Я, ты и знак «∞»

      Пока Шейн пил свой утренний протеиновый коктейль, закинув правую ногу на левое колено, Илья тихо приблизился и начал целовать веснушки на его оголённых плечах.       — Доброе утро, — прошептал Шейн по-русски, и акцент в его произношении был почти неуловим.       — Вау… — выдохнул Илья тем же тихим, интимным шёпотом. — Кто бы мог подумать, что твой русский будет так заводить. Может, я зря столько лет тянул с обучением?       Шейн ответил беззвучным смехом, вплетая пальцы свободной руки в густые волосы на затылке Ильи, и потянулся навстречу утреннему поцелую. Это стало его любимым ритуалом: принимать эти обожающие прикосновения, чувствовать тепло мускулистого тела жениха, вдыхать знакомый, успокаивающий запах его геля для душа. В периоды долгой разлуки Шейн нарочно задерживался в раздевалке, заходил последним в душевую, откручивал крышку флакона и, словно зависимый, глубоко вдыхал этот аромат, пытаясь удержать его в себе как можно дольше. Шейн очень надеялся, что Илья никогда об этом не узнает — иначе он не был уверен, что Розанов ещё хоть раз выпустит его из своего дома в Оттаве.       С громким, нарочито пошлым чмоком оторвавшись от раскрасневшихся губ Шейна, Илья спросил:       — Две недели, да?       — Да… — магия утра рассеялась мгновенно. — Но, может, в этот раз будет немного легче? — Шейн провёл пальцем по кольцу на груди Ильи, рядом с холодным металлом распятия.       Илья улыбнулся, и Шейн, как часто бывало, снова ощутил лёгкое головокружение от этой перемены. Боже, как он был многогранен. Когда-то, сталкиваясь на льду как соперники, Розанов казался ему холодной, высокомерной статуей, равнодушной ко всему за пределами своей зоны интересов — к свисту болельщиков Монреаля или гневу фанатов Бостона.       Но сейчас Илья улыбался по-настоящему, как ребёнок — широко, беззащитно, с чистым обожанием в глазах. Такие глаза бывают у детей, когда родители угадывают с самым желанным подарком.       Илья был ребёнком в теле взрослого мужчины. И Шейн, кажется, только сейчас осознал это окончательно.       — Что насчет твоего друга? — Шейн притворно задумался, потягивая коктейль. — Михаил?       Илья плюхнулся на барный стул рядом, положив обе руки на колени Шейна, когда тот развернулся к нему всем телом. Ладонями Розанов чувствовал, как его, Господи, жених слегка подрагивал.       — Не делай вид, что не просматривал его Инстаграм накануне вдоль и поперёк. Ты, блядь, даже залез в мой телефон и просмотрел нашу переписку, пока я был в душе!       — Нет! — воскликнул громко Шейн, однако, чувствуя, как горят кончики ушей.       — Думал, не узнаю? — кривая, знакомая до боли улыбка тронула губы Розанова. Та самая, от которой у Шейна всегда ёкало сердце.       — Блядь… Как?       — Случайно увидел, — отмахнулся Илья. — Почему ты не доверяешь мне?       — Я доверяю… — пробубнил Шейн, опустив голову. Розанов поддел его подбородок двумя пальцами, принуждая к зрительному контакту. Он всегда так делал, чтобы Шейн перестал отводить взгляд. — Просто… Черт, почему он должен жить именно у тебя дома? Почему так долго? Две недели, а я… буду очень далеко и довольствоваться лишь Фэйстаймом.       — Я сам ему предложил. — Илья погладил Холландера по щеке и подрагивающим ресницам, когда тот прикрыл глаза. — Шейн, его сестра покончила с собой. Я не могу оставить его одного с этим горем. Я рад, что он сам написал мне после стольких лет и решил прилететь в Канаду. Я хочу быть рядом и поддержать его.       — Я понимаю, — тихо произнёс Шейн. — Головой понимаю всё, что ты говоришь. Но вот здесь… — он приложил ладонь Ильи к своей обнажённой груди, к сердцу, которое никак не хотело успокаиваться, — здесь я бессилен.       Со сдавленным стоном Илья притянул его к себе, запечатав губы Шейна страстным, почти отчаянным поцелуем. Его руки скользили вниз по крепким плечам, спине, словно Илья хотел впитать Холландера всем своим телом, чтобы тот растворился в нем до атомов, перемешался с его собственными атомами и навсегда остался рядом.       Вероятнее всего, это была нездоровая хуйня, которую ему предстояло обсудить с Галиной.       — Я буду скучать, — прошептал Илья по-русски, целуя Шейна в переносицу, затем рассыпая быстрые, лёгкие поцелуи по его любимым веснушкам.       — Я тоже, — просто ответил Шейн, закрыв глаза и погружаясь в это тепло, которое ему предстояло помнить следующие четырнадцать долгих дней.

