Бар у моря

      В «Евангелионе» говорилось, что не стоит недооценивать способность человека приспосабливаться к условиям окружающей среды. Когда я смотрел это аниме, я и представить не мог, насколько правдивой окажется эта фраза и что мехи появятся и в реальном мире.       Не знаю, разгневали ли мы кого-то свыше или же это была естественная эволюция планеты, как когда-то с динозаврами, но несколько лет назад океан разверзся, и оттуда вышли монстры. Мы называем их кайдзю — гигантские ящеры со светящимися синими глазами и непреодолимой тягой разрушать города.       После первого пришествия до основания было разрушено несколько американских городов, а количество жертв и вовсе было не сосчитать. После второго пришествия, случившегося через полгода, правительство наконец задумалось о том, как с ними бороться. Так появились мехи и технология дрифта.       Огромные человекоподобные роботы, не уступающие кайдзю в размерах и управляемые людьми, стали нашим спасением. Каждая меха имела двух пилотов, которые входили в дрифт друг с другом и с машиной, чтобы действовать как одно целое. Войти в дрифт могли лишь дрифт-совместимые пары, ведь, становясь единым целым, ты проникал в сознание напарника: видел и помнил всё, что видел он, чувствовал то же самое.       Шло время, защита от кайдзю была отлажена настолько, насколько это вообще возможно, и люди перестали испытывать постоянный страх. На смену ему пришла злость. «Почему пилоты мех имеют столько привилегий, если во время своей работы они приносят колоссальный ущерб городам и их жителям?» Общество начало ненавидеть пилотов, совершенно забыв о том, что те рискуют жизнями ради общего блага.       Пилоты почти перестали появляться в городах, проводя всё время на тренировочных базах. Однако мне всё же доводилось становиться свидетелем жестокости по отношению к ним. Зрелище то ещё.       Жизнь шла своим чередом: раз в месяц ты спускаешься в бункер и молишься, чтобы твой дом и место работы остались целыми. А если не повезло, есть два варианта: либо отстраивать всё заново, либо искать новое место. Чаще всего люди выбирают второй вариант. Но не я.       Сегодня атака была не такой как обычно. Датчики уловили кайдзю, когда тот уже был у берегов, поэтому многие просто не успели спрятаться. Я понял, что происходит, когда барная стойка затряслась, будто во время мощного землетрясения. Посетители вскочили и с криками побежали кто наружу, кто вглубь здания, кто спрятался под столами. Мы давно перестали верить, что это может быть обычным природным явлением.       Переглянувшись с Тэхёном, вторым барменом, мы, не сговариваясь, кинулись закрывать полки в надежде спасти хотя бы часть бутылок. Затем занялись посетителями, которые уже пребывали в панике и вряд ли стали бы нас слушать, поэтому лучшим вариантом было силком затащить в бункер тех, кого сможем.       Но мы не успели.       Снова раздался грохот, и в окне нашего бара показалась лапа кайдзю. Он был на нашей улице. Тэхён шикнул на особенно паникующих, и бар погрузился в тишину. Один шаг влево, резкий удар хвостом, и никого из нас здесь больше не останется.       Послышался ракетный взрыв, а потом — оглушительный рёв.       Кайдзю отбросило в сторону, и на том месте, где он только что стоял, возникла чёрная сталь. Началась драка за наши жизни. Люди, почувствовав, что защитник пришёл, кинулись в бункер, пока кайдзю был занят. Меня сбили с ног, поэтому оставалось лишь прижаться к стене и надеяться, что меня не затопчут раньше, чем это сделает сам кайдзю.       — Хосок, скорее! — послышался голос Тэхёна, стоявшего у входа в бункер.       А потом, если честно, я помню мало, лишь звон стёкол. И вот я лежу на полу в пыли и обломках, глядя на улицу. Там, на земле, словно копируя меня, лежит гигантская железная голова с чёрными ушками.       К нам на помощь отправили не просто меху. Это был КОТаклизм. И после этого всё погрузилось во тьму.

