Тонкая грань

      — Не нагоняй, — отнекивается Фушигуро от своего одноклассника, устало потирая глаза и прикрывая их от нахлынувшего его волнения, — Ничего не будет, он не заметит, к тому же он знает, что я бы не стал так делать.       Но волнение не уходило. Напротив, оно нарастало с каждой минутой всё сильнее, очень он всё же не хотел, чтобы на него ругались. Сильнее не хотел он, чтобы доверие к нему упало, как и мнение изменилось за такой дурацкий проступок: курение – не то, чем можно хвалиться в двенадцать лет, но очень ему было интересно что это, и как это. Вот и нервничает сейчас, он такой хороший же, ответственный, местами конечно вредное исчадие ада – как его любит называть Годжо-сенсей – что и места себе найти не мог из-за этого. Боязно ему теперь домой идти после занятий в школе.       Почему-то он был уверен, что Годжо-сенсей уже всё знает. Не знал как, но волшебным образом знал тот всё про всё, что очень мешало в обычной жизни самому Мегуми. Не удавалось ничего скрыть, или накосячить, чтобы без последствий. То ли он врать не умел, то ли живёт с гадалкой – во второе больше верилось. Но прилетало ему частенько за его же косяки, отчего ещё неделю мог ходить обиженным. И ведь решение то было спонтанное, просто потому что за компанию позвали, а отказываться уже как-то ну совсем, вот и поплёлся следом. Да и в конце концов когда-нибудь это должно было случиться. Для себя он уже понял, что не понравилось, повторять вряд ли будет. Осталось только придумать, как в случае чего, объяснять это наставнику.       До конца всех занятий в школе он был как на иголках. Ни учиться не получалось, ни отвечать на уроках, даже думать о чём-то другом у него не выходило. А накручивание делало только хуже, вечно ему казалось, что весь пропах сигаретным дымом, что все учителя знают, что у него на лице написаны все его преступления. Потому и настроения идти домой не было, успел себя за вместо опекуна поругать за все косяки на свете, и пообещал себе так больше не делать никогда. Вот будь он старше, то куда ни шло, тогда можно было что-то в своё оправдание сказать. Сейчас же, в силу возраста, ни одно оправдание не могло звучать стояще.       Так он и вышел со школы в часа три дня, просидев там ещё один лишний час, чтобы сделать домашку заранее, да время потянуть. Идти домой не решался, слоняясь по улицам, всё пытаясь придумать себе алиби. Его даже не смущало, что задерживаться было нежелательно, и у них в семье свои порядки были, к пяти дома нужно было быть. Тянуть ещё время и можно, и нельзя. В лучшем случае его накажут просто за опоздание, в худшем за всё разом получит. Лучше конечно за опоздание, там только поругаться могут, да запретить гулять, к чему Фушигуро уже был привычен, напротив, было даже самое лёгкое и, если так можно сказать, любимое наказание из всех.        Домой мальчишка заявился в семь часов вечера. Неуверенно крутанул пару раз ключ в замочной скважине, а после открыл дверь и прошёл в коридор. Надеялся, что к этому времени весь сигаретный запах уже выветрился. Неуверенно разулся, куртку в шкаф повесил, заглядывая в каждую комнату, стараясь найти или Годжо-сенсея, либо Цумики. А раз его никто не встречал, то скорее всего они оба готовили ужин на кухне, что обычно они делали втроём – стыдно ему стало в момент за то, что пропускает их такую маленькую традицию. И тихо прошмыгнул в комнату, пусть и знал, что его уже давно заметили, вопрос только оставался открытым: когда начнётся разбор полётов и сколько ему осталось жить?       Переодевшись в домашнюю одежду, и сходив в ванную комнату вымыть руки после улицы, парень неуверенно заглядывает на кухню, не решаясь заговорить, просто наблюдая. Всё было как обычно: наставник в обычном своё весёлом настроении, да Цумики бегает вокруг, помогает ужин готовить. Надежда всё же теплилась внутри, что всё обойдётся.       — Где был? — спокойно спрашивает Годжо, оглядывая ребёнка с ног до головы, не отрываясь надолго от готовки, помешивая овощи лопаткой в сковороде. Даже Цумики стала менее активной, просто тарелки на стол ставила и старалась меньше мельтешить перед глазами, в такой то момент, — Время уже позднее, напоминаю на случай, если ты забыл.       Мужчина не выглядел таким уж рассерженным, или что пареньку осталось жить всего ничего. Скорее выглядел обеспокоенным, ну и недовольным конечно, правила же он установил не просто так. И оба уже чисто по интонации самого Сатору понимали, что ближайшую неделю Мегуми проводит дома. В принципе, у них дома было всё до безумного просто: косячишь – ты наказан. Ему даже говорить ничего не надо было, каждый из детей знает правила. Вот даже школу пропустишь и самолично потом не заикаешься об улице, пока не нагонишь материал – больше это конечно касалось именно Фушигуро младшего, Цумики в этом плане девочка послушная, школу не пропускала, и училась хорошо. Это с пацаном приходилось бороться, характер любил показывать, хоть и умудрялся совмещать в себе характер беса и послушание.        Мегуми же стоял молча, заведя руки за спину, не решаясь заговорить. Носком водил по полу, не оправдываясь. Назло будто, стоило его только спросить, как всё то, что придумал за эти часы, забыл напрочь. Или побоялся врать, что было весьма вероятно. И так накосячил сильно, а злить мужчину сильнее очень не хотелось, его же потом накажут, и ему потом отдуваться за всё.       — Да говори уже, что сделал. Вижу же, что язык проглотил, да и вижу, сознаться хочешь, — пожимает он плечами, наконец выключая плиту, не переставая глядеть на мальчишку, который краснел на глазах. Ясное было дело, что накосячил, даже просто потому что вернулся так поздно, сознательно нарушая правила. Значит, рискнул неделей прогулок, чтобы отстрочить нагоняй, — За стол садись давай, после поговорим.        И не желая больше тратить время на пацана, который видно не сознается, пока они не останутся наедине, стал раскладывать еду по тарелкам. Готовил он вполне себе хорошо: тушёные и жаренные овощи на выбор, также и мясо с рыбой – кто что хочет. Цумики себе выбрала овощи с рыбой, сам Сатору с мясом, Мегуми же неохотно выбрал только овощи, на что уже получил хмурый взгляд наставника. Мужчину, ясное дело, это не устраивало, напротив злило, ведь не раз говорил обоим о том, что чтобы не происходило, что на себя забивать не надо было. В еде тоже. Знал ведь, что мелочь его не наестся, видно было, что в раздумьях своих, волнуется, потому и не слушая никаких «Я не хочу» положил ребёнку на тарелку кусок жареной рыбы, давая понять, чтобы съел.       Ужин проходил вполне себе спокойной обстановке. У Цумики с Годжо автоматически нашлась тема для разговора, впрочем как и всегда, ведь они частенько были на одной волне. Девочка хвалилась своими успехами в школе, мужчина же внимательно слушал, не перебивая, лишь задавал уточняющие вопросы, чтобы всё правильно понять. Несколько раз они пытались втянуть и Мегуми в разговор, спрашивали как дела, или в школе что да как, парнишка же отнекивался, не желая участвовать в разговоре – на это у него совершенно не было настроения. И каждый раз как взгляд на Годжо отправлял, становилось ему не по себе, пускай тот и выглядел весьма расслабленным, будто ничего не произошло. И стыдно ему было одновременно, пускай ещё и не сознался во всех своих смертных грехах, но заранее некомфортно себя чувствовал за своё поведение.        За ужин Фушигуро не проронил ни слова, пускай его и пытались разговорить всячески, но раз он не хотел, то и настаивать не стали. Сестра лишь упомянула, что Мегуми слишком вредный, можно было и пообщаться, и молча, после ужина, покинула кухню, "в месть" оставляя посуду на парня, а его одного. С Сатору. Они в принципе тоже шибко сейчас не общались, мужчина спокойно ставил грязные тарелки в посудомоечную машину, никак не реагируя на ребёнка, который не знал куда себя деть.       — Молчать долго будешь? — всё же подаёт он голос, даже не поворачиваясь, чтобы не отвлекаться от процесса, — Или может наконец скажешь, что натворил, почему лица на тебе нет, да и выглядишь бледнее самой смерти? — он даже хмыкнул, потому что это немного уже начинало его раздражать. Не в том плане, что был нетерпелив, напротив, терпение ему не занимать. Бесило просто, что простое правило для безопасности самих же детей нарушают так по глупому. И за этим же точно была причина, ведь настолько не ценить возможность выходить погулять – слишком даже для его пацана.       — Ты ругаться сильно будешь, — совсем неуверенно произносит, не решаясь пройти на выход из кухни, нервничая. Он даже на "ты" перешёл, что делал только в тех случаях, когда слишком доверял, а также ему было стыдно за своё поведение. Уже по этому можно было понять уровень его косяка, — Мне не хочется.       — Какое точное наблюдение, — мужчина аж духом воспрял, вставая во весь рост, чуть улыбнувшись, скорее даже обречённо, ведь воспитывать детей он не любил. Пусть и взял за них ответственность, но ему больше нравилось быть им другом, и он искренне радовался, когда те вели себя лучше некуда. Хотя это относилось только к Цумики, с Мегуми у него по сей день проблемы, — Поздно метаться. Говори уже, не тяни резину. Знаешь ведь, что узнаю не от тебя и последствия будут хуже – мы оба это не хотим. Вот и жду чистосердечное признание, выпытывать у тебя желания нет.       И он не врал о том, что желания у него не было. Сегодня он действительно вымотался от работы, на заданиях со студентами был, пришлось на практике показывать все основы и не только их, пару раз ребят даже выручать. И никто не отменял сами уроки. Так что, к вечеру, настроения особого не было, да и усталым он был, что пытался конечно никому не показывать. И не увидев дома пацана, он несколько удивился, ведь время было позднее, по правилам точно, шататься по улицам тем более не должен. Его это не взбесило, можно сказать, что расстроила подобная глупость. Не считал он секундную хотелку выше, чем то, что ближайшую неделю таких "хотелок" могло быть больше. Да и Мегуми совсем без настроения, проступок значит серьёзный.       — Иди сюда, — устало произносит, наконец садясь на стул, перед этим выдвигая другой для ребёнка, указывая на него, — Я не могу обещать, что ругаться не буду. По тебе уже вижу, что буду. Ты же знаешь, что ругаюсь я только на серьёзные проступки, а раз ты уверен, что мне он не понравится, то и обещать спустить это на самотёк не могу.        Чтобы хоть как-то успокоить парня, он решился его погладить по голове, растрепав ему волосы, что немного сглаживало конечно углы. Это конечно не есть хорошо, но не мог он смотреть на него такого. Видно же уже было, что трусится сильно, возможно даже понял свою ошибку, поругал себя за самого Годжо. Слабину давать нежелательно, порядок хоть какой-то ведь должен быть, даже если приходится вот таким вот образом пугать их. Хотя и злодеем в глазах детей ему быть не хотелось.       Сел парень на стул неохотно. Тут ещё и прямой зрительный контакт держать нужно было, не сбежать от разговора, что пугало само по себе. Стыдно до жути, уши с щеками уже довольно красные. И начал разговор:       — Я хотел только попробовать, — всё же решает сознаться он, поняв, что тянуть действительно не стоит, и так уже не отстанут от него, и выдал себя полностью, — Мне было интересно, что такое сигареты. Вот и решился за компанию закурить с ребятами. И стыдно было признаться, да и нельзя же, я знаю.       Теперь он неуверенно потёр затылок, всё избегая зрительного контакта с мужчиной, мечтая провалиться сквозь землю. Честность всегда была лучше, последствий меньше будет, да и это обычная основа доверия, на чём строились их отношения. Просто говорить правду, не врать, не утаивать – это лучше для всех. Даже, если знают, что ругаться будут, всё равно лучше признаться как есть, не тянуть, когда оправдываться уже будет поздно. Конечно это не отменяло того факта, что было довольно страшно, не по себе, стыдно тоже, дети не слишком любили сознаваться в своих проступкам, зная, что будут следовать последствия.       