Как сильно нужно хотеть умереть, чтобы влюбиться?

Со всеми, кто романтизирует море, побережье, звук прибоя и вкус соленых брызг, Юнги в одном поле даже срать не сядет. Высочайшая влажность, что делает трудным даже дыхание, превращает его волосы в мочалку и мгновенно заставляет одежду становиться мокрыми тряпками — его доведет. Тому, кому пришло в голову, что два месяца возле океана — это охуенная идея, он лично бы патлы повыдергивал, но работа над альбомом после демобилизации — это то, чего он ждал последние два года. Втайне каждый из них марал бумагу, писал какие-то тексты, выплескивал все, что копилось в душе, и, изучив весь сваленный тогда в кучу материал, понял одно. Потрепало каждого. То, через что им пришлось пройти, достойно как минимум внимания, как максимум — оплаченных сеансов у психотерапевта. Благо с последним у него все уже очень и очень давно на мази. Но вырваться из родных глазу пейзажей, сменить обстановку и собраться, наконец-то, воедино — первостепенная задача. Парни помассивнее отправились тягать железо в зал, Хосок и Чимин заперлись в крошечном танцевальном классе. Джин вообще являлся набегами, как Русь на Речь Посполитую. А ему осталось только одно: бесцельно бродить по пляжу в поисках сраного вдохновения. Песок умудрился забиться даже через кроссовки с носками и неприятно натирал голеностоп. Солнце сраное в зените, благо он никогда не выходит на улицу без головного убора. В черной одежде, что закрывала кожу до запястий и горла — нестерпимо жарко. И все это под аккомпанемент крика ебучих чаек. Крысы с крыльями, никакого доверия к ним нет. Наяривать километры по линии прибоя, периодически пиная камни; варить в башке похлебку из недописанных текстов и собственного раздражения; пытаться не рухнуть в манящую прохладу океана, потому что не выплывет. Просто не захочет. Буквально все вокруг казалось враждебно настроенным. Ну или это он сам так настроен ко всему остальному, что выходит за пределы их арендованной студии. Даже население местное казалось чересчур улыбчивым, хотя это Соединенные Штаты Америки, тут вроде как без интриги все понятно. Выползая из укрытия именно сейчас, Юнги планировал размять затекшие ноги в гордом одиночестве, так как нестерпимая жара выгнала с пляжа всех, даже туристов. Но по закону жанра, можно рассказывать кому угодно о своих планах. Реальность все равно раздаст по лицу. На его любимом уже шезлонге, что он собственноручно вчера отволок под пальмы и приныкал потом там же, тусовалась барышня. Читала какую-то книгу, всем своим видом излучая благоговение и покорность. Глаза суматошно порхали по строчкам, палец перелистывал странички, пока ветер раздувал волосы из-под широкой шляпы. Этакая элита на отдыхе, что не обременяет себя барахтаньем в соленой воде и предпочитает беречь кожу от рака. Юнги не соврет, если скажет, что в книге в ее руках очередная философия античного долбоеба. В принципе, он сам все это читал когда-то, проникался умами великих и их соображениями на очередной счет. Но пришел к выводу, что с ходом времени история меняется и приобретает все новые и новые грани, что уже не поддаются объяснению такими вот дешевыми выкладками. Людей все больше, общественное сознание все более поверхностное, никого уже не интересуют глубина твоих собственных рассуждений. Всем подавай картинку. И судя по выражению лица объекта, что занял его ложе, она как раз пытается вдуматься в очередной опус пьяного философа. Почти пройдя мимо, Мин был остановлен гомерическим приступом хохота и выдавленным уже почти на грани слышимости «fuck». Поворачивая заинтересованную голову в сторону читающей богемы, Юнги запечатлел вполне себе красивую улыбку, что очень мило натянула кожу на порозовевших вмиг щечках. Это заставило айдола замереть и без зазрений совести продолжить рассматривать несостыковку его сознания. Допустим, на секунду, что там не Ницше или Кант. Комикс? Роман? Что могло развеселить представительницу высшего сословия до такой истерики? Он почти рыпнулся подойти, но вовремя остановился. Он вообще-то мировая знаменитость. Ему нельзя вот так беспардонно проявлять интерес. Тем временем красотка отложила книгу, потянувшись к валявшейся на песке сумке, и вытащила оттуда прозрачную бутылку, продолжая все еще тихонько подхихикивать. А он, как стоят истуканом, так и продолжал в нее втыкать. По тому же закону жанра, она его заметила. Отсалютовала ему пластиком с водой, пригубила и продолжила, вроде как, чтение. Внутри боролись сразу несколько демонов: природная скромность (тиха там, не ржать), нежелание навязываться и боязнь не справиться с языком. Он ежедневно огребает в приложении от совы-абьюзера, но это не гарантирует, что в ответственный момент все его наработанные навыки не покинут его голову вместе с сознанием. Между тем, объект его пристального внимания снова откинула голову назад в приступе очередного хохота. «Была не была» сформировалось где-то в