***

      Новые лица появлялись у нас редко: бар находился в опасной близости к морю, и в основном сюда заходили те, кому некуда было больше идти. Дома их съедало одиночество, а здесь всегда можно было немного расслабиться — с помощью дешёвого алкоголя или беседы с барменом.       Своих постоянных клиентов мы знали хорошо. Для меня не составляло труда запоминать несколько личных историй — чаще всего именно это и становилось причиной, по которой людям сюда хотелось возвращаться. Мы с Тэхёном долго зарабатывали такую репутацию.       Поэтому, когда в баре появлялось новое лицо, мы замечали это сразу.       Бар был наполовину пуст. Недавно отразили атаку на соседний район, а после крупных атак всегда так: кто-то уезжает, кто-то боится выходить из дома, а кто-то просто перестаёт верить, что разговоры и алкоголь ещё способны что-то исправить. Но не проходит и недели, как люди забывают страхи и возвращаются к привычной, пускай и такой серой, жизни.       Поэтому в тот вечер, когда он впервые появился в баре, мне даже показалось, что на мгновение все притихли. Я тогда сразу понял, что это не обычный клиент. И дело было совсем не в контрасте чёрных волос и белой кожи. Всё решал взгляд. Такой взгляд невозможно не заметить: слишком спокойный для человека, живущего в городе у моря, слишком отстранённый для места, куда люди приходят спасаться от собственных мыслей.       Помню, он сел за барную стойку в самом углу, окинул взглядом помещение и, будто кивнув собственным мыслям, уставился на вход.       — Что будете? — спросил я, протирая стакан.       — Сакэ, — коротко ответил он. — Если можно, подогретое.       Голос у него был с хрипотцой, от которой по телу пробежала непрошеная дрожь. Он казался опасным и в то же время притягивал взгляд и мысли.       Я поставил перед ним чашу и заметил, что теперь он прожигает взглядом не потрёпанную входную дверь, а посетителей за соседним столиком.       — Полквартала снесли! — громко говорил один. — А мы потом не можем прокормить семьи, выплачивая налоги, чтобы эти пилоты сидели на базах и жрали за наш счёт?       — Лучше бы вообще этих мех отключили, — добавил второй. — Меньше разрушений было бы.       Я напрягся. Ненавижу, когда они заводят эту заезженную шарманку. Как будто не понимают, что без мех мы бы давно все погибли.       — Они спасли город, — сказал я, не повышая голоса. — Если бы не они, вы бы сейчас обсуждали это не за бокалом сакэ, а под завалами.       Глядя на краснеющее от негодования лицо клиента, я в который раз вспомнил, как ненавижу своё чёртово чувство справедливости. Никогда не умел сдерживаться, когда при мне говорили гадости о других. Казалось бы, хорошая черта, но сколько раз я за неё огребал. Пора бы уже научиться держать язык за зубами.       Клиент уже открыл рот, чтобы сказать мне пару «ласковых», когда хриплый голос перебил его, даже не дав начать.       — Он прав.       Я обернулся. Брюнет смотрел на меня спокойно, и я не сразу понял, к кому именно он обращается.       — Спасли, — продолжил он. — Но разрушили тоже немало.       Разгневанный мужчина ухмыльнулся и, кажется, совсем забыл, что минуту назад я ему перечил.       — Вот! Он дело говорит.       Мужчина продолжил свой пьяный монолог, обращённый к таким же слушателям. Я же посмотрел на незнакомца внимательнее.       — Это не взаимоисключающие вещи, — сказал я тише, обращаясь уже только к нему. — Они не выбирают, где падают кайдзю.       Взгляд его тёмных глаз пробирал насквозь, но опасности я от него не чувствовал — скорее вселенскую усталость.       — Ты не выиграешь этот спор, — тихо сказал он. — Людям нужен виновный. Если ты отберёшь у них мех, они найдут кого-то другого.       — Значит, мне просто нужно проглотить их грубости? — спросил я. — Делать вид, что они правы?       — Ты не пилот, зачем же так остро реагировать? — он сделал глоток сакэ. — Я не говорил соглашаться. Просто нужно уметь выживать, а не лезть под удар.       — Забавно, — зло усмехнулся я. — Легко судить, когда ты ничем не рискуешь.       Он посмотрел на меня снисходительно.       — Ты меня совсем не знаешь. С чего такие выводы?       — Может, и не знаю, — ответил я. — Но ситуация показательная. Ты промолчал, когда пилотов поливали грязью. Даже в чём-то согласился с ними. — Я кивнул в сторону стола. — Значит, тебя это устраивает.       Он поставил чашу на стойку.       — Меня устраивает, что я жив. А ты, — он бросил взгляд на мой бейджик и снова посмотрел мне в глаза, — Хосок, слишком веришь, что правда кого-то защитит.       Внутри вскипело раздражение. А что ещё может защитить, если не правда? Я никогда не умел скрывать эмоции, и, должно быть, он прочитал всё по моему лицу. Потому что усмехнулся без злобы, скорее с примесью скуки и превосходства.       — Ты наивный.       — А ты трус, — вырвалось у меня.       Тишина и напряжение между нами стали почти осязаемыми.       Он смотрел на меня долго. Потом спокойно положил деньги.       — Нет, — сказал он. — Я просто умею приспосабливаться.       Он поднялся.       — Я не хороший человек и не всегда поступаю красиво. Зато не подвергаю себя напрасно опасности.       Проходя мимо, он остановился на секунду.       — Береги себя, — добавил он тихо. — Такими темпами ты нарвёшься на кого-нибудь, кто захочет доказать свою точку зрения кулаками. А у тебя личико милое — не хотелось бы, чтобы его подпортили.       И вышел.       А я остался за стойкой с неприятным ощущением, что в его глазах выглядел необразованным ребёнком. Хотелось догнать его и доказать, что он не прав. Что жизнь устроена иначе.       Но я не побежал.       Потому что боялся признаться даже себе, что во многом он прав.

***

      Наше знакомство не было фееричным. Когда впервые наши взгляды пересеклись, сердце не зашлось в бешеном ритме, и бабочки не начали предаваться безумию в животе. При знакомстве он мне вообще не понравился.       После первой встречи я бы описал его как лицемера, который прикрывает рациональностью собственную трусость. После того разговора я и не надеялся, что будет вторая встреча. Всё-таки я вёл себя не слишком вежливо, а клиентов такое отпугивает.       Но он пришёл на следующий день. И на следующий. И как-то так вышло, что я и не заметил, как он стал нашим постоянным клиентом.       Мы больше не поднимали щекотливую тему принципов и правды. Первое время, если быть честным, мы вообще почти не разговаривали. Он садился в своём привычном углу, заказывал подогретое сакэ и молча наблюдал за залом, будто здесь происходило что-то важное, хотя обычно здесь происходило «ничего».       Зато он понравился Тэхёну. Очень понравился. Тэхён прожужжал мне все уши рассказами о том, какой у нас классный новый клиент и какие у него интересные мысли. Очень интересные и очень туполобые, думал я тогда, но воодушевлённость друга подкупала. Тэхён редко ошибался в людях. Просто иногда он замечал то, чего не видели другие.       В какой-то момент я сдался и решил попробовать поговорить ещё раз. Так я узнал, что его зовут Мин Юнги, что он любит котов и тишину. На мой вопрос, что же тогда он забыл в нашем баре, который тишиной не славился, в основном из-за болтливости Тэхёна, он лишь улыбнулся и пожал плечами.       — Расширяю горизонты, — сказал он.       Философ хренов.       Я всё ещё не знал, кем он работает. Есть ли у него семья. Потерял ли он кого-то во время нападений и поэтому коротает вечера у нас — или же просто не любит возвращаться в пустой дом. Но, что странно, меня это совсем не волновало.       Если быть честным, меня вообще мало что волновало, когда он улыбался мне через стойку или делал вид, что не засматривается на меня, когда я заливисто смеялся над очередной глупой шуткой.       Я не ждал его прихода, не искал его взглядом. И уж точно не замечал, как начинаю безошибочно различать звук его шагов, стоя спиной ко входу. По крайней мере, так я себе говорил.

