Фиолетовое Сердце.

Тусклый свет нью-йоркского осеннего вечера дробился о лужи на асфальте, отражая неоновые вывески. Отто Харлансон вышел из кофейни, подняв воротник кожаной куртки цвета окислившейся крови. Его мощная фигура, скрытая простой одеждой, двигалась с удивительной для таких габаритов лёгкостью — отголосок сил, которые он тщательно скрывал. Под рубашкой, на груди и спине, тянулись рельефы старых ран — молчаливые архивы другой, ночной жизни. Он шёл, не обращая внимания на назойливый моросящий дождь, и думал о самом обычном: о необходимости купить молока и о том, что пора менять струны на гитаре. Мысли супергероя, когда он не был Неоновым Пауком, могли быть поразительно банальными. Именно поэтому он не сразу заметил молодую женщину, которая, споткнувшись о край тротуара, выронила из рук увесистую папку сценариев. Листы, подхваченные внезапным порывом ветра, разлетелись веером, заплясали в воздухе и прилипли к мокрому асфальту, к стенам зданий, к решётке водосточного люка. «Чёрт!» - воскликнула она, и в её голосе было столько искреннего, неподдельного отчаяния, что Отто вздрогнул. Он обернулся. Перед ним была Эль Фаннинг. Не та Эль Фаннинг с глянцевых обложек и огромных экранов, сияющая неприступной голливудской славой, а совсем другая: в простых джинсах, забрызганных грязью, в большом бежевом пальто, с мокрыми от дождя волосами, прилипшими к лицу. Её глаза, широко распахнутые от досады, смотрели на разлетающееся в грязных лужах творение, вероятно, какого-то многообещающего сценариста. Инстинкт сработал раньше размышлений. Ловкость, которую не стоило проявлять на людях, но которую сейчас оправдывала ситуация. Отто двинулся не бегом, а какой-то стремительной, почти невесомой рысью. Он не просто подбирал листы. Он взлетел по кирпичной стене на два метра, чтобы снять лист, прилипший к пожарной лестнице, скользнул вниз, сделал кувырок через лужу, подхватив другой лист на лету, и в тот же миг, резко вытянув руку, поймал третий, уносимый под колёса проезжающего такси. Всё заняло секунд десять. Он вернулся к ней, слегка запыхавшись (притворно - дышать ровно ему мешало другое), и протянул аккуратную, чуть влажную стопку бумаг. Только тут он осознал, что действовал слишком быстро, слишком ловко для «обычного парня». «Кажется, всё, - сказал он глуховатым голосом, стараясь не смотреть ей прямо в глаза своими янтарными глазами, которые в сумерках могли показаться светящимися. - Немного промокли, но, думаю, читабельно». Эль смотрела на него не как на знаменитость, к которой привыкла, а с чистым, незамутнённым изумлением. «Вы... вы как... гимнаст цирковой?» - вырвалось у неё. Отто хмыкнул, смотря на свою куртку. «Строитель. Высотные работы». Ложь легла легко - старое, проверенное алиби для необычной физической формы. Она взяла папку, и её пальцы на миг коснулись его ладони, испещрённой тонкими, едва заметными шрамами. Взгляд Эль скользнул по ним, потом поднялся к его лицу. Она не узнала его - в «обычной» жизни его почти никто не знал. Но её взгляд, профессионально обученный замечать детали, задержался на нём: мощная челюсть, спокойная уверенность в позе, эти странные, тёплые, как мёд, глаза. «Спасибо вам огромное, - её голос потеплел, в нём появились те интонации, которые заставляли миллионы зрителей верить ей на экране. - Вы меня буквально спасли. Это был единственный экземпляр, и я уже видела, как мне придётся объяснять режиссёру, что его шедевр уплыл в Гудзон». «Не стоит благодарности, - буркнул Отто, чувствуя неожиданное смущение. - Будьте осторожнее. Тротуары тут... неровные». Он уже собирался раствориться в толпе, как она, неожиданно для себя самой, спросила: «А вас как зовут?» «Отто». «Спасибо, Отто. Я Эль». «Я знаю, - сорвалось у него, и он тут же внутренне выругался. - В смысле, я вас узнал». Она улыбнулась, и эта улыбка была не для камер, а для него - немного смущённая, очень живая. «Тем более стыдно было бы всё это терять на ваших глазах. Как герой из плохого фильма». Они разошлись. Но вселенская случайность, а может, неумолимая логика сюжета, на котором строилась его ночная жизнь, свела их снова. Через неделю, в крошечном книжном магазине на Бликер-стрит. Он выбирал сборник стихов Эмили Дикинсон, она ворвалась, спасаясь от назойливых папарацци, и наткнулась на него в узком проходе между стеллажами. «О! Строитель-высотник!» - воскликнула она, и в её глазах блеснула радость. На этот раз они заговорили дольше. О книгах. О Нью-Йорке. Он был удивительно начитан для «парня со стройки», а она - удивительно проста и лишена звёздного лоска для актрисы такого уровня. Она пригласила его выпить кофе в качестве повторной благодарности. Он, после внутренней борьбы, согласился. Так началось что-то невозможное. Отто Харлансон, чьи дни были разорваны между рутиной простого мастера-ремонтника (так он представлялся) и яростными, полными алых и фиолетовых молний ночными битвами, стал встречаться с Эль Фаннинг. Он был для неё загадкой - тихий, немногословный, с грубоватыми манерами и руками, хранящими истории, о которых он не рассказывал. Его часто внезапно «вызывали на срочную работу» посреди свидания, и он исчезал, а через час на экранах новостей показывали, как Неоновый Паук, чьё чёрно-фиолетовое бронированное обличье било алой энергетикой, разбирался с очередной угрозой городу. Эль восхищалась супергероем, как и все. «Он