недрах черепной коробки, и, решительно развернувшись, Юнги направился в спасительную тень пальм. — Excuse me, — глаза из-под шляпы тут же стрельнули в него, — what made you laugh so loud? Пока держимся, вроде даже не опозорились, но это не самое сложное предложение он конструировал все то время, что шлепал кроссовками по песку. — Oh, it is about suicide, — пришлось корчить физиономию непонимания, потому что слово-то он расслышал вполне себе отчетливо. Однако все еще драматично не понимал, что там такого смешного, — I’m reading Seneka «suicide as the way to freedom». — My question is still actual. Is it a comedy? — Юнги уверен, что нет. Он читал. — Jesus, no, but the very topic makes me fun. You look like a man, that can keep up the conversation. Take a sit, please, — и скинула свои прекрасные, к слову, ноги с боку от шезлонга. А порядком нашатавшыйся по пляжу айдол уже подумывал ронять седалище именно в песок. Поблагодарив аккуратным кивком головы, Мин опустился на поверхность, мгновенно вытягивая уже ноющие конечности. — Thanks for invitation, but conversation could not be so interesting. My English is poor, — а как же удобно прятать взгляд в собственных ногах, сидя полубоком к визави. — And what language is your native? I know few of Asian group. Take a chance, — пришлось выворачивать голову, чтобы глаза в глаза передать удивление, что снова настигло короля корейского репа. — Я кореец. И если вы ответите мне сейчас на корейском, я уверую в любого бога, на которого вы укажите. — Опрометчиво, но допустим. Тэгу, если мне не изменяет память и слух? — Юнги демонстративно открыл рот от удивления, наконец-то отмечая в голове, что не зря сегодня вытащил свои белые телеса на солнечный свет. — В точку. И я, признаться, даже не знаю, больше удивлен или шокирован. И пока я пытаюсь проморгаться сослепу, выкладывайте, что такого смешного в трактате о самоубийцах. — Сама концепция. Школа самоубийства. Вам не кажется, что это заведомо какой-то пранк? — А что такого в школе самоубийства? Они же воспевали это действие, как героизм. Как путь к просветлению, как способ доказать всем вокруг, у кого яйца круче и показать собственную силу воли. — К суицидникам вопросов нет. Почет, уважение, рекорды Гиннеса в области непробиваемости тестикул. Но школа… Не кажется Вам забавным, что само понятие «школа» подразумевает наличие некоторых учителей? А как можно считать уважаемым учителя, что знает предмет только в теории? Ибо, если он практикующий — то уже мертвый. А если жив — то хреновый он самоубийца, нет? И подвесила айдольские мозги в такой error, что пришлось возвращать голову в нормальное состояние, снова утыкаясь взглядом в собственные шнурки. По мере прогрузки информации в серое вещество, вся абсурдность этого диалога сформировалась во вполне конкретную такую улыбку на лице. В свое время, вчитываясь в это произведение, хоть и переведенное на его родной, корейский, он даже не задумался об этом. Вроде как речь велась именно о самом акте суицида, и задумываться над такими фундаментальными аспектами как «что такое школа» он даже не попытался. Просто ушел размышлениями в свою собственную практику, сверяя показания. Здесь и сейчас, одним этим вопросом его собеседница наглухо перекроила все сделанные до этого выводы. Браво. — Так, ну во-первых, я в шоке. Я даже думать в эту сторону не смел, что уж говорить о каких-то сформированных мыслях на этот счет. Во-вторых, вы всегда так нестандартно анализируете? И в-третьих, если в вашем арсенале есть еще такие вот несостыковки — выкладывайте, я весь внимание, — ответом послужила искренняя улыбка от оппонента и смущенные глазки. — Вероятнее всего есть, но вот так на-гора я не выдам. Нужен контекст. Хоть какой-то. — Хорошо. Расскажите о себе? Откуда вы? — А зачем Вам эта информация? Она что-то изменит? — На самом деле нет, просто хочется продолжить диалог, а в светской болтовне я не силен. Заходя через три с половиной часа на территорию их особняка, Юнги уловил запах готового мяса, выпас Чонгука возле барбекю, заметил даже праздно валяющихся Хосока и Чимина. И понял, что ни с кем из них он не готов сейчас разговаривать, только чтобы не перебить послевкусие пляжной беседы. Они протрепались, кажется, обо всем, что не касается личностей и работы. Обсуждали политику, экологию, волатильность фондовых рынков и даже последние тренды тик-тока. Настолько разносторонние личности так редко встречаются на его пути, что ему было даже чуточку больно отпускать свою собеседницу домой, хотя ее телефон уже настойчиво требовал внимания. Жалел ли Мин Юнги, что не узнал ни ее имени, ни спросил номер телефона? Да, жалел. Но на банальный вопрос про порт приписки ему отчетливо дали понять, что эта информация засекречена. Увидит ли он ее еще? Очень хотелось бы. И именно это желание побудило его активнее вести себя. Банально чаще покидать те четыре стены, что он определил для себя приоритетными.