***

      В дорамах герои часто ходят вокруг да около и не замечают явных знаков внимания от тех, в кого влюблены. Мне всегда это казалось глупым, ведь все их чувства лежат на поверхности и видны невооруженным взглядом. Я не знал, как сам поведу себя в жизни, но, встретив Юнги, подумал: ну вот, я был прав.       Мне казалось, что между нами всё было настолько прозрачно, что не вызывало вопросов ни у него, ни у меня. Нас определенно тянуло друг к другу.       Но если уж мы попали в дораму, то в них никогда не бывает просто. Почему же я решил, что у меня, живя в мире с кайдзю, всё будет легко?       Бар был заполнен наполовину. Лёгкий шум разговоров создавал комфортную, почти домашнюю атмосферу. Тэхён что-то увлечённо рассказывал компании у дальнего столика, и все слушали его с горящими глазами.       Юнги сидел в углу, на своём месте, как всегда. Я как раз ставил перед ним обновлённую чашу сакэ, когда экран его телефона вспыхнул.       Я честно не собирался смотреть. Но взгляд просто скользнул вниз, зацепившись за раздражитель. На экране крупными буквами высветилось имя: «Вторая половинка».       Я замер.       Что ж, вежливость Юнги и правда могла быть двусмысленной. И имя контакта давало довольно однозначный ответ на вопрос, который я пока не задал.       Юнги мельком глянул на экран, подхватил телефон со стойки и устало вздохнул.       — Я отойду, — сказал он спокойно и направился к выходу.       Прежде чем он вышел на улицу, я услышал:       — Да, Чонгук…       Я понял, что, не отрываясь, смотрю ему в спину через окно, только когда Тэхён положил мне руку на плечо. Я даже не заметил, как он подошёл.       — Всё в порядке? — спросил он.       — Да, — ответил я, чувствуя, насколько напряжённым стал мой голос. — Конечно.       Имя продолжало крутиться в голове, будто от этого могло измениться. Было… обидно. Не скажу, что Юнги когда-либо намекал на что-то большее, но я же не идиот — он тоже был заинтересован в нашем общении. И это не выглядело как попытка завести интрижку за спиной своей «Второй половинки». Если бы это было так, он давно сделал бы шаг.       Поэтому я всё больше склонялся к мысли, что просто неправильно понял происходящее.       И, наверное, мне не стоит судить героев дорам. Иногда проще не замечать влюблённость, чем быть уверенным в ней, а потом со всего размаху удариться лбом о стену.       Он вернулся минут через пять. Сразу достал бумажник и виновато улыбнулся.       — Ты сегодня рано. Всё нормально? — спросил я, сам не понимая, зачем.       — Да, — ответил он, расплачиваясь.       Тишина между нами не была напряжённой. Вроде бы ничего не изменилось, просто я вдруг начал чувствовать себя лишним.       — До завтра, — сказал он.       — До завтра, — ответил я.       Дверь закрылась.       Я остался за стойкой с неприятным пониманием, что злюсь на него за то, что он не один. И злюсь на себя за то, что после простых разговоров, в которых мы даже не сходились во мнениях, я позволил себе на что-то надеяться.