***

      Миша прилетел на следующий день. На пороге дома Розанова он появился ближе к полуночи — усталый, подавленный. Илья, отбросив все сомнения, сразу же крепко обнял друга, чувствуя дрожь его спины.       — Миш… — прошептал Илья, еще крепче сжимая того в своих объятиях. — Давай зайдем в дом.       — Блядь, прости, — прогнусавил парень. Его глаза, наполненные слезами, были красными и опухшими. — Я так рад тебя видеть. Жаль, что при таких вот… обстоятельствах.       — Мне тоже жаль, дружище. Прими мои искренние соболезнования. Настя и мне была как родная.       При упоминании сестры Миша окончательно расклеился. Он бросил чемоданы, закрыл лицо руками и разревелся по-настоящему, никого не стыдясь.       Успокоился он только через час, когда Илья уговорил его выпить три стопки водки, которую заранее приготовил, как и небольшие закуски из супермаркета поблизости.       Они долго разговаривали, вспоминая прошлое. Как росли в одном дворе, как смотрели хоккейные матчи дома у Ильи, мечтая о большем — о славе, богатстве, возможности свалить из этой страны. Миша пошел другой дорогой: с красной медалью окончил школу, поступил в МГУ на айтишника, а после устроился в крупную международную IT-компанию, работая удаленно.       С Ильей он поначалу поддерживал контакт через Скайп. Даже несколько раз прилетал в Америку на его матчи вместе с сестрой, когда Илья уже был задрафтован Бостоном. Но со временем общение сошло на нет, ограничиваясь лишь взаимными лайками в Инстаграме, и Миша до сих пор не мог понять, почему так произошло.       Илья же понимал всё. Тогда все его мысли были заняты Шейном Холландером, и ему было совестно врать Мише, когда тот снова спрашивал, не нашёл ли он себе вторую половинку. Нашёл. А то, что она — именно та половинка Ильи, он понял не сразу.       Розанов не сомневался, что Миша примет его бисексуальность. Когда несколько лет назад летом он прилетал в Москву, они устраивали тусовки во всех столичных клубах. Иногда Миша застигал его за поцелуями одновременно с девушкой и с парнем, но предпочитал тактично молчать и никогда не поднимал эту тему. Никогда не обсуждал это с кем-либо, и за это Илья действительно его уважал.       За эти две недели, пока Миша будет гостить у него, Розанов решил всё-таки признаться. Рассказывать ли о Шейне — он пока не решил: сначала хотел обсудить всё с Холландером, возможно, даже познакомить их, чтобы Шейн, как и он сам, проникся искренней симпатией к Мише.       Но прямо сейчас однозначно не стоило поднимать этот разговор. Не тогда, когда его друг пытался смириться с потерей любимой сестры.       — Хочешь поговорить о ней? — осторожно поинтересовался Илья, сжав ладонью его колено.       — Да, наверное… — Миша замялся. — Просто не знаю, что сказать. Я был в таком шоке… Последние недели она была такой весёлой, смеялась, улыбалась. Даже пригласила меня погулять по ВДНХ, и я позволил себе надеяться, что ей, возможно, стало лучше… — Слёзы вновь потекли по его щекам. — Не знаю, Илюх… Мне так больно. Так страшно. Она приходит ко мне во снах и просит перестать плакать, потому что она там уже захлебывается в моих слезах. Говорит, что ей наконец хорошо и спокойно.       Илья сам едва не разрыдался. Вспомнил, как совсем недавно и его мать приходила к нему во снах. Как он хотел, чтобы она познакомилась с Шейном. Он слишком хорошо понимал Мишу в этот момент, но едва находил слова утешения. Миша же чувствовал поддержку даже в молчаливом присутствии друга.       