Сатору молча наблюдал, и даже не перебивал мальчика, на его признании. Даже эмоций не подал, что был, мягко говоря, не рад этой новости. Больше конечно злился на саму глупость, вроде не глупого, как он считал, Фушигуро. Он сам не раз обоим детям говорил об этих пагубных привычках, говорил, что из-за них будет, не забывал и упомянуть, что не одобряет, ну и что конечно же не разрешает. Особенно в таком возрасте. Не сказать, что он бы разрешил, даже будь им по шестнадцать, но тут сам факт, что ученик средней школы, и курит.        — Откуда взялась такая мысля? — спокойно спрашивает, изучая лицо, уже довольно красного от стыда, Мегуми, замечая как тот нервничает. Интересно было, кто же надоумил, — Я серьёзно спрашиваю. Мне правда интересно, кто сумел на тебя настолько повлиять, чтобы ты подумал о том, что покурить в таком возрасте – это очень хорошая идея.       И вот то, чего боялся так парень: его ещё не ругали, но давали явно понять, что выйти сухим из воды у него больше не получится. Мысль сорваться с места и убежать у него конечно была, но это было равно самоубийству, вот и остался сидеть, не зная куда себя деть. Пальцы от нервов заламывал, ткань шортов закручивал, чтобы отвлечься. В глаза так и не смотрел.       — Я сам хотел, меня никто не заставлял, — прикусывает до боли губу, ведь это звучало ещё хуже, чем могло быть. То есть, он самолично принял решение нарушить прямые запреты, его даже не заставляли. Не хотел – не курил бы, всё просто, — Это простой интерес был, не более. Попробовал, не понравилось, вот и всё.       — Хотел? Ты? — переспрашивает мужчина, внимательно смотря на мальчика, дабы убедиться, что правильно всё услышал и ему точно не показалось. И нет, не показалось, подтверждением тому был неуверенный кивок со стороны ребёнка. И тяжёлый вздох со стороны уже самого Годжо, — Ты издеваешься. Это даже не вопрос, я просто в этом убеждаюсь.       Подобная глупость его раздражала. Но и бросаться в крайности нельзя, повышать голос тем более – вообще его никогда не повышал и говорил с детьми спокойно. Хотел конечно, особенно после вот таких вот выкрутасов, но умел держать себя в руках, хоть и был уверен, что когда-то пацан его точно доведёт, что он даже голос повысит. Пока держался, как и сейчас, складывая руки на своих коленях в замок, чуть наклоняясь, сидя на стуле, чтобы на ребёнка посмотреть. Тот сидел неуверенно, глаза уводил, что было понятно. Только вот что делать с ним мужчина не знал.       — Не поверишь, но чертовски жду момент, когда на смену импульсивным твоим желаниям прибудет анализ своих действий и логическая цепочка к последствиям. Потому что пока что ведёшь себя явно не на свой возраст, хоть и любишь заявить, что ты старше, — тяжело вздохнув, он поднимается медленно со стула, выпрямляя спину. Мальчишка сразу поёрзал на стуле, что не укрылось от его глаз, — Боишься? Удивительно, почему же. Может, потому что знаешь, что совершил самую что ни на есть глупость и с рук я тебе это не спущу?       Мегуми лишь нахмурился, но с места не двигался, не разрешая себе даже громче сглотнуть ком в горле. Боязно ему было, имел представления о последствиях, ещё и такой "спокойный" – хотя он явно был очень рассержен – Годжо пугал его сильнее. А ведь он и так уже стал раскаиваться в проступке, жаль, что метаться уже действительно поздно, думать надо было раньше. Вот и сидит, голову виновато опустив, всё же с надеждой, что простят в последний раз. Не страшно за косяки получать, когда они по мелочёвке, но вот такой осознанный по своей воле проступок… Надеяться на помилование было глупо.       — В комнату шагом марш, — скомандовал Годжо, чуть подталкивая ребёнка встать со стула, пихая на выход из кухни. Тот медлил, что нисколько не удивляло его, — Давай-давай, не медли. Ты можешь сбежать через дверь, я не держу, вот только тебе ли не знать, что хуже будет? Вот и славно. Цумики проверю, скажу, чтобы нас не тревожила, и подойду к тебе. Ты же пока думай о своём поведении.       И с этими словами он удалился из кухни, оставив парня одного со своими мыслями, и с грузом ответственности за то, чтобы самолично пошёл в комнату опекуна. Сам прекрасно знал зачем, не хотел разумеется, не мог решиться, только вот делать было нечего. За проступок всегда следовало последствие, особенно такое неприятное, за проступок больший, чем опоздание домой. Вот и поплёлся, еле ноги передвигая, в комнату наставника, несмело дверь открывая. Сама комната была довольно просторной, он тут часто в детстве бывал, потом прекратил. И лучше бы сейчас он сюда зашёл по обыденной причине, такой как забраться ночью на чужую кровать и улечься под бок, потому что страшно одному спать. Даже на это был готов. Мегуми дальше не проходил, останавливаясь у стены, оперевшись на неё, и опустил голову, действительно начиная размышлять о поведении.       Времени прошло не так уж и много, минут пятнадцать может всего лишь. Сатору спокойно объяснил Цумики по какой причине его с её братом сейчас тревожить не стоит, также объяснил пару задачек, как их делать, которые девочка не понимала. Ещё одно отличие её от Мегуми было то, что девочка без напоминаний сама садилась за домашнюю работу, да и учиться любила. Брата её только заставлять, бес тот ещё, так что хорошие оценки были только потому что заставляли. Потому с ней мужчина мог расслабиться, насладиться минутами, когда его просто слушают и без напоминаний что-то делают. Плохо было их сравнивать, просто на контрасте с Мегуми, девочка как глоток свежего воздуха.       — Особое приглашение нужно? — с интересом спрашивает, когда заходит в свою спальню, закрывая дверь, ключ поворачивая в замочной скважине. Он хочет с пацаном пообщаться, и действительно не хочет, чтобы их тревожили, — Чего ты стоишь у этой стены? Не глупый ведь, знаешь, что сильно накосячил, а значит должен быть на кровати со спущенными шортами и без нижнего белья.        Но, к его удивлению, Фушигуро всё продолжал стоять у стены, не решаясь от неё отлипнуть. Мальчику конечно было известно какое будет наказание, и только поэтому ещё не выполнил указания. Наказание это одно и самых нелюбимых, жутко болючих, и сейчас его жалеть точно не будут. Ладно просто ладонью, с горем пополам перетерпеть можно, но по голосу наставника понимал, что ремнём накажут. Вот и не подходил к кровати.       — Мы с тобой просто поговорим, ты же знаешь, — конечно тяжело это назвать "просто поговорим", но разговор у них получался всегда очень занимательный, с пониманием с обоих сторон. И не мешкая, спокойно прошёл к комоду, доставая один из своих ремней, указывая им же на кровать, — Ты время только тянешь. Знаешь ведь, что я уже принял решение, что твой проступок требует именно такой коррекции. От себя могу только пообещать, что обязательно тебя выслушаю, ты даже обязан будешь говорить. Так что давай.       И как только Мегуми выбора совсем не оставили, ему пришлось отойти от стены, неохотно подходя к кровати. Там же стянул шорты, после и нижнее бельё, забираясь на кровать, в момент тут же хватая подушку, чтобы сжимать её и утыкаться – этому Сатору никогда не препятствовал, он знал, что это за наказание, и не просил мальца пытаться терпеть. Пускай плачет, дёргается, высказывает всё что думает, пускай даже ненавидит, только с пониманием того, за что наказывают.       — За что, понимаешь? — складывая ремень вдвое, он обращается к мальцу на кровати, который сейчас только лишь сильнее сжал подушку. Но ему нужно было услышать, что ребёнок понимает за что приходится наказание, и что это не из личной злобы от самого Годжо, — Ты повёл себя не должным образом – это раз. Нарушил прямой запрет – это два. Последовал за другими, имея свою волю – это три. Ну и четыре – то, что тянул с признанием, домой не идя. Это если совсем кратко.       