такой... невероятный. Смотри, какая мощь!» - говорила она однажды, наблюдая за репортажем, где он парил на паутине из сгустков молний. Отто, сидя рядом, лишь хмурился, чувствуя тупую боль под ребром от недавнего удара, полученного в этой самой схватке. Его мир стал хрупким стеклянным шаром. С одной стороны - тепло её рук, её смех на кухне его скромной квартиры, его попытки научить её играть на гитаре, её рассказы о съёмках. С другой - холодная сталь врагов, свист пуль, рёв толпы, кричащей его другое имя, и всепроникающее, жгучее одиночество того, кто носит маску. Он ловил себя на том, что в её присутствии его способности, казалось, проявлялись сами собой: он ловил падающую вазу раньше, чем осознавал, что двинулся; иногда, когда он сильно волновался, между его пальцами проскакивали крошечные, беззвучные фиолетовые искорки. Кризис наступил холодной январской ночью. Маньяк, вооружённый экзоскелетом и экспериментальным оружием, взял в заложники целый театр на Бродвее. Среди заложников была Эль, присутствовавшая на благотворительном вечере. Отто получил оповещение по своему зашифрованному каналу связи, когда они с Эль разговаривали по телефону . Он побледнел, как полотно. «Опять работа?» - спросила она, и в её голосе впервые прозвучала усталая обида. «Да. Прости. Очень срочно». Он уже мчался к окну. «Что за работа у тебя такая? Тебя вызывают даже поздно вечером без всяких предупреждений!» - крикнула она в трубку, но он уже вылетел в чёрную пустоту ночи, на ходу облачая себя в броню из чёрной ткани, которая формировала его второй кожный покров. Битва в театре была адской. Он дрался с яростью загнанного зверя, не как герой, а как одержимый. Алые молнии, обычно точные и контролируемые, вырывались из него волнами дикой, фиолетовой ярости, прожигая сталь и камень. Он шёл напролом, получил новый шрам - глубокий порез через уже существовавший на плече, - но дошёл до зала. И увидел её. Она не пряталась, как другие. Она стояла, прижавшись спиной к колонне, и смотрела на него. На Неонового Паука. И её взгляд... в нём был не просто страх. В нём было узнавание. Оно пришло не в момент, когда он, своим обычным движением, отклонился от удара, пригнувшись так, как это часто делал Отто, уворачиваясь от летящего в него мяча во время их пикника. Нет. Оно пришло позже, когда он, уже обезвредив преступника, снял маску, чтобы перевести дыхание (зал был тёмный, свет выбило почти полностью, и он был уверен, что его не увидят), и на мгновение свет прожектора упал на его профиль. Он встретился с её глазами через весь зал. Янтарные глаза супергероя и широко раскрытые голубые глаза актрисы. Он мгновенно надел маску и скрылся, прежде чем подоспела полиция. Эль не звонила ему два дня. Отто метался по своей квартире, чувствуя, как трещина в его стеклянном мире превращается в пропасть. Он был готов ко всему: к страху, к отвращению, к разоблачению в прессе. Когда она пришла, лицо её было бледным, но решительным. Она вошла, не сказав ни слова, подошла к нему и, не спрашивая разрешения, расстегнула верхние пуговицы его рубашки - простой, красного оттенка, как почти вся его одежда. Её пальцы коснулись свежего шрама на плече, того самого, что он получил в театре. Рана уже затянулась благодаря его метаболизму, но рубец был ещё ярок. «Это был ты», - сказала она не вопросом, а констатацией. Он молчал, глядя в пол. Его сила была бесполезна здесь. «Почему ты ничего не сказал?» «Чтобы защитить тебя. Это... это моя ноша. И моя опасность». Эль отступила на шаг, обняла себя руками. В её глазах плескалась буря: страх, гнев, непонимание, но и то самое изумление, что было в первую их встречу. И ещё что-то... восхищение. «Ты спасаешь людей. Каждый день. А я... я всего лишь притворяюсь другими людьми на камеру», - тихо произнесла она. Он поднял на неё взгляд. «Ты не притворяешься. Ты даришь им настоящие эмоции. Надежду. То, что я делаю силой... ты делаешь искусством. Какая разница?» Она подошла снова и прижалась лбом к его груди, туда, где под тканью скрывалась паутина старых ран. «Мне страшно, Отто. За тебя». «Мне тоже было страшно, - признался он, впервые обнимая её, не скрывая своей силы, но контролируя её, чтобы не сделать больно. - Страшно потерять это. Тебя». «Ты не потеряешь, - прошептала она. - Но никаких больше тайн. Я не буду спрашивать о твоём прошлом, о твоих шрамах. Но о настоящем... о боли, об опасности... ты должен говорить. Я достаточно хорошая актриса, чтобы сыграть роль просто подруги обычного парня. Но мой парень может стрелять молниями и роль тут играть не придётся.» С того дня в его жизни появилась не точка опоры - опереться на кого-то ему было нельзя, - а тихая гавань. Место, куда он возвращался не Отто Харлансоном, не Неоновым Пауком, а просто собой. Человеком, который любит стихи Дикинсон, плохо играет на гитаре и носит красные рубашки. Иногда, глубокой ночью, когда его мучили кошмары, он просыпался и видел, как её рука лежит на его груди, на самом страшном из шрамов - том, что оставила пуля у самого сердца. Её прикосновение было сильнее любой брони, спокойнее, чем самый тихий вечер в городе, который никогда не спит. И тогда даже алые и фиолетовые молнии, дремавшие в его душе, утихали, превращаясь в тёплое, ровное сияние, похожее на свет её волос в лучах утреннего солнца, пробивавшегося сквозь шторы их теперь общего, уже не такого одинокого, дома.