Накануне он поссорился с родителями, решив не дожидаться сорока дней и уехать в другую страну к Илье Розанову, о котором отец отзывался не лучшим образом после того, как тот подписал контракт с Оттавой. Миша больше не хотел оставаться в Москве, больше не хотел находиться в этой стране. Он не мог проходить по улицам, где гулял с сестрой. Не мог заходить в их кофейню и видеть стенд с её любимым «тыквенно-пряным латте». Не мог ловить соболезнующие взгляды друзей, коллег, родственников.       Тяжело терять своего близнеца.       Телефон Ильи неожиданно завибрировал входящим звонком. Тот кратко на него глянул и перевернул экраном вниз.       — Поговори, если это важно. Все в порядке, — Миша шмыгнул носом. — Прости, но я заметил, что тебе звонит Шейн. Холландер? — слегка удивленно переспросил он.       — Да, это… — Илья занервничал. — Это по поводу нашего фонда. Мы с ним основали…       — А, Фонд Ирины? Я читал. Чувак, это очень круто. Я тоже хотел бы внести пожертвование…       Миша мельком взглянул на настенные часы и удивился, что Холландер звонит так поздно. Почти два часа ночи. Возможно, он находился в другом часовом поясе, но всё равно — звонить ради фонда в такой час? Миша решил пока не поднимать эту тему.       — Я пойду спать, ладно? Голова просто раскалывается.       — Да, конечно! — Илья слишком энергично вскочил. — Я покажу тебе твою комнату.       Он успел незаметно отправить смс Шейну, а затем помог Мише затащить его чемоданы на второй этаж.

***

      «Монреаль Метрос» одержали блестящую победу над «Нью-Йорк Адмиралс», но для Шейна Холландера радость триумфа померкла без возможности разделить ее с тем, кто был для него дороже всех. Он отказался от похода в бар с командой, сославшись на адскую головную боль, тогда как в действительности его единственным желанием было поскорее уединиться и связаться по видеочату с Ильей. За эти неполные двое суток разлуки он успел просто до безумия соскучиться. Шейн знал, что сегодня команда Розанова на своей арене принимала куда более сильную команду из Каролины, и хотел как можно скорее узнать результаты. Удалось ли на этот раз «Кентаврам» одержать победу? И — что заставляло Шейна внутренне краснеть от собственной ревности — присутствовал ли на той игре Михаил Богданов?       Илья не отвечал ни на смс, ни на звонки. Шейн чувствовал, что начинал слегка нервничать по этому поводу. Они договорились созвониться в это время, и еще никогда Розанов не нарушал их уговоров. Что же изменилось сейчас? Желая излить душу хоть кому-нибудь, раз уж жених, похоже, не горел желанием общаться, Шейн набрал номер Юны.       — Поздравляю, сынок! — вместо приветствия воскликнула Юна Холландер. — Мы с папой смотрели матч, ты просто умничка!       — Спасибо, мам… — Шейн, кажется, никогда не устанет от этой поддержки. Особенно теперь, когда на примере Ильи он понимал всю ценность семьи, которая рядом в трудную минуту.       — Ты уже звонил Илье? Мы с папой хотели заехать к нему завтра вечером. Он накануне упрашивал опять приготовить ему курицу с пармезаном.       — О, да… Я ему звонил, но он не берёт трубку… — ответил Шейн, и в его голосе прокралась обида. — А когда ты договаривалась с ним по поводу курицы?       — Сегодня, перед матчем. Кстати, они победили, представляешь? — голос матери звенел безудержной радостью. — Я так рада за него. Он этого заслуживает.       — Здорово! — Шейн попытался улыбнуться. — Хотел бы я тоже поздравить его с победой… — проворчал он, надеясь, что мама не услышала.       