***

      Я никогда не считал себя провокатором. Но бывает, что перед сном ты лежишь и прокручиваешь в голове несбыточные сценарии: в одних ты наконец высказываешь обидчику всё в лицо, в других, в моём случае чаще, гордо молчишь, а все вокруг восхищаются твоей выдержкой. Иногда представляешь, как кто-то на тебя нападает, с моим языком без костей — довольно актуальный вариант, и кто-то встаёт на твою защиту. Ну или не вообще кто-то, а кто-то вполне конкретный. Тот, у кого есть «Вторая половинка», и она не ты.       Но я честно не думал, что это зайдёт дальше моего воображения.       Это был обычный вечер в череде многих, вот только я сам был не совсем обычным. Я только недавно понял, что позволил себе питать несбыточные мечты в адрес одного из своих клиентов, и, если честно, это выбивало из колеи. Я был на взводе.       Я протирал стойку, когда разговор за дальним столиком снова свернул не туда.       — Видели новости? — громко сказал кто-то. — Говорят, пилоты даже не пытались увести кайдзю от жилых кварталов. Им плевать на тех, кто там живёт.       — Конечно плевать, — подхватил другой. — Они же не мы. У них базы, охрана, выплаты. А мы так, расходный материал.       Я стиснул зубы. Взгляд сам собой метнулся в сторону Юнги, который никак не реагировал на эти высказывания. И тут ребенок внутри меня решил, что его время быть у руля. Он помнил, что в прошлый раз, когда я высказался, Юнги вмешался. Значит, это был мой шанс привлечь внимание.       Посыл моих дальнейших действий был верный. А вот мотивация… За неё мне до сих пор стыдно.       — Осторожнее с формулировками, — сказал я, не повышая голоса. — Вы говорите о людях, которые рискуют жизнями ради вас.       — О людях? — мужчина фыркнул. — Да брось. Они давно перестали быть людьми, когда залезли в эти машины смерти.       Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая злость.       — Если бы не они, вас бы сейчас здесь не было, — сказал я жёстче, чем собирался.       — Ты их адвокат, что ли? — огрызнулся он и поднялся. — Или просто любишь подлизываться к тем, кто сверху?       Я вышел из-за стойки прежде, чем успел подумать. Плохая привычка. Пора бы уже начать думать головой, а не сердцем — в личной жизни тоже может пригодиться.       — Либо убирайтесь, — сказал я, — либо смените тему. Я не позволю в моём баре вести такие разговоры.       Он сделал шаг ближе. Расстояние между нами стало ничтожно малым. Ещё одно провокационное слово, и ему не составило бы труда схватить меня за грудки и выбить дурь из головы.       — И что ты мне сделаешь? — мужчина больно ткнул в мою грудь пальцем.       Похоже, без рукоприкладства не обойдётся. Я услышал, как Тэхён за спиной тихо выругался, явно прикидывая, стоит ли вмешиваться.       А потом сбоку появился Юнги.       Я, если честно, даже не заметил, как он встал со своего места. Его лицо не выражало никаких эмоций. Он не смотрел на моего обидчика, а я именно так сейчас воспринимал этого хама. Он смотрел только на меня.       — Хосок, — сказал он тихо. — Отойди.       — Но я…       — Отойди, — повторил он, и в голосе появилась сталь, которой я раньше не слышал.       Я сделал шаг назад, изо всех сил пытаясь унять малыша внутри себя, который визжал от счастья из-за того, что за меня заступились.       Юнги повернулся к мужчине.       — Он прав, — сказал он спокойно. — В том, что ты сейчас переходишь границы. Это общественное место. Не стоит так активно высказываться против решений властей.       — Ты ещё кто такой? — рявкнул тот.       Юнги усмехнулся.       — Тот, кто не хочет, чтобы тебе сегодня пришлось возвращаться домой со сломанным носом.       Мужчина напрягся.       — Ты мне угрожаешь?       — Какие угрозы? — всё так же спокойно ответил Юнги. — Лишь предупреждаю.       В баре стало тихо. Всем было интересно, чем это закончится. Я был уверен, многие ждали драки. Мужчина постоял ещё пару секунд, потом выругался и отступил.       — Психи, — бросил он напоследок и направился к выходу.       Когда дверь захлопнулась, напряжение спало так же резко, как и возникло.       — Пальцы бы ему открутить, — буркнул Юнги и пошёл к своему месту.       Что ж, судя по всему, он был не таким уж спокойным, каким пытался казаться.       Я подошёл к нему за барной стойкой.       — Спасибо, — сказал я. — Но ты мог бы поддержать меня.       Он посмотрел на меня внимательно и слегка приподнял бровь. Почему-то мне показалось, что он злится.       — Я говорил тебе не лезть на рожон. От твоих речей тем, кого ты защищаешь, легче не станет. Да и многим пилотам плевать на общественное мнение.       — Мне не плевать.       Меня задело, как он со мной разговаривает. Было ощущение, будто мы откатились к вечеру нашего знакомства, будто не было всех этих недель сближения. Он снова смотрел на меня как на вспыльчивого ребёнка. Только теперь во взгляде читалось не снисхождение, а осуждение.       — Я не всегда смогу быть рядом, — сказал он.       Это разозлило меня ещё сильнее. Какое «рядом»? Для него «рядом со мной» это всего лишь бар с сакэ и разговоры на вечер. Я даже не уверен, считает ли он меня другом. И если его так бесит моё поведение, зачем он вообще вступился? Комплекс героя проснулся?       Я утонул в обиде, ревности, подавленном настроении и стрессе после конфликта. Поэтому следующая фраза вырвалась сама собой.       — А ты вообще когда-нибудь рядом?       Мы смотрели друг на друга через стойку. Потом он молча ушёл. А я стоял теребя край рубашки в надежде, что он ещё вернётся.

