Сорванный цветок

Комната Саюри была наполнена умиротворяющим безмолвием, рисовой пудрой и незаметной тревогой перед предстоящей встречей с Доктором Крабом. Гейша медленно вела пуховкой по щеке, закрашивая природный румянец аристократичной белизной. В отражении она видела не лицо, а хрупкий сосуд, залитый ожиданием и страхом. Больше не девочка. Больше не тихая Чио, источающая запах деревни и рыбы. Больше не майко, облачённая в скромное фурисодэ, а цветущая девушка, носящая с гордостью торжественное хикидзури. Хацумомо размышляла об этом, стоя тяжёлой тенью у чужих покоев. Саюри была роковым шёпотом, от которого невозможно отгородиться. Шлейф её славы окутал каждый участок Киото, напоминая Хацумомо об упущенных возможностях молодости: о популярности, благосклонности Матушки и тайной страсти к Коичи. Её кулаки остервенело сжались под гнётом болезненных воспоминаний. Чио… Всего лишь три буквы неприметного имени, из-за которых была разрушена судьба Хацумомо. Жизнь под одной крышей с этой оборванкой была жестокой насмешкой. — Похоже, сегодня твой многообещающий цветок утратит прежнее очарование, Саюри, — гейша сделала шаг, позволив тусклому сиянию осветить её надменное выражение лица. — Как жаль. Присутствие соперницы холодило сильнее зимнего дуновения. Пуховка на секунду повисла в загустевшем воздухе. Саюри вздохнула и натянуто улыбнулась отражению Хацумомо так, словно перед ней стоял очередной мужчина, которого она должна ублажить отзывчивостью. — Даже будучи сорванным, цветок не теряет свои красоту и достоинство. Он способен заново рождаться, прорываясь сквозь асфальт. Хацумомо ядовито усмехнулась. Она упрямо смотрела в зеркало девчонки — нынешний способ их общения, который та использовала в качестве демонстрации неуважения к ней и защиты; все знают, что хищнику опасно смотреть в голодные глаза. Но однажды она повернётся к ней и будет задушена в эту же секунду. До тех пор Хацумомо задержала взор на выверенных движениях юной гейши. Даже орудуя кисточкой, Саюри словно выступала на сцене, вызывая ажиотаж искушённой публики. Она легко пробуждала восторг и у самых чопорных женщин. Перед глазами предстала картина прошлого вечера, где девчонка, наряженная в роскошные шелка, кокетливо прятала свой лик за узорчатым веером. Она смеялась над неудачными шутками важных мужчин, а для Хацумомо мимолётно послала триумфальную улыбку: красивую, изящную и ненавистную. Кулаки снова сжались. Усмешка превратилась в кривой оскал. Все сравнивали Саюри со спокойной водой, но для Хацумомо она стала губительным цунами. — Сегодня твои метафоры не очень удачны, — продолжила напирать девушка сладким голосом. — Или ты так недальновидна, чтобы понять, что никто не вернёт тебе честь, отнятую нелюбимым мужчиной? Хацумомо знала, куда нужно надавить. Её слова попали иглой точно в цель. Саюри напряжённо замерла, утратив гордую осанку. Дивное зрелище, от которого сердце её соперницы затрепетало. Как было отрадно видеть на всегда идеальном и покорном лице тревогу и глубокую печаль. Это было даже возбуждающе. Саюри была прекрасна в любом амплуа, но особенно — в разбитом. Сакамото взяла себя в руки, расправив плечи, и снова подняла взгляд, глядя на самодовольное лицо Хацумомо. Молодая гейша была прекрасна и в этом: она могла быстро избавляться от внутренней смуты и иллюстрировать на публике уверенность в себе, которая завораживала так же, как и её искусные танцы. И она же, несомненно, сильнее разжигала злость. Мускулы на лице Саюри снова были ровными, лишь её грудь вздымалась выше от глубокого дыхания. Она позволила себе оставить кимоно чуть приоткрытым. Если приглядеться, то можно было заметить ложбинку. Через несколько часов, сорвав шёлковое одеяние, к ней будет прикасаться сальными руками Доктор Краб. Хацумомо подумала: а что, если сорвёт она? Эта сумбурная мысль показалась ей странной, но девушка не торопилась ставить на ней позорное клеймо. Это был бы ещё один акт издевательства над наглой деревенщиной, не более. — Честь кроется не в плоти, она прячется в чистых помыслах сердца. Её нельзя найти в чужих руках, вырвать как ткань или растоптать, словно