Иглы и нежность

Тишина в спальне была густой, бархатной, нарушаемой только мерным тиканьем старых настенных часов и их синхронным дыханием. Аромат дорогого коньяка, дорогих сигарет и кожи смешивался со слабым, но стойким запахом лаванды от постельного белья. Флора лежала на спине, уставившись в темноту лепного потолка своего нового особняка. Власть, как оказалось, была тяжёлым одеялом — грела, но и душила. Рядом шевельнулась Капиталина, её пепельные кудри рассыпались по шелковой подушке. Она повернулась на бок, обнажив в полумраке плавную линию бедра, плеча, изгиб талии. Её медовые глаза ловили отсвет уличного фонаря, проникавший сквозь щель в шторах. — У тебя шрам, — тихо сказала Флора, проводя кончиком пальца по почти невидимой линии под левой грудью Капиталины. Прикосновение было скорее исследовательским, чем ласковым. Капи улыбнулась, но в улыбке не было радости. Скорее, привычная ирония к себе и к миру. — Не шрам, а целая история. Операция, потом ещё одна… чтобы быть «как все». Хотя всем всегда была не такая. — Она поймала руку Флоры и прижала её ладонь к своему бедру, чуть ниже линии таза, где под кожей угадывался рельеф. — А вот тут — другая история. Настоящая. — Тату? — Ммм. Дракон. Огромный, от бедра почти до колена. Делала… первая моя девушка. Та самая. Капиталина замолчала, глядя в потолок, и Флора не стала торопить. Она сама научилась ждать — ждать, когда сыновья вернутся домой, ждать развязки, ждать удара. Теперь она ждала откровений этой странной, холодноватой, невероятно умной девушки, которая так внезапно и прочно вошла в её новую, кривую реальность. — Мне было пятнадцать, — начала Капи, и её голос стал глуше, дальше. — Ей — двадцать. Казалось, что целая пропасть. Она была студенткой художественного училища, бунтаркой с коротким ирокезом и косухой. А я… я была бледным, кудрявым подростком, который чувствовал себя инопланетянином в своём же теле и в своём же городе. Мы встретились в читальном зале библиотеки. Я сидела над учебником биологии, она рисовала в блокноте демонов и ангелов. Посмотрела на меня и вдруг сказала: «У тебя идеальные кости для скетчей». Она рассмеялась, суховато. — Для меня это было как признание в любви. Большего мне и не надо было. Потом были прогулки по промзонам, по крышам хрущёвок, дешёвое вино из пластиковых стаканчиков, разговоры до рассвета. Она была моим целым миром. А мать, она не замечала главного. И мы скрывались. Капиталина привстала на локте, её лицо теперь было в тени. — Тату она только начинала практиковать, тренировалась на своей коже. Аппарата не было. Была коробка с иглами от шприцев, пузырьки со спиртом, тушь для ресниц и китайская чёрная краска из художественного магазина. Однажды, после… ну, после всего… мы лежали у неё в комнате в общаге. Душно, пахло сигаретами, красками и нами. И она сказала: «Я хочу оставить на тебе знак. Чтобы ты всегда была моей. Дракона. Он будет тебя охранять». Я, дура, согласилась. Не из страха, а от любви. Мне казалось, это так романтично — навсегда. — И она сделала? Иглой? — Да. Стерилизовала спиртом, набирала краску, и… игла входила под кожу. Сначала это было похоже на царапину. Потом — на огонь. Я сжала зубами край простыни, чтобы не закричать. Она работала часами, сосредоточенно, с языком, зажатым между зубов, как ребёнок. Капельки крови смешивались с чёрной краской, она стирала их ваткой. Я плакала, но не от боли. От того, что это навсегда. От того, что кто-то так хочет быть частью меня. Это заняло несколько сеансов. В её комнате, под музыку «Кино» и «Наутилус». Каждый раз мы боялись, что кто-то войдёт. Каждый раз я уходила домой с горящим, замотанным в пищевую плёнку бедром. И молилась, чтобы не началось заражение. Повезло — организм у меня крепкий. Тату прижилась. А мать… мать увидела, когда я переодевалась. Сначала не поняла, решила, что грязь. Потом вгляделась. Голос Капиталины дрогнул, впервые за всё время. — Она выдрала меня ремнём. А я думала только о том, чтобы не задеть свежую татуировку. Убежище моё, моего