***

      Я, наверное, никогда не ругал себя так сильно за острый язык. Я, правда, не до конца понимал, что именно сделал не так, но это не мешало моему воспалённому сознанию накручивать себя и чувствовать вину.       На следующий день после нашей «ссоры» Юнги не пришёл. И на следующий. И на следующий. Прошла почти неделя. Моё подавленное состояние замечал уже не только Тэхён, но и посетители. Так себе из меня профессионал.       Сегодня опять случилось нападение. Говорят, кайдзю пятого уровня. На борьбу с ним отправили три мехи: КОТаклизм, Стального Феникса и Бродягу. Они успешно отбили атаку, кайдзю даже не дошёл до наших берегов. Сегодня нам не пришлось закрываться из-за тревоги, поэтому смена закончилась поздно, как в обычный день.       Тэхён уже ушёл домой, а я не стал просить его остаться и помочь. В дни нападений мне часто хотелось побыть одному, почувствовать тишину и убедиться, что я всё ещё жив. Я не учёл только одного: в тишине мысли становятся громче. А мысли о Юнги становятся оглушительными.       Я как раз переворачивал табличку на двери, когда увидел за окном его силуэт.       «Ну вот, — подумал я, — он мне уже мерещится».       Но потом к картинке добавился звук шагов. Я открыл дверь, и в этот момент он остановился у фонарного столба в паре метров от меня. Юнги схватился за железную балку, будто та была единственным, что не давало ему упасть. Куртка висела на нём неаккуратно, воротник сбился, а на лице застыло выражение, которое я никак не мог разобрать в темноте.       — Вы закрыты, — сказал он, и мне показалось, что он извиняется.       — Да, — ответил я. — Заходи.       Он не стал спорить и не прикрылся своим тихим, колким юмором. Это сразу насторожило. Когда он подошёл ближе, я увидел тёмный синяк, расползающийся по скуле, и рассечённую бровь, кровь из которой никак не хотела останавливаться.       — Что случилось? — спросил я, не надеясь услышать правду.       — Упал, — ответил он слишком быстро.       Я сурово посмотрел на него.       — Ты часто падаешь так, будто тебя кайдзю отделал?       Юнги усмехнулся, но от меня не ускользнуло, что делает он это через боль. Я сразу достал из-под стойки аптечку и направился к нему.       — Садись.       — Не надо, — он покачал головой. — Правда.       — Юнги.       Он замолчал. Потом всё-таки сел, устало опираясь локтями о стойку.       Я обрабатывал его бровь, стараясь сосредоточиться только на рассечении, но всё равно ловил каждую мелочь: как он сжимает челюсть, как едва заметно вздрагивает, когда спирт касается кожи. Он не жаловался, даже не шипел. Как будто сталкивался с болью каждый день.       — Ты давно не приходил, — сказал я.       — Сейчас пришёл, — просто ответил он, будто такие исчезновения были для него чем-то обычным.       Я не знал, что сказать. Внутри крутилось слишком много мыслей, и все они были не к месту. Я думал не о том, что с ним случилось, и кто это сделал. Я думал о том, почему он здесь. Почему пришёл ко мне в таком состоянии, когда где-то там, скорее всего, волнуется тот, кто бережно вписан в телефонную книжку как «Вторая половинка».       Я прислушивался к тишине, ожидая, что она прервётся звонком. Что на том конце провода появится обеспокоенный голос того самого Чонгука, и Юнги снова уйдёт.       Но телефон молчал.       — Тебе… — я запнулся, — не нужно кому-нибудь позвонить?       Он посмотрел на меня внимательно.       — Зачем?       — Ну… — я пожал плечами, делая вид, что сосредоточен на пластыре, которым стягивал кожу. — Ты явно не в лучшем состоянии.       — Я справлюсь, — ответил он.       А если не справишься? А если рядом снова буду я, а не тот, кто должен быть? Эти мысли были неприятными. В них чувствовалась несправедливость, но я не мог позволить себе злиться на Юнги сейчас, когда он показал мне свою уязвимую сторону.       Я закончил обрабатывать раны, намазал синяк заживляющей мазью и убрал руки. Он всё ещё сидел, чуть ссутулившись, будто не был уверен, сможет ли сразу встать.       — Останься, — сказал я неожиданно для самого себя. — Хотя бы посиди немного.       Юнги посмотрел мне прямо в глаза. Я даже не подозревал, что боялся вновь встретиться с ним взглядом. Но там больше не было раздражения и злости, с которыми он ушёл в прошлый раз. Теперь там была благодарность, смешанная с сожалением.       — Если я останусь, — тихо сказал он, — то всё усложню.       — Мне уже сложно, — честно ответил я, а потом добавил чуть слышно, зная, что в этой оглушительной тишине он всё равно услышит: — Ты даже не представляешь, насколько.       Юнги аккуратно встал.       — Спасибо, Хосок.       — За что?       — За то, что не поверил, будто я просто упал.       Он направился к двери, остановился, словно хотел что-то добавить, но передумал. Дверь закрылась.       Я остался один, убирая окровавленную вату и пустые стаканы. Сегодня мне впервые захотелось защитить Юнги от всех. И пусть это эгоистично, пусть я не имею на него никаких прав, я ничего не мог поделать с тем, как сжималось сердце от одной мысли о нём.       Теперь начиналась извечная борьба: признаться или продолжать любить на расстоянии?

