить плечо... или дать последний толчок. Скучно не будет, милый Гюль. Обещаю.» И, беззвучно хихикнув, Сюмбюль растворился в полумраке коридора, унося с собой новую, драгоценную сплетню, которая пока что была только его. *** Мысль созревала в голове Нигяр всю ночь, бессонную и тревожную. Упреки рассудка — «безумие, самоубийство!» — бились о настойчивый, глухой стук сердца: «Он смотрел. Он видел. Он не остался равнодушным.» Утром, глядя на своё бледное от недосыпа отражение, она приняла решение. Отчаянное, безумное, но единственное, что могло дать ей хоть какую-то надежду на… на что? На миг его внимания? На прикосновение этой сильной, бережной руки? Она легла в постель, когда служанки разошлись по утренним делам. Когда за ней зашла младшая калфа, Нигяр слабым голосом попросила доложить Хюррем-султан, что она нездорова – голова раскалывается, в глазах темно, подняться не может. Хюррем, всегда внимательная к своим приближённым, и особенно ценящая неподкупную, умную Нигяр, сама зашла в её скромные покои. Увидела бледное лицо, тени под глазами (в чём, увы, не приходилось притворяться) и прониклась участием. — Бедняжка, — сказала Хюррем, усаживаясь на край ложа. — Тебе нужен покой и уход. Я пришлю свою служанку, будет тебе отвар готовить. — Благодарю вас, моя госпожа, — прошептала Нигяр, делая вид, что с трудом открывает глаза. — Но… служанка ваша вам нужна. Не беспокойте её. Если бы… если бы можно было попросить кого-то из аг просто приносить мне воду, да отвар из кухни… И сидел бы иногда у двери, а то… страшно одной, если станет хуже. — Конечно, — наконец сказала Хюррем, и в её голосе зазвучали тёплые, почти материнские нотки. — Нельзя тебе одной. Гюль-ага, кажется, человек серьёзный и ответственный. Он сегодня не сильно занят. Я распоряжусь, чтобы он наведывался к тебе, приносил что нужно и присматривал. Только, смотри, не перетруди его, — добавила она с лёгкой, но многозначительной улыбкой. Сердце Нигяр упало и взмыло одновременно. Она сделала это. Она подбросила уголь в топку, и теперь пожар был неизбежен. Гюль-ага, получивший приказ от самой Хюррем-султан, стоял как вкопанный. Его первым чувством был леденящий ужас. Присматривать за больной Нигяр-калфой? Одному? В её покоях? Это была либо милость, либо изощрённая ловушка. Его тут же навестил Сюмбюль. — О, какая честь, — прошипел тот, завистливо поблёскивая глазами. — Личное поручение султанши. «Присматривать». Будь осторожен, Гюль. За больными ухаживают, а не на них пялятся. Хотя кто знает, что на ум придёт одинокому мужчине в покоях одинокой женщины… Я, конечно, помолчу. Пока что. Гюль прогнал его, но слова засели как заноза. И всё же… она болела. Она была одна. Она нуждалась в помощи. И это он, Гюль, был выбран, чтобы помочь ей. Когда он впервые осторожно вошёл в её комнату с кувшином прохладной воды, сердце его бешено колотилось. Она лежала, отвернувшись к стене, прикрытая лёгким покрывалом. Казалась такой хрупкой. — Нигяр-калфа? — тихо, почти неслышно, позвал он. — Воду принёс. Она медленно повернулась. И в этот момент их взгляды встретились безо всяких преград, без посторонних глаз. В еë блеске глаз он увидел не слабость, а тревожный, вопрошающий огонь. А она в его — не просто долг, а настоящую, неподдельную заботу, смешанную с немым вопросом. — Спасибо, Гюль-ага, — её голос был слабым шёпотом. Она протянула руку за кувшином, и её пальцы на миг коснулись его. Прикосновение было лёгким, как пух, и обжигающим, как раскалённое железо. Гюль сел на низкий табурет у двери, как страж. Он должен был охранять её покой. Но как он мог охранять покой, когда его собственный мир рушился и строился заново с каждым её тихим вздохом, с каждым шорохом покрывала? Голос Нигяр прозвучал так тихо, так по-девичьи неуверенно, что Гюль сперва подумал, что ему показалось. Но потом он увидел, как она снова приоткрывает глаза, и в их карих глубинах, сквозь напускную слабость, играл настоящий, живой огонёк — шаловливый и призывный. — Гюль-ага... что ты там в дверях замер, как на посту? — она чуть приподнялась на локте, и тёмные волосы рассыпались по подушке. — Подойди, сядь рядом. Мы же... друзья. В конце концов. Последние слова она произнесла с такой наигранной, почти детской непосредственностью, что у Гюля перехватило дыхание. Это была уже не просто больная, нуждающаяся в уходе. Это была ловушка, сотканная из шепота и взглядов, и он, как зачарованный мотылёк, уже