Подытожил мужчина, вставая с правой стороны от кровати, подмечая, как Мегуми зажмурился:       — Всё хорошо. Ты же знаешь, что я тебе не наврежу. Даже, когда берусь за ремень, то ты знаешь, что я не делаю это с целью, чтобы тебе было плохо. И никогда такой цели я не нёс. То, что хочу тебя выпороть – прямое последствие твоих действий. Тебе известно, что ремень только в крайних случаях.       Замахнувшись, он ударил ремнём первый раз, наблюдая, как дёргается на кровати парень. Первый удар скорее как разогрев, но и он заставил наказуемого зашипеть на кровати. Красная полоса медленно проявлялась на коже ягодиц. Бил не сильно, даже вот этой силы вполне себе хватало, чтобы Мегуми вскоре начинал ныть. Следом пошёл второй, и третий удары, конечно с перерывами, чтобы можно было полностью прочувствовать каждый из них.       — Больно-о-о… — шипит он, обнимая подушку только крепче, сжимая ягодицы, чтобы убрать до ужаса неприятный зуд от ремня. От следов горела кожа, так и хотелось ему рукой потянуться, чтобы прикрыться, или просто погладить, но пока терпел. На ещё новых громче шипит, чуть поскуливая, утыкаясь в подушку, — Я не буду больше.       — Слышу постоянно, — констатирует Сатору этот факт, и продолжает порку, медленно нанося удар за ударом на ещё недавно бледную кожу ягодиц, теперь лишь наблюдая за красными полосами. И ведь не говорил сколько наказывать планирует, пускай мучается, — Только результат, как и обычно, нулевой. Может, в формулировках всё дело? Пообещай иначе, вдруг сам поверишь и действительно так больше не будешь.       Мегуми лишь заныл, когда удары стали более жгучими, болючими, когда каждый из них ощущался до невозможности отчётливо, а когда ремень попадал по бёдрам и вовсе был готов начать просить прощения. Сдерживаться здесь было глупо, строить из себя горделивого парня особенно, потому и слёз не сдерживал, утыкаясь в подушку, всхлипывая. Вот за это и ненавидел это наказание, это очень больно, что даже его может довести до слёз. Рука и то лучше, но только не ремень.       — Я даже сил не прибавляю, а ты уже как уж на сковороде вертишься, — чтобы его хоть как-то подуспокоить, он подошёл ближе к кровати, растрепав мальчику волосы на голове. Так хотел дать понять, что всё хорошо, ему не навредят, что пусть и больно, но бояться нечего, — Я правда расстроен тем, что ты, довольно умный парень, не опускающийся до очевидных глупостей, посчитал курение тем, что тебе действительно нужно.       — Я хотел только попробовать! — повышает он чуть голос, сгибая немного ногу, но после снова ложась как и лежал, понимая, что терпеть в той позе сложнее, — Я уже всё понял, честное-пречестное слово-о-о. — Мегуми даже не сдерживается при очередном соприкосновении ремня с его кожей, в момент тут же прикрываясь рукой, потом и второй помогая, растирая следы.       — Ну и чего мы начинаем? Больнее будет, если курить продолжишь, вот там да, больно уже организму будет, — Годжо слегка похлопал мальчика по рукам, чтобы тот их убрал, возвращаясь на место, — Я вот понять, правда, не могу, по какой причине ты посчитал, что курить очень хорошая идея. Не помнишь наши разговоры об этом?       Свой вопрос он утвердил ударом ремня о кожу мальца, заставляя того только лишь громче заскулить и захныкать, что никакой погоды для мужчины не делало. Он уже сам для себя решил, сколько же нужно этому созданию для полного понимания проступка, и чтобы в дальнейшем такого не повторилось. Наказывал не для себя, разумеется, не хотел, чтобы эта пагубная привычка стала привычной для Фушигуро. И так уж вышло, что вот через ладонь и ремень он понимал куда доходчивее, а раз второе использовали реже, то и откладывается в голове лучше.       — Ты ведь ничего не понял, а уже ведёшь себя так, чтобы я только прекратил, — ремень проходился по ягодицам не слишком сильно, хотя для парня даже это было той ещё пыткой, и Сатору это прекрасно знал. А если по бёдрам попадать, то скулёж получался долгий, — Мне не нравится тебя наказывать, поверь мне. Но ещё больше мне не нравится, что ты забываешь всё то, что я тебе так говорю и настоятельно запрещаю. И запрещаю не по своей прихоти, потому что мне вдруг так захотелось, а чтобы тебя, дурного, уберечь, потому что волнуюсь.       Хотя Мегуми с этим явно мог поспорить хотя бы из-за того, как больно жгли удары ремня, а когда тот проходился по уже существующим следам, и вовсе невыносимо. Каждый раз во время таких наказаний готов был спорить с тем, что это для его же блага, и что это забота только лишь о нём. А как утыкался в подушку, чтобы только не издать вскрик, по той причине, что не хотел, чтобы это слышала сестра. Что его, как маленького ребёнка, наказывают, что снова разозлил опекуна, что в очередной раз не учится на своих ошибках. И завидовал ей, что она ещё ни разу не получала таким вот образом, была прям идеальная, что его раздражало. С учётом ещё и того, что наказывают сейчас его, а сестру ни разу.       — Ну прости! — не сдерживается снова Мегуми, в очередной раз опускаясь до "ты", потому что казалось, что только так могут понять, что ему больно. И что правда всё понял, и что не хочет больше. Да хоть месяц дома готов сидеть, только чтобы прекратили эту пытку, — Я уже всё понял, я обещаю, что больше, что больше ничего пробовать не буду, что опаздывать не буду, — в очередной раз рукой тянется, чтобы прикрыться, не сдерживая слёз, — Я обещаю, правда, что больше никогда и ничего. Что проступок был очень глупый, что я умнее и выше этого.       Возможно он и говорил, что от него ждали, просто как ещё убедить мальчишка абсолютно не знал. В таких ситуациях вообще сложно было понять, как убедить в полнейшем раскаянии, ведь кроме слёз ничего предоставить не мог. И так сидеть не сможет с неделю, чем не расплата за глупый проступок? И не понимал он, зачем продолжать, ведь так искренне старается убедить. Руку всё же убирает, чтобы по ней не попало, с силой сжимая подушку.       Остановился Сатору на ударах шестидесяти, тяжело выдыхая. Мальчик скулил, всхлипывал, отчаянно стараясь не издать звука громче. Хотелось ему конечно добавить, но не очень хотел, чтобы его потом боялись, хотя сама мысль о том, что после серьёзного наказания за проступок у него в голове закрепится связь, не могла не давать надежду на послушание. Обычно хватало двадцати ударов ремнём, чтобы прям хорошо понял серьёзность проступка, тут же пришлось во много раз больше нанести. Не гордился.       Кинув ремень на кровать, он спокойно сел на её край рядом с ребёнком, нежно поглаживая того по голове, давая выплакаться. Не торопил, не говорил подняться, разрешая просто плакать в подушку, потому что знал, что больно. Также нежно и аккуратно огладил результат своей работы, пытаясь успокоить горящую кожу. То, что Мегуми не сядет ещё неделю, может больше, было понятно. Значит, придётся давать ему подушку, раз такое дело.       — Всё, спокойно, солнце. Больше не наказываю, можешь расслабиться, — хоть он и понимал, что успокоиться тут будет не слишком просто, продолжая гладить того по голове. И как мальчик сразу отзывался на поглаживания, желая понять, что на него больше не злятся, что простили, — Мне сейчас также нелегко, поверь. Мне грустно на тебя такого смотреть, когда тебе больно, когда ты так плачешь. Просто мне очень хочется, чтобы ты больше не повторял таких глупых ошибок. Даже, если приходится такими методами это делать.       Ягодицы горели адским пламенем к моменту как порку закончили. Он не двигался, только подушку сильнее обнимал. Было больно, даже очень. Это было намного больше, чем он получал обычно, ремнём особенно он так много ни разу не получал, отчего сейчас спрятаться ото всех и вся хотелось сильнее. Кожу будто облили кипятком, настолько та саднила. Хотя поглаживания со стороны опекуна успокаивали, тот был с ним нежен. Уже после любого наказания, он конечно же понимал, что зла ему не желали. Это только в процессе считал иначе.        — Простите, пожалуйста, — всхлипывает мальчик, пальцами нащупывая чужую руку, тут же её сжимая – так спокойнее ему было. Хотелось понять, что не злятся, простили, что проступок забыт, да и доверие вернул, — Обещаю так больше не делать.       — На "ты" звучало милее, — улыбается он, потрепав мальчишку второй рукой по голове, а другую всё также оставлял ему, пускай делает что хочет. Если поможет ему успокоиться, то он только рад, — Простил ещё с момента, как ты мне рассказал. Мне ли не знать, что ты у меня дурной, и часто делаешь то, о чём жалеешь. Надеюсь, что ты не злишься на меня.       — Не знаю, — честно с его стороны доносится. Не знал он, злится или нет. Может, в нём сейчас говорят эмоции и боль, а не настоящие чувства, так что ответить он не мог. Да и будучи ребёнком он имел свойство дуться из-за всего, а после таких наказаний ещё дольше, — Я понимаю за что Вы наказали, просто… Просто болит, обидно, ещё и то, что разочаровал Вас.       Сатору вздохнул, вставая с кровати. Он молча вышел из комнаты, а когда вернулся, в руках его была баночка с мазью от синяков – самое то после порки – и упаковка шоколадных конфет, что приносил частенько, чтобы задобрить ребёнка. Также снова устроился на кровати, закатывая глаза на мычание, ведь тот явно не хотел, чтобы к повреждённой коже притрагивались.       — Тшш, иначе конфет не дам, — звучало вполне как аргумент, что мальчик, надувшись, всё же замолчал, когда чужие руки аккуратно стали наносить мазь на кожу, где он только шипел, — Ничего сильно страшного не произошло, всего-то с недельку сидеть не сможешь, надеюсь уроком будет. Зато, теперь, я конечно очень надеюсь, что подняв лимит на наказания, ты понял, что бывает за проступки не подающиеся логики. За такие глупые особенно, — оставив Мегуми лежать на кровати, он снова поднялся, вытирая руки об салфетку, — Свободен.       В ответ он конечно получил недовольный взгляд, хотя это было даже логично. Сатору уж очень любил общаться с парнем после таких вот наказаний так, будто ничего не произошло, шутки шутить, потому тот уже по голосу понимал, что будет. Вот и угрожает сразу, словесно конечно не может, наговорит ведь всякого, но грозные взгляды покидать может.       — Боюсь-боюсь, — улыбается, открывая пачку конфет, высыпая парочку их Фушигуро, ведь ему лень тянуться, — Между прочим, сладкое ты не заслужил. Но считай, что сейчас я слишком добрый, ну или же великий слепой. Одно из двух. Надеюсь, что вопрос замяли.       — Да, — буркнул он, открывая конфету и кидая ту в рот, конечно ещё дуясь, но сладкое творило чудеса, — Только Цумики не рассказывайте, стыдно очень. Ещё спрашивать станет, волноваться. Не хочу.       — Она и так всё поймёт по тому, что уроки стоя делаешь, — не удерживается мужчина от смешка, на что получает летящую в него подушку, которую тут же словил, — Мне это расценивать как нападение? Так ты действительно опасен, оказывается, Фушигуро Мегуми.       — Тогда не говорите за что, не хочу, чтобы она знала за что. Что её брат такой тупой, — уже на него бросают строгий взгляд, отчего смутился уже он, ведь не одобряли, когда он себя принижал, — Ну не тупой, точнее просто что могу совершать такие глупости.       — Замётано. С тебя месяц уборка дома и идеальная учёба, и не дай Бог я узнаю…       — Да понял я, понял. Я конечно совершаю глупые действия, но на самоубийцу вроде не похож.       — Зная тебя, то я уже ни в чём не уверен.       И оба улыбнулись. Годжо вышел из комнаты, оставляя ему всю пачку конфет, пускай отдыхает. Мегуми же остался лежать на кровати опекуна, решая как и отдохнуть, так и съесть всё пачку конфет, ведь редко такую возможность ему давали.