***

      — Юнги, ты опять собрался в этот бар?       Когда я вошёл в комнату, Юнги уже обулся и что-то просматривал в телефоне. Честно говоря, я его совсем не понимал. Прошло уже несколько недель с тех пор, как он начал ходить в этот бар почти каждый день. И если бы мы не входили в дрифт, я бы решил, что его всё достало и он просто заливает алкоголем, что бы он там не хотел забыть.       Но я знал его как облупленного. А ещё чувствовал всё то же самое в дрифте.       — Признался бы ты уже, — продолжил я. — На свидание бы его пригласил. Тем более твоя пассия рьяно защищает права пилотов. Все твои сомнения беспочвенны.       — Чонгук, иногда я ненавижу тот факт, что ты имеешь доступ к моей голове, — буркнул Юнги.       — Если бы я не имел доступа к твоей голове, тебя бы вообще никто не понимал!       Я едва успел увернуться от шапки, полетевшей в мою сторону. Дразнить Юнги всегда было весело. Но на самом деле я за него переживал. Хосок, судя по всему, был парнем очень даже неплохим. И даже зная все переживания Юнги изнутри, я не разделял его медлительность. Сам бы я давно сделал первый шаг и всё, что за ним следует.       Внимание всем пилотам! Кайдзю четвёртого уровня у берегов Осаки. Срочно явиться в командный центр!       — У берегов Осаки? Какого чёрта нас информируют об этом только сейчас?! — возмутился я.       Юнги же пулей вылетел из комнаты.       Точно. Его бар находился там. Хоть бы кайдзю направлялся в другой район. Иначе этот ворчливый кот не выдержит.       Я поспешил за ним в командный центр. Маршал быстро распределил задачи. Наша меха как обычно выдвигалась в авангарде.       Надев снаряжение, мы вошли в гигантскую голову КОТаклизма. Каждый занял свое место и закрепился в капсуле.       Закрепить пилотные капсулы. Приготовиться к сбрасыванию!       Я нажал кнопку связи с командным центром.       — КОТаклизм к сбросу готов, — взял я на себя инициативу.       Гигантская голова мехи ушла в свободное падение к железному телу. С грохотом она встала в пазы. Пока фиксировались крепления, активировался протокол межпилотной связи.       Говорит маршал Сугияма. Готовьтесь к нейросинхронизации!       — Юнги, соберись, — сказал я напарнику. — С ним всё в порядке. Нам нужно войти в дрифт. Не смей цепляться за воспоминания.       Юнги кивнул. Даже не находясь в его голове, я знал, что он чувствует.       Пять. Четыре. Три. Два. Один. Запуск нейросинхронизации.       Перед глазами с бешеной скоростью пронеслись мои воспоминания. Я видел это тысячу раз, проблем не возникало. Потом с той же скоростью я увидел жизнь Юнги. Чем прочнее связь, тем эффективнее бой. В его воспоминаниях мелькал и я. Юнги буквально вырастил меня. Думаю, это тоже сыграло роль в нашей дрифт-совместимости. Самые яркие моменты отдавались лёгким покалыванием в груди. И, конечно же, я видел все вечера с Хосоком.       Синхронизация завершена успешно.       — Калибровка правого полушария, — сказал Юнги, поднимая руку в голографической броне.       Моя правая рука поднялась автоматически.       — Калибровка левого полушария, — ответил я, и рука Юнги повторила мое движение.       Теперь мы были едины. Слова были не нужны. Юнги знал всё, что я хотел ему сказать. Маршал передал координаты. И в этот момент сердце пронзила резкая боль.       «Хосок».       Я не был уверен, чья это мысль — его или моя. Мы оба знали, где находится бар.       Мы вырвались из ангара. КОТаклизм был создан для скорости и манёвренности — обтекаемый, эластичный. До берегов Осаки мы добрались за считанные минуты.       Кайдзю возвышался над зданиями. Его нужно было отвлечь. Панели на груди КОТаклизма раскрылись.       — Огонь, — скомандывал Юнги.       Десятки ракет устремились к морскому чудовищу. Кайдзю взревел, и ударная волна отбросила его вглубь города. Маршалу не обязательно знать, что сейчас мы защищали скорее один маленький бар, чем мегаполис.       Мы пошли в атаку. Выпад. Чёткий удар в челюсть. Кайдзю закрылся панцирем, отразив энергию удара. КОТаклизма отбросило. Улицы были слишком узкими, чтобы минимизировать ущерб городу мы не стали цепляться за здания, а упали на землю. Ударная волна прошла по асфальту.       Голова мехи повернулась в сторону.       Мы видели бар. Выбитые стёкла. И до боли знакомую фигуру, лежащую на полу. Парень по имени Тэхён из воспоминаний Юнги подбежал к Хосоку, но его тело безвольно повисло у того на руках.       «Нет!»       «Это из-за меня!»       «Он мёртв!»       Мысли Юнги кричали в моей голове.       Один пилот не может управлять мехой. Нагрузка на мозг слишком велика. Я плохо помню, как мы выиграли тот бой. Юнги перестал участвовать в принятии решений, его разрывала боль утраты. Я вёл меху один, до конца.       Я чувствовал, как его боль катится по моим щекам слезами. Мне казалось, что я не могу дышать, пока кайдзю не издал последний предсмертный рёв. Но я продолжал бить. Раз за разом. Разбивая голову чудовища в месиво.       «За Хосока».       И я точно знал — это была моя мысль.