Но Юна Холландер, естественное, все поняла.       — Детка, не стоит так переживать. Наверняка они вместе с командой отправились в бар или типа того. Это же их первая победа за столько времени! Ты должен быть поддерживающим бойфрендом, Шейн Холландер!       Щеки Шейна окрасил румянец.       — Женихом… — пробормотал он. — Поддерживающим женихом я собираюсь быть.       В трубке на несколько долгих секунд воцарилась тишина, прерываемая лишь легким дыханием, а затем Шейн услышал сдавленное всхлипывание.       — Мам?       — Боже, Шейн… — голос Юны дрогнул от переполнявших ее чувств. — Я так безумно рада за вас. Я так горжусь вами.       Она счастливо рассмеялась сквозь слезы.       — Я должна немедленно рассказать об этом папе! Когда же это случилось?       — Недавно. Я… это я сделал предложение и подарил ему кольцо. Он теперь носит его на цепочке вместе со своим распятием. — Шейн, рассказывая все это, вновь прокручивал в памяти взгляд Ильи и его трясущуюся от подступающих слез улыбку. Бывают в жизни мгновения, которые врезаются в сердце навсегда. Этот момент Шейн поклялся пронести через всю жизнь.       Они поговорили еще некоторое время, обсуждая помолвку и хоккей. Шейн не стал упоминать Михаила, малодушно боясь испортить этот замечательный момент. Наверняка, родители сами успеют познакомиться с другом Ильи, раз собираются наведаться к тому в гости, пока Шейн в отъезде. Даже перед самим собой Шейну было стыдно за мимолетную мысль использовать мать в качестве соглядатая за женихом. Но он не понимал, как справиться с этой нарастающей, как прилив, тревогой. Откуда она бралась?       Он любил Илью. Обожал его. Илья тоже души в нем не чаял. Они, черт возьми, собирались пожениться этим летом! Только на той неделе перед сном они строили планы, какими будут их дети. У него не должно быть никаких сомнений. И все же… он панически боялся все это потерять. Пожалуй, сейчас даже сильнее, чем свою карьеру в НХЛ. Он боялся потерять их любовь, их общие мечты, их будущее. Шейн не представлял, что станет с ним, если они расстанутся. В памяти всплыла та ночь, когда он, рыдая, метался по квартире после звонка от Ильи, едва не разбившегося в авиакатастрофе. Потерять Илью сейчас для Шейна означало бы оторвать от живого сердца ровно половину.       После разговора с Юной Шейн вновь попытался дозвониться Илье, но телефон жениха был вне зоны доступа. Проклиная всё на свете, Шейн машинально открыл Инстаграм, листая обновления, которые Розанов успел выложить за вечер: общая фотография команды, снимок с фанатами у стадиона в его именном джерси. Дальше — вереница видео, где самый юный игрок команды, Лука Хаас, безудержно отплясывал на танцполе. Стало ясно: «Кентавры» отправились не в бар, а в ночной клуб.       Но следующая история заставила кровь Шейна похолодеть. По спине пробежала стая мурашек. На экране его жених, с задорной улыбкой подмигнувший в камеру, обнимал изрядно пьяного Михаила Богданова. Тот уткнулся лицом в плечо Ильи, словно ища в нем опоры или утешения.       — Блядь! — воскликнул Шейн и со всей силы швырнул телефон в стену. Тот, отскочив, упал на ковролин с глухим стуком.       История была опубликована час назад. За это время Шейн как минимум трижды пытался дозвониться до Розанова.       И теперь тревога, холодная и липкая, окончательно вышла из-под контроля. Она вздымалась внутри чёрной, беспощадной волной, набирая разрушительную силу. Внутренний барометр зашкаливал, отмечая девятибалльный шторм, готовый смести всё на своём пути.