дракона. Нет, не подумай,с матерью у нас были очень хорошие отношения,это был единственный раз когда она меня ударила, честно в этой ситуации я её даже не осуждаю. Но в 18 что-то пошло не так, она узнала обо всём. Не только о тату. Увидела нас вместе. И сказала… что у неё нет больше дочери. Что её дочь умерла. Я ушла. К ней. Мы прожили вместе девять лет. Девять лет, Флор. Это больше, чем у многих законных браков. Мы строили жизнь. У неё пошли заказы, появился нормальный аппарат. Она даже хотела переделать дракона, сделать его красивее. Но я не разрешила. Он был памятником. Нашей отважной, дурацкой, чистой любви. Флора молчала, слушая. В этих словах была такая знакомая боль — боль от разрыва с самым близким, боль выбора между собой и семьёй. — А потом её не стало, — прошептала Капиталина. Глаза её были сухими и очень широко открытыми. — Банально. Машина. Ночью. Она переходила дорогу за сигаретами. Всё. Не стало. И мира не стало. Мы хотели уехать в Америку после того как я отучусь,оставалось только два года, но не вышло. А потом… потом умерла моя сестра. И мать… мать начала пить. В пьяном угаре она звонила мне, называла именем сестры, просила прийти. Я приходила. Она кормила меня борщом, который сама же сварила, и рассказывала, как её маленькая Катенька боится темноты. А наутро, протрезвев, снова кричала в трубку, что я позор семьи, что я сдохну в канаве. Потом стал отказывать рассудок. Альцгеймер, усугублённый алкоголем. Она то узнавала меня, то нет. То проклинала, то плакала в моём плечо. В какой-то момент я поняла — я не могу её спасти. Я могу только сдать её туда, где за ней будут ухаживать и не дадут напиться до смерти. Где её бред будет частью диагноза, а не моей ежедневной пыткой. Я положила её в клинику. Привожу ей передачи, плачу за палату получше. Иногда она звонит. Иногда говорит «доченька, когда ты меня заберёшь?». Иногда — «чтоб ты сгорела, ведьма». И я не знаю, что хуже. Тишина снова поглотила комнату. Флора перевернулась, обняла Капиталину, прижала к себе. Та не сопротивлялась, её тело было мягким и податливым, но где-то глубоко внутри — каменным. — Зачем ты мне это рассказываешь? — тихо спросила Флора, гладя её по волосам. — Потому что ты спросила про шрам. А у меня всё связано. Одно цепляется за другое. И ещё потому… — Капиталина отодвинулась, посмотрела Флоре прямо в глаза. В её медовом взгляде горел холодный, стальной огонь. — Потому что ты теперь глава. И все те пацаны, все эти Пети и Русланы, они думают, что сила — в наглости и в стволе. Они недооценивают тех, кто привык жить с болью. Кто знает, что такое терять всё раз за разом и каждый раз вставать. Кто умеет молчать, ждать и помнить. Ты это знаешь. И я — тоже. Мой дракон — не просто картинка. Это шрам от любви, которая была сильнее страха. И я ношу его как доспех. И как напоминание. Никогда больше не позволю себе быть беззащитной. Флора смотрела на эту хрупкую, сломавшуюся и закалённую, как сталь, девушку. Дочь Жигалина. Патологоанатом, умеющий видеть суть под оболочкой. Сироту при живых родителях. И понимала, что в этом чудовищном новом мире они с Капиталиной говорят на одном языке. Языке потерь, выживания и немыслимых решений. Она не сказала «я понимаю». Не сказала «всё будет хорошо». Она просто крепче обняла Капи, положив ладонь как раз на то место, где под кожей начинался дракон. — Спи, — сказала Флора хрипло. — Завтра снова придётся быть железными. Для Петра, для банды, для этого проклятого города. — Спи и ты, — ответила Капиталина, уткнувшись лицом в её плечо. — Твой дракон никуда не денется. Он всегда на страже. И в темноте, под лепным потолком особняка, купленного на криминальные деньги, две женщины, прошедшие через ад потерь и предательств, нашли на одну ночь хрупкое, безмолвное перемирие. В их союзе не было нежности из прошлой жизни. Была только жестокая, кровная необходимость быть друг для друга точкой опоры в мире, где всё, что они любили, либо погибло, либо отреклось от них, либо готовилось нанести удар в спину.