***

      Когда я покупал этот бар, многие смотрели на меня косо. Но я почему-то верил, что он неприкосновенен. Была ли это слепая вера в мехи или мой идиотизм — не знаю. Но, очнувшись у себя дома под обеспокоенным взглядом Тэхёна, я впервые всерьёз задумался о том, чтобы пересмотреть пару своих бизнес-решений.       Следующие дни после той атаки смешались в один бесконечный период восстановления — здоровья и бара. Он выглядел хуже некуда: окна вдребезги, половина мебели — в щепки, полки пустые, потому что бутылки спасти все таки не удалось. Слава богу, всё это не вспыхнуло от такого количества пролитого спирта.       Мы с Тэхёном отстраивали всё сами. В самые тяжёлые моменты жизни вдруг особенно ясно понимаешь, что действительно ценно. Люди. Мы были в шоке от того, сколько наших клиентов решили помочь: кто-то приносил доски, кто-то помогал руками, кто-то просто стоял рядом и держал лестницу.       Я должен был радоваться, что жив. И я радовался. Но это были лишь редкие проблески солнца. Чаще я устало смотрел на дверь и ждал, что вот сейчас она распахнётся, и я увижу спокойный взгляд из-под чёрной чёлки, который одним своим присутствием снимет все тревоги.       Но Юнги так и не пришёл.       Да, он исчезал и раньше. Но сейчас это ощущалось острее. Я ловил себя на мысли, что боюсь: вдруг с ним снова что-то случилось.       На душе было погано. Я не имел права волноваться так, будто мы… будто мы кто-то друг другу. Но, несмотря на это, я ждал. Как оказалось напрасно.       Сегодня бар наконец снова работал, почти как раньше. Мы заменили окна, заколотили щели, поставили новые табуреты, а старые отмыли от крови и пыли. Я даже убедил себя, что всё налаживается.       Почти поверил.       До того момента, пока дверь не распахнулась так резко, будто кто-то намеренно хотел сорвать её с петель.       В бар вошёл парень. Молодой, спортивный, с подозрительно позитивным настроем для мира, в котором мы жили. Он окинул зал оценивающим, цепким взглядом и сразу уставился на меня.       Я даже не успел сказать «добрый вечер», как он широкими шагами подошёл к стойке и почти навис над ней.       — Живой! — заявил он. — И царапин нету! Покажись мне, красивенький, чтобы я тебя рассмотрел как следует.       Я моргнул.       Что за чудной гость.       — Простите… вы кто? — выдавил я.       Парень хмыкнул, будто вопрос показался ему смешным.       — Я? — он ткнул пальцем себе в грудь. — Я тот, кто устал смотреть, как один упрямый кот делает вид, что не умеет думать. Меня зовут Чонгук. И… — он прищурился, — ты красивее, чем я ожидал.       — Это… спасибо? — автоматически ответил я, лихорадочно пытаясь вспомнить, почему это имя кажется мне знакомым.       — Мог бы не делать вид, что умер, — без тени смущения добавил он. — А то потрепал ты нам нервишки знатно.       Я резко выпрямился.       — В смысле… умер?       Чонгук махнул рукой, будто речь шла о пустяке.       — Не прикидывайся. Ты лежал там, — он бросил взгляд на пол у стойки, — как очень правдоподобный… — Чонгук поморщился, — труп.       Внутри холодно щёлкнуло.       — Кто вам об этом рассказал?       — Никто, — ответил он, потом выдохнул и наконец стал серьёзнее. — Ладно. Слушай. Я здесь не для того, чтобы тебя пугать. Я здесь потому, что один идиот решил поиграть в кота Шрёдингера.       Я уставился на него.       — О чём вы вообще?       Чонгук потёр переносицу, будто объяснять очевидное было тяжёлой работой.       — Юнги не приходит, потому что видел, как ты лежал среди стекла, — сказал он тихо, уже без своей дурашливой манеры. — Он решил, что мы видели, как ты погиб из-за нас. Понимаешь?       У меня пересохло во рту. Я смог лишь покачать головой. Чонгук наклонился ближе, понизив голос.       — Он пилот, Хосок.       Внутри что-то оборвалось — и тут же натянулось обратно, болезненно.       — Что?..       — Мин Юнги, который каждый день сидел здесь и глаз от тебя отвести не мог, пилот КОТаклизма. Один из тех, кого здесь ненавидят, — сказал Чонгук, глядя мне прямо в глаза. — А я его напарник.       — Напарник…       И тут меня накрыло осознание. Я вспомнил, где слышал это имя. Так Юнги назвал того, кто был подписан у него в телефоне как «Вторая половинка».       У меня загорелись уши.       — Так вот почему… — выдохнул я.       Чонгук мягко усмехнулся.       — Да. «Вторая половинка» — потому что мы в паре в дрифте. Буквально две половины одного мозга. Поэтому, когда он думал о тебе, я тоже это видел. Когда он боялся за тебя, я чувствовал это вместе с ним.       — Он… поэтому не приходит? — спросил я тихо.       Чонгук кивнул.       — Он считает, что пока не знает точно, может жить в версии, где ты… — он замолчал, будто не хотел произносить слово, — где ты жив. Потому что если он придёт и тебя не будет… его страхи станут правдой.       Я сглотнул.       — Но это же… глупо.       — Конечно глупо, — буркнул Чонгук, снова становясь собой. — Я же сказал: идиот. Я сто раз говорил ему сходить и убедиться, что ты жив, и перестать мучить себя. А он — «нет». Потому что… — Чонгук вздохнул, — потому что ему страшно. А Юнги, когда ему страшно, делает вид, что ему всё равно.       — Зачем вы пришли? — спросил я.       — Чтобы увидеть тебя, — просто сказал Чонгук. — А потом вернуться в дрифт и показать ему это. Чтобы у него не осталось оправданий. Чтобы он наконец перестал прятаться в своей «безопасной» скорлупе. — Он помолчал и добавил тише: — И чтобы ты понял, что не сходишь с ума. Он правда привязался.       Слова ударили куда-то под рёбра. В голове пронеслись все наши вечера. Я вдруг понял, что, наверное, при входе в дрифт люди чувствуют нечто похожее.       Ярче всего вспыхнула фраза, сказанная им тогда: «Если я останусь, то всё усложню».       Чонгук откинулся назад и снова стал наглым.       — Так что давай, красивенький, — он ткнул в меня пальцем, — встань нормально. Я должен тебя рассмотреть, чтобы потом в дрифте показать напарнику картинку в HD качестве. А то он ещё скажет, что я перепутал тебя с другим симпатичным барменом.       Шок начал отпускать. Теперь эта наглая морда одновременно веселила и раздражала.       — Ты невозможный, — закатил я глаза.       — О, уже на «ты». Прогресс, — довольно сказал Чонгук, а потом вдруг стал серьёзным: — Только… когда он придёт, не делай вид, что тебе всё равно. Ладно?       Я отвёл взгляд.       — Это больше в стиле Юнги. Я не умею сдерживать эмоции.       — Ну и славненько, — кивнул Чонгук.       Он развернулся и пошёл к двери, но на пороге остановился.       — И да, — бросил он через плечо. — Если ты вдруг снова решишь умирать, предупреждай заранее. Моя нервная система не железная.       Дверь захлопнулась.       А я, как обычно, остался стоять за стойкой. И теперь меня беспокоил только один вопрос: когда Юнги придёт и придёт ли вообще.