летел на её огонь. — Нигяр-калфа, вам покой нужен, — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. — Негоже мне так близко... — А кто увидит? — она перебила его, и на её губах дрогнула та самая, еле сдерживаемая улыбка. Она была искренней, счастливой и от этого в тысячу раз опаснее. — Дверь закрыта. И я... мне страшно одной. А с тобой — спокойно. Будто за каменной стеной. Она протянула руку и легонько потянула за край его простого шерстяного халата. — Садись. Ну же. А то голова у меня от напряжения ещё больше болеть будет, если буду через всю комнату на тебя смотреть. Гюль сдался. Он опустился на край ложа, так осторожно, будто оно было из тончайшего фарфора. Пружины слабо скрипнули под его весом. Он сидел, откровенно скованный, спиной к ней, чувствуя жар её близости через тонкую ткань покрывала. — Вот и хорошо, — прошептала она с удовлетворением в голосе и устроилась поудобнее, будто его присутствие действительно было лучшим лекарством. Сердце Нигяр колотилось так громко, что ей казалось — он слышит его стук сквозь тишину. Этот миг, эта близость, эта власть над ним были опьяняющими. Она видела, как напряжены его плечи, как он боится даже дохнуть. И ей захотелось большего. Рискнуть ещё чуть-чуть. Медленно, будто во сне, она приподняла руку и нащупала его пальцы, сжатые в кулак на коленях. Он вздрогнул, но не отдернул ладони. Тогда она осторожно разжала его пальцы своей прохладной рукой и легонько потянула. Гюль позволил ей, заворожённый, не в силах сопротивляться. Она положила его большую, шершавую ладонь рядом с собой на подушку, так, что тыльная сторона его руки коснулась распущенных тёмных волос. Мысли Гюля: «Что она делает? Что она задумала? О Аллах, мне уже страшно... Рука на её подушке... Это уже не просто уход. Это... Рука в её волосах. Может... может она проверяет? Ждёт, что я сделаю шаг? Может, она хочет, чтобы я тоже был... по-увереннее? Чтобы я не был таким деревянным агой? Но если я сделаю что-то не так... Это ловушка. Это должно быть ловушкой. Или...» Его мысли спутались в тугой клубок страха и желания. Он чувствовал под своей ладонью шёлк её волос. Они были такими же мягкими, какими он себе их представлял в самых смелых мечтах. И тогда, повинуясь импульсу, сильнее всякой осторожности, он пошевелил пальцами. Сначала просто коснулся. Потом, затаив дыхание, медленно, невероятно нежно провёл всей ладонью по её волосам, от виска к кончикам. Прикосновение было таким лёгким, будто он боялся сломать хрупкий стебелёк. Нигяр замерла. Её план, её маленькая провокация обернулась чем-то гораздо более серьёзным. Это прикосновение... оно было не просто смелым. Оно было бесконечно бережным. В нём не было грубой страсти, которую она, возможно, подсознательно ожидала. В нём была такая щемящая нежность, от которой у неё внутри всё перевернулось и по коже побежали мурашки. Она прикрыла глаза, позволяя этому ощущению затопить её. Это было лучше, чем любое внимание, о котором она мечтала. А за дверью, Сюмбюль, не удержавшись и вернувшийся к замочной скважине, наблюдал за этой сценой, широко раскрыв глаза от изумления и восторга. Он не видел их лиц, но видел достаточно: «О, святые пророки... — мысленно ахнул Сюмбюль, едва сдерживая злорадный смех. — Он её по головке гладит! Как ребёнка! Или как... свою женщину. Это уже даже не компромат. Это готовый приговор. Идиллия в опочивальне больной калфы. Гюль, Гюль... я знал, что ты глуп, но не настолько же. Ну что ж, игра становится смертельно интересной.» Тишина в комнате стала густой, наполненной пульсацией двух сердец. Под лёгкими, почти невесомыми касаниями его пальцев в её волосах, мысли Нигяр кружились в сладком, головокружительном вихре. «Он здесь. Он касается меня. Это реально... Но этого мало. Слишком осторожно. Слишком по-дружески...» — в её душе боролись страх и жажда. Страх быть непонятой, отвергнутой, осмеянной. И всепоглощающая жажда — знать наверняка. «Сделай ещё шаг... любой. Скажи слово. Коснись иначе. Дай мне знак, чтобы я окончательно поняла, что я тебе не безразлична. Что это не просто жалость к больной. И тогда... тогда я сорву все маски. Я наброшусь на тебя, и начнётся настоящая игра. Пожёстче. Без притворства и этих нежных поглаживаний. Потому что я больше не могу...» Она лежала с закрытыми глазами, изображая сон, но каждое её волокно было напряжено в ожидании. Прошло, возможно, полчаса. Его движения стали ещё медленнее, ещё осторожнее, будто он и сам начинал дремать. И тогда он остановился. Рука осталась лежать в её волосах. Нигяр затаила дыхание. — Нигяр? — его голос прозвучал тихим, хриплым шёпотом, грубым от сдерживаемых эмоций. — Ты спишь? Она не ответила. Не шевельнулась. Сыграла до конца. Наступила пауза, которая показалась ей вечностью. Она чувствовала, как он наклонился ближе, ощутила его тёплое дыхание на своей щеке. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. И затем... прикосновение. Совсем иное. Нежное, едва весомое, пугливое, как касание крыла бабочки. Его губы коснулись её губ. Миг. Мгновение чистого, неподдельного чувства, украденного у суровой реальности. Нигяр не смогла сдержаться. Её глаза мгновенно распахнулись, ловя его взгляд, полный смятения, страха и только что совершённого признания. На её губах расцвела не просто улыбка — это был торжествующий, лукавый, счастливый огонь. — Я знала, — прошептала она, и в её голосе не было ни слабости, ни болезни. Только победа и вызов. — Я всё знала. Она увидела, как его лицо побледнело, как в глазах мелькнул ужас от содеянного и понимания, что его раскусили. — И ты в курсе, — продолжила она, не отводя взгляда, наслаждаясь его растерянностью, — Что я специально всё это подстроила? Что я не болела? Что я лишь... очень захотела твоего внимания, Гюль-ага? Она медленно приподнялась, уже не скрывая силы и здоровья. Её лицо было близко к его. Покрывало сползло. — Так что... — её шёпот стал ещё тише, ещё опаснее, — Этот поцелуй... он был не больной, которой стало легче. Он был мне. Настоящей. И что ты теперь будешь делать? — Ты... — его голос сорвался, он сглотнул ком в горле и заговорил снова, уже низко, сдавленно, но твёрдо. — Ты играешь с огнём, Нигяр. Со смертельным огнём. Для нас обоих. Он наклонился чуть ближе, уже не как испуганный юноша, а как мужчина, осознавший свою силу и свою слабость одновременно. — И что теперь? Ты добилась своего. Я здесь. Я... — он запнулся, не решаясь произнести слово "поцеловал" вслух. — Я сделал шаг. Шаг, за который нас обоих могут... Ты понимаешь это? Она наблюдала за этой борьбой на его лице с затаённым дыханием, с бешено колотящимся сердцем. Видела панику, и видела, как её сменяет что-то тёмное, горячее, решительное. Его недовольство её игрой вызвало в ней не раскаяние, а азарт. Он был в её сетях, и он сопротивлялся, но не рвался на волю. Он оставался. Её собственная первоначальная дерзость немного приутихла, столкнувшись с грубой реальностью в его словах. Да, она играла с огнём. И теперь пламя разгоралось. Но страх был сладок. Он заставлял кровь бежать быстрее. Она не отступила. Вместо этого она медленно, очень осознанно, подняла свою руку и положила её поверх его сжатого кулака. Её прикосновение было уже не просящим, а успокаивающим, владеющим. — Я всё понимаю, — сказала она тихо, и теперь в её голосе не было насмешки, а была странная, общая для них обоих серьёзность. — Понимаю лучше, чем ты думаешь. Я годы провела, рассчитывая каждый шаг, каждое слово. И сегодня... я всё просчитала. Кроме одного. Она заглянула ему в глаза. — Кроме силы твоего чувства. И кроме своего. Так что да, я играю с огнём. Но я не хочу играть одна, Гюль. Он поднялся с ложа, но не отпустил её руку. — Сейчас я уйду. Ты должна «уснуть». А завтра... начнём нашу игру. По-настоящему. Но правила теперь общие. Никаких тайных планов в одиночку. Договорились? Слова Нигяр ударили в Гюля, как обухом по голове. Он уже взялся за ручку двери, когда её голос, полный нетерпения и вызова, остановил его. — Какое завтра!!? — она почти вскрикнула шёпотом, полным отчаяния и азарта. — Я умру до завтра! Раз мы начали игру — надо закончить до конца! Ну же! — В её глазах горел огонь, сметающий все осторожные планы о завтрашнем дне, не желающий отрицания. Гюль резко обернулся. Вся его только что обретённая стратегическая рассудительность разлетелась в прах перед этим напором. Его охватила паника. — Нигяр... — его голос сорвался. — Что ты имеешь в виду?.. Ты же сама говорила о расчёте... — Он умоляюще смотрел на неё, ища в её глазах хоть намёк на прежнюю осторожность. Но её взгляд был непреклонен. В нём была дерзость, граничащая с безумием. И страсть, перед которой его собственные чувства казались робким пламенем свечи. — А ты догадайся, — выдохнула она, и её губы сложились в вызывающе-невинную улыбку. Она откинула покрывало и села на кровати, глядя на него снизу