грязь. Она либо остаётся внутри, либо её там никогда не было, — спокойно и неторопливо рассуждала Саюри. На последней фразе она задержала взгляд на сопернице, ловя яркий огонь в её глазах. — Мне очень жаль, что ты научилась открывать лишь своё тело, Хацумомо. Должно быть, ты так часто занималась данным ремеслом, что так и не смогла узнать, что такое слияние с душой. Саюри продолжала смотреть с вызовом на чужую фигуру. Взгляд лёгкий, почти невесомый, но в нём было достаточно остроты, чтобы причинить взаимную боль. — Замолчи, дрянь! — сорвалось резко и с надломом. — Ты хоть знаешь, какой желанной я была? Да только меня сгубила любовь, которую мне хотя бы довелось познать в отличие от тебя, знающую лишь рыбий жир и унизительные прикосновения спонсора Мамехи! Хацумомо сделала несколько угрожающих шагов вперёд. Саюри спрятала напряжение, отразив чужой гнев равнодушием. Она старалась держаться достойно, зная, как это ранит соперницу. Ей тоже было больно. Сакамото понимала, что зависть — это яд, отравляющий уста так, что те не ведают, что говорят. Но обида была столь острой, что она не смогла привычно улыбнуться на колкость. — Любовь — не синоним похоти. Так легко спутать эти понятия в мнимой попытке очистить свои порочные мысли, — Саюри в этот раз повернулась к сопернице, удостоив её коротким и снисходительным взглядом, и так же быстро вернулась к собственному отражению. — Но глаза — зеркало, открывающее сундук потаённых желаний. Хацумомо резко выдохнула. В её очах вспыхнуло нечто дикое и обнажённое, как старая рана, которую вскрыли без предупреждения. Поддавшись импульсу, она схватила Саюри за волосы, вынудив ту задрать со стоном голову. Пудра из её рук выпала, окрасив дерево белым. Их взгляды схлестнулись в смеси отчаяния и ненависти. — Думаешь, что ты теперь самая лучшая здесь?! — Хацумомо рычала, сжимая пряди сильнее и болезненно царапая кожу головы. — Если я — порочность, то я могу осквернять и тебя! Я могу стать твоим ядом, который отравит тех, кто подумает, что вкушает нектар. Тебя не получит ни Доктор, ни Председатель, если я заберу у тебя одну ценную вещь. Саюри заскулила, строптиво вцепившись в пальцы соперницы. Холодная маска её превосходства треснула. На губах Хацумомо появилась хищная улыбка: наконец-то перед ней предстала настоящая Чио Сакамото, не прячущая свои эмоции за филигранными танцами и фальшивыми улыбками. Униженная, подавленная и уязвимая — она была воплощением искусства. Её знаменитые лазурные глаза — больше не обжигающий лёд, а талые воды, в которых не жалко утонуть. Лишь истинная гейша может найти красоту во всём. Саюри была ещё слишком молода, чтобы понять эту простую истину. А Хацумомо была слишком гордой и раненой, чтобы признать открыто свою преданность искусству. Она сама его часть, а Саюри — теперь его главное достояние, завладевшее сердцами многих. Хацумомо была пленена её красотой, как и подобает гейше, даже если ей хотелось разрушить источник. Зависть и страсть иногда гуляют вместе, крепко держась за руки. — Нет! — надрывно шепчет Саюри. — Не надо, Хацумомо! Старшая гейша дёргает волосы сильнее. Гребень Саюри, подаренный Нобу, падает на пол, позволяя угольным прядям изящно рассыпаться. Каждое движение, принадлежавшее ей, по-прежнему отражало искусство. Хацумомо отдала всю себя этому ремеслу, отказавшись от детства и самого важного для неё — возможности любить. У неё были попытки, потому что она оставалась за ширмой красивого маскарада обычной женщиной, но те были отняты пакостной дрянью, вонявшей рыбой и нищей деревней. Саюри должна была вернуть ей долг. — Отпусти, Хацумомо! — А ты отпустила меня? — старшая гейша нагнулась, касаясь уха Сакамото исступленным шёпотом. — Я чувствую себя заложницей с тех пор, как ты поселилась здесь, отняла у меня всё, что только можно, и заставила взращивать внутри себя нечто поганое и извращённое. Хацумомо толкнула девушку на пол, продолжая удерживать её за волосы, и оседлала чужие бёдра. Саюри застонала, но её протест был заглушен терзающим поцелуем. Её дрожащие ладони впились в напряжённые плечи Хацумомо в попытке оттолкнуть, однако