***

      Когда Чонгук сказал, что Юнги придёт, я не ожидал, что он заявится тем же вечером сразу после закрытия. Я закидывал стулья на столы, когда дверь открылась.       Я поднял взгляд.       В дверях стоял Юнги. В куртке, застёгнутой наспех, с чуть растрёпанными волосами, будто он провёл по ним рукой сотню раз, пытаясь привести в порядок и мысли тоже. Глаза светились каким-то болезненным блеском. Он сделал шаг внутрь и облокотился на закрытую дверь.       — Я… — начал он и осёкся.       Я оставил один из стульев в покое и выдохнул.       — Чонгук приходил, — сказал я.       Юнги посмотрел на меня виновато. Он знал. Конечно знал. В дрифте Чонгук, скорее всего, показал ему весь разговор.       — Прости, — произнёс он тихо.       — За что именно ты извиняешься? — спросил я.       Он опустил взгляд в пол.       — За то, что… — его голос сорвался, — исчез.       — Ты исчезал и раньше, — сказал я. — Почему сейчас извиняешься?       Я не чувствовал злости или обиды. Я просто перестал что-то понимать.       Юнги поднял глаза, и я увидел в них страх.       — Я не приходил, потому что боялся увидеть, что тебя… — он запнулся.       — Что я умер, — договорил я. — Чонгук сказал.       Мой голос был пустым. В нём осталась только усталость.       — Он знает меня как облупленного. А с нашей связью я даже не берусь утверждать, кто понял первым, почему я так поступил. Чонгук наглый, но… — Юнги на секунду смягчился. — Он хороший.       Я кивнул.       — Он сказал, что ты пилот.       Юнги снова напрягся.       — Теперь ты… — он сделал шаг вперёд, — теперь ты понимаешь, почему я многое умалчивал.       — Понимаю, — ответил я честно. — И всё равно злюсь.       Юнги сделал ещё один неуверенный шаг ко мне.       — Ты имеешь право, — сказал он.       — Юнги, — выдохнул я. — Ты понимаешь, как это выглядело с моей стороны? Ты приходил, сидел здесь, смотрел на меня так, будто я для тебя что-то значу… А потом исчезал и отдалялся. И каждый раз я убеждал себя, что мне всё равно. Что ты просто клиент.       Он медленно поднял взгляд.       — Получалось? — тихо спросил он.       Я покачал головой.       — Нет.       Мы говорили по несколько фраз и снова проваливались в тишину. Юнги сглотнул.       — Я не хотел… — начал он и снова остановился.       — Не хотел чего?       — Не хотел делать тебе больно, — сказал он на выдохе.       Во мне снова поднялось раздражение.       — Ты правда думаешь, что мне не было больно, когда ты исчез? — спросил я тихо.       — Я привык отступать. Так безопаснее.       И вдруг мне стало ясно: мы всё это время спорили не о пилотах и не о правде. Мы спорили о том, как быть рядом и как показывать чувства. Для меня всё было просто — я шёл напролом. Он же прокручивал в голове тысячу вариантов, выбирая тот, который казался ему наименее опасным.       — Тогда зачем ты вообще пришёл? — спросил я. — Зачем продолжал приходить ко мне? Зачем позволил мне надеяться?       Юнги подошёл ближе, так близко, что я чувствовал тепло его тела, даже не касаясь.       — Потому что здесь… — он смотрел мне прямо в глаза. — Здесь я переставал быть пилотом.       — А кем ты был? — спросил я.       Он долго молчал. Потом произнес почти шёпотом:       — Человеком, который чувствовал себя счастливым из-за смеха одного конкретного бармена.       У меня сжалось горло.       — Ты понимаешь, что это нечестно? — сказал я, стараясь удержать голос ровным.       — Понимаю, — ответил он. — Поэтому и пытался отдалиться.       Я усмехнулся и вернул ему его же вопрос:       — Получилось?       Юнги наконец улыбнулся по-настоящему.       — Нет.       Мы стояли слишком близко. Но никто не решался сделать последний шаг. И тогда я задал вопрос, который всё ещё не отпускал.       — Почему ты подписал Чонгука как «Вторая половинка»?       Юнги отвёл взгляд, явно смутившись.       — Две половины мозга. Всё такое. Мне показалось это смешным.       — А я подумал, что ты… — я сглотнул. — Что у тебя есть кто-то.       Юнги снова посмотрел на меня.       — У меня есть, — сказал он.       Сердце ухнуло вниз.       Я замер. Он просто смотрел мне в глаза. Это было признание — без пафоса, без красивых слов. Просто правда, которую он всё это время прятал за спокойствием и рациональностью.       Я выдохнул и улыбнулся так, как не улыбался уже давно.       — Мин Юнги, ты пугать у Чонгука учился?       Юнги чуть наклонил голову.       — Похоже, мелкий тебя впечатлил.       Он поднял руку медленно, словно не веря, что имеет на это право, и коснулся моей щеки.       — Живой, — прошептал он.       Я накрыл его ладонь своей.       — Живой, — повторил я.       Он наклонился, и поцелуй получился таким же, как он сам: тихим, осторожным, будто он проверял, не исчезну ли я, если он позволит себе больше.       А куда мне было исчезать. Я пропал в этом человеке ещё при нашей первой встрече. Поэтому я просто прижался ближе, притягивая его к себе. Почувствовал, как он наконец расслабляется в моих руках, позволяет себе быть здесь и сейчас, а не думать о том, что будет завтра.       И, может быть, мир всё ещё был полон кайдзю и разрушений. Может быть, люди всё так же искали виноватых в пилотах. Может быть, впереди нас ждало ещё много сложностей.       Но рядом с Юнги мне были не важны все эти «может быть». Мне было достаточно того, что он рядом.