вверх, как султанша, отдающая приказ своему слуге. — Доверься мне. И будь... по-увереннее. А-то я в себе сомневаться уже начинаю. — Последнюю фразу она произнесла с такой наигранной, язвительной грустью, что это было прямым ударом по его мужскому достоинству. Это сработало. Слово «сомневаться», брошенное ею, подействовало на него сильнее любой угрозы. Если она сомневается в нём, значит, сомневается в правильности своего выбора. А это было невыносимо. Страх в его глазах погас, сменившись тем самым, тёмным, решительным огнём, который она видела минуту назад, но теперь он разгорелся ярче. Он бросил взгляд на дверь, мысленно оценивая риски. Кричащую тишину коридора снаружи. Каждая секунда промедления была угрозой. Но отступать сейчас — означало потерять её уважение. И, что хуже, потерять её. Он не «догадался». Он понял. Её нетерпение, её вызов, её желание «закончить игру» здесь и сейчас — всё это складывалось в одну ясную, безумную картину. — Ты с ума сошла..— прошептал он, но уже не в ужасе, а с каким-то диким восхищением. Это был не вопрос, а констатация факта. Факта, который его больше не пугал, а заводил. Он сделал шаг назад, к кровати, но не робкий, а властный. Его движения стали быстрыми и точными. Он не сел рядом. Он наклонился, положил одну руку на спинку кровати над её головой, а другой грубо, но без боли, взял её за подбородок, заставив смотреть прямо в глаза. — Если мы начнем, Нигяр, — его голос был низким, хриплым и не терпящим возражений — То останавливаться будет уже поздно. Ни завтра, ни послезавтра. Это не игра, которую можно закончить по желанию. Ты это понимаешь? Она не отводила взгляда, её дыхание участилось. В её глазах не было страха, только предвкушение и вызов. — Я умирала от скуки и одиночества годами, Гюль. Я готова умереть по-настоящему за один миг такой жизни. Так что не томи. Или ты только говорить горазд? Это был последний толчок. Гюль что-то глухо выдохнул — звук, полный обречённости и решимости. Он отпустил её подбородок и в одно движение захлопнул дверь на засов, который был здесь больше для виду. Звук щелчка прозвучал в тишине как выстрел. Теперь они были в ловушке. Вместе. Он повернулся к ней. И в его позе, во взгляде уже не было ни тени прежней неуверенности. Была только ясная, жёсткая концентрация человека, который принял самое важное решение в жизни и теперь будет идти до конца. — Тогда забудь о завтра, — сказал он просто. И сделал шаг к ней, чтобы забрать то, что она так отчаянно предлагала, и дать то, чего она так жаждала. –Раз ты хочешь по-взрослому... Значит, будет по-взрослому! — повторил он тихо, глядя в её расширившиеся от предвкушения глаза. «Нет пути назад. Только вперёд. Она хотела этого. Я хочу этого. Если это грех... то пусть он будет на нас обоих. Если это падение... то мы падём вместе. Но сейчас... сейчас она моя. Только моя.» Его мысли упростились до базовых, первобытных импульсов. Защищать. Обладать. Быть ближе. Его пальцы сами нашли застёжки на её простом ночном платье. «Вот он. Настоящий. Не солдат на посту. Не робкий слуга. Мой. О, Аллах, прости... но это того стоит. Каждое прикосновение, каждый взгляд... Я готова сгореть. Сгореть полностью.» Все её планы, все расчёты испарились. Осталась только жажда и полное погружение в ощущения. В тяжесть его тела, в жар его кожи, в грубую нежность его рук, которые, казалось, знали, чего хочет её тело, даже когда она сама не до конца это осознавала. Его мир сузился до пределов этой комнаты, до звука её прерывистого дыхания у самого уха, до ощущения её тела, трепещущего под его руками. И сквозь туман страсти, сквозь животную радость обладания, в его душу проникало нечто более глубокое и трепетное. «Она... пошла на такой шаг. На такой огромный, безумный шаг. Ради меня. Всё подстроила, рисковала всем – своим положением, своей безопасностью, своей жизнью. Чтобы быть здесь. Со мной.» Эта мысль наполняла его не просто гордостью, а каким-то священным изумлением. *** Он лежал, прислушиваясь к ее дыханию, ставшему ровным и глубоким. Розовый свет заходящего солнца пробивался сквозь решетку окна, разрезая полумрак комнаты длинной, пыльной полосой. Тишина. Она была густой и звонкой, как мед. В ней не было места прежним страхам. Было только это — опустошенное, оглушенное счастье и тяжесть, сладкая и невыносимая, на душе. Луч солнца постепенно погас, уступив место вечерним сумеркам. В комнате стало совсем темно.