сопротивления ослабли в каком-то неясном рефлексе, когда в её рот протолкнулся язык соперницы. Руки Хацумомо жадно исследовали невинное женское тело, неприлично задирая шёлк кимоно. Она представила Саюри распластавшимся холстом, а себя — кистью, обмакнутой в грязные чернила. Каждое прикосновение к её нагой точке пятнали желанное всеми целомудрие. Опуская цепочку быстрых и влажных поцелуев с её лебединой шеи до груди, Хацумомо ощущала необходимое удовлетворение: она заполняла одиночество и возвращала себе чувство превосходства над беспомощной соперницей. Когда её руки резко распахнули кимоно, Саюри сначала сжалась, а затем перестала ёрзать. Она вспомнила пошлые прикосновения Барона, его зачарованный взгляд и умоляющий шёпот: «Я всего лишь взгляну». И юная гейша покорно замерла, позволяя ему созерцать. На мгновение она увидела в нём капризного, но искренне влюблённого ребёнка, не умеющего иначе выражать свои чувства. Без сопротивлений было легче понять намерения человека и признать, что она больше не человек, а произведение искусства, которое люди не научились правильно любить. Лёжа под тяжело дышащей Хацумомо, Саюри позволила себе глубже заглянуть в её глаза, всегда подёрнутые ненавистью. Она внезапно осознала, что это пылкое чувство имело несколько лиц, и среди множества обликов гейша обнаружила слепую страсть. Желание обладать, стереть, воскресить и снова овладеть. Корни чувств Хацумомо были сложными и губительными, и от этого не было панацеи. Гейша должна видеть красоту и искусство в любых вещах, чтобы оставаться верной принятому амплуа и не сойти с ума, и Саюри попыталась разглядеть. Когда она поддалась Барону, он утих и позволил ей уйти, а её обида после нанесённого оскорбления ослабла. Хацумомо провела ногтями по бедру вздрогнувшей Саюри, любуясь её податливостью. Пальцы, застыв в нерешительности, коснулись футано. Юная гейша втянула воздух, не отрывая взор от соперницы; в нём сплелись мольба, любопытство, страх и смущение. Хацумомо словно растерялась, не зная, как действовать, и не понимая, в чём заключается её месть. И не мстит ли она самой себе, позоря себя слабостью перед этой оборванкой, даже отказывающейся в качестве насмешки сопротивляться? Хацумомо раздражённо фыркнула, с отчаянием коснувшись чужой плоти. Саюри жалостливо произнесла её имя, поджав пальцы на ногах. Старшая гейша ощутила на своей коже липкую влагу. Внезапно ей вспомнилось, как Матушка вывела её на улицу в ливень после совокупления с Коичи, грубо засунула в её плоть два пальца и вытащила их, разглядывая с отвращением плоды возбуждения. Хацумомо резко отстранилась от Саюри и поднялась на ватных ногах. Сакамото подползла к краю комнаты, торопливо запахнув кимоно. Её дрожащие руки были запачканы пудрой. — Я ненавижу тебя, — тихо и растерянно обронила Хацумомо. — Нет… — так же тихо и хмельно сказала юная гейша. Хацумомо заиндевела, не понимая, как у этой девчонки повернулся язык произнести подобную ересь. Она рассмеялась в истерике, затем поторопилась выйти из её душной комнаты, в которой остались отвратительные ей следы их сближения; в которой девчонка смотрела на неё своими большими гипнотическими глазами, наивно хлопая ресницами так, будто между ними ничего не произошло. Саюри училась заново дышать. Ей никогда не забыть запечатанную боль в глазах той девушки, чья истинная красота была искажена непринятыми чувствами. Её плоть горела вместе с губами, хранившими привкус отчаяния и вожделения. Хацумомо училась заново слышать себя. Она поднесла к губам пальцы, запятнанные Саюри, и коснулась их кончиком языка. Поморщилась от неясных чувств, разрывающих голову. Затем истерично швырнула косметику в своей комнате и сбежала из дома, пытаясь выкорчевать образ соперницы. Она напоследок оглянулась, увидев в окне наблюдающую Саюри. Их взгляды встретились в немом диалоге. Хацумомо сказала, что больше не вернётся, потому что потеряла себя. Саюри безмолвно наблюдала за исчезающим силуэтом. Вместо облегчения она ощутила тяжесть на груди и одну нежелательную мысль: ей хотелось, чтобы Хацумомо вернулась, забрав горькую недосказанность между ними.