***

      Илья проснулся от жутчайшего похмелья. К своему ужасу, обнаружил он себя вовсе не в собственной спальне, а на кожаном диване в гостиной у Луки Хааса. События минувшей ночи метались в памяти обрывочными вспышками. Кажется, отмечать начали в баре, а затем чей-то пьяный возглас предложил двинуться в клуб. Розанов уже собирался отказаться — он уговорил Мишу пойти с ними, — но тот и сам был уже вдрызг пьян и жаждал любого кипиша.       Напряжение слегка отпустило Илью лишь час спустя, когда он наблюдал, как Миша, прислонившись к стене, заливисто хохотал над неуклюжими, но отчаянными па Луки на танцполе. В конце концов, каждый справляется с горем по-своему. Именно для этого он и взял Богданова с собой — помочь тому пережить утрату, стать якорем в этом шторме.       Илья нащупал телефон в нагрудном кармане черной рубашки, расстегнутой до пупка. Чудо, что телефон Розанов не потерял.       Телефон показывал два процента заряда. С леденящим душу ужасом Илья обнаружил шесть пропущенных звонков от Шейна и около дюжины непрочитанных сообщений.       — Зарядку, блядь! — хрипло крикнул он, едва разжимая пересохшие губы. — Срочно!       Черт возьми, он настолько сильно сосредоточился на состоянии Миши, что совсем забыл позвонить Шейну. Он. Забыл. Позвонить.       Илья чувствовал себя отвратительно — и физически, и морально. Он с мучительной ясностью представлял, как долго Шейн будет теперь тыкать ему в лицо этим промахом. Они никогда не пропускали созвоны. Особенно удручало то, что увидятся они еще не скоро, и за это время Шейн, по своему обыкновению, успеет окончательно загнаться. А рядом не будет Ильи, чтобы вытрясти из него всё это чёртово дерьмо, вытрахать до самой сути, до чистого сознания.       Испуганный Лука плюхнулся рядом на диван, поставив на столик стакан воды и сунув капитану зарядное устройство. Илья, благодарно кивнув, потянулся к розетке.       — Что вчера было? — будто в прострации бубнил Лука.       — Наша победа случилась, — самодовольно, сквозь головную боль, протянул Илья. — Молодец, мелкий.       Лука застенчиво улыбнулся.       — Я так напился… Еще почему-то очень болят пятки.       Илья рассмеялся.       — Конечно болят, ты вчера отплясывал, как одержимый! Я даже, вроде, что-то в истории… — Илья замер.       — Илья?       Но тот уже не слушал. Лихорадочно запустил Инстаграм, пролистал опубликованные истории. Ужас, густой и тягучий, накрыл его с головой. Он выложил их не не для «близких друзей». И, конечно же, Шейн, мать его, Холландер, месяцами игнорировавший существование как своего аккаунта (за которым следили SMM-щики), так и аккаунта Ильи, — посмотрел истории. Все. Даже ту, где он, с дурацкой улыбкой подмигивая в камеру, обнимал Мишу, который уткнулся ему в плечо.       Черт, Илья и не догадывался, насколько все было хуево.       Розанов не стал пытаться дозвониться до Шейна немедленно, и на то были две веские причины. Во-первых, сейчас Холландер был либо на групповой тренировке, либо на съёмках для Найк — контракт, о котором Юна с такой гордостью сообщала Илье незадолго до всего этого, должен был воплощаться в жизнь. А во-вторых… Шейн, несомненно, был ужасно обижен. Нет, вероятнее, просто в бешенстве. Чёрт, от одной мысли об этом Илья сам слегка завёлся, живо представив, как тот вымещает ярость на льду, агрессивно орудуя клюшкой и сея панику среди команды, или с каким ожесточением месит грушу на съёмочной площадке рекламного ролика.       Миша пришёл в себя часом позже разбитым и помятым, но, к немалому облегчению Ильи, глаза его уже не напоминали два потухших фонарика. Они, скорее, с недоумением следили за суетливыми движениями Луки.       — Я не понимаю его английский, — сказал по-русски Миша. — Что он лопочет?       — Отвали, у него хороший английский. Сексуальный немецкий акцент. — Миша отмахнулся, а Илья лишь улыбнулся озадаченному Луке.       — Вообще-то, неприлично говорить на другом языке в присутствии того, кто вас не понимает, — с напускной серьезностью заметил Лука. — А вдруг вы меня обсуждаете?       — С чего бы нам? — парировал Миша. Чёрт, его русский акцент звучал ещё ужаснее, чем у Ильи в первые годы карьеры.       — Я не понимаю его английский, — обратился Лука к Илье и тот очень громко и неприлично засмеялся.

***

      Шейн ждал звонка. Вернее, он до трясучки боялся, что звонка так и не последует, и ничего не мог поделать с этим иррациональным, всепоглощающим страхом. Близилось время обеда, а от Розанова так и не было вестей. Шейн уже ловил себя на мысли снова набрать маму, чтобы поторопить её с визитом — пусть заглянут, проверят, как он там… С кем он там? Но он с трудом подавил в себе этот унизительный порыв.       Конечно, был другой вариант. Он мог прямо сейчас сорваться в Оттаву и уже через несколько часов оказаться на пороге дома Розанова. Но здравый смысл, еще не до конца затопленный ревностью, шептал, что это плохая идея. Михаил Богданов не знает об их с Ильей отношениях, длящихся уже много лет. Он, хочется верить Шейну, не знает и о бисексуальности своего давнего друга — иначе, вероятно, побоялся бы приезжать? Русские в голове у Шейна рисовались именно такими: непримиримыми, консервативными и опасными гомофобами.       Черт, Розанов, ну почему же ты не звонишь?       Шейн мерил шагами собственную спальню, ероша влажные после душа волосы. Те отросли еще больше, едва касаясь плеч. Шейн помнил, как в последний раз, поставив его раком, Илья неистово трахал его, сжимая эти пряди в кулаке и оттягивая голову назад. От нахлынувшего воспоминания тело отозвалось мгновенным, предательским возбуждением. Шейн с тихим стоном плюхнулся на кровать плашмя, в позе морской звезды, и закрыл глаза.       Он был близок к тому, чтобы сорваться. Бросить все, наплевать на всех этих старых друзей и прямо сейчас дать по газам в сторону Оттавы. Ему нужно было обнять Илью, вжаться в него, вдохнуть его запах смеси пота, мыла и чего-то неуловимо родного, забыться в его теплом, спокойном взгляде. Он нуждался в дозе Ильи Розанова, как в воздухе, и сходил с ума от ломки.       Телефон вдруг завибрировал на тумбочке. Шейн вздрогнул так, что чуть не скатился на пол.       Илья звонил по Фейстайму.       Наскоро поправив волосы, Шейн чертыхнулся. Он был без футболки, с мокрым полотенцем на плечах.       Выдохнув, он принял вызов и постарался состроить незаинтересованное лицо. Такое, словно он не сходил с ума в ожидании звонка от Ильи.       — Привет, дорогой. — голос Ильи был хрипловат от похмелья, а последнее слово он произнес на русском. Запрещенный прием.       — Привет, — отрезал Шейн сухо, без интонации.       — Ты злишься, — констатировал Илья, кивнув, будто видя его насквозь. — Я понимаю.       — Неужели?       — Прости, что вчера пропустил созвон. Мы победили и…       — И ты был очень занят, утешая своего друга. Можешь не объяснять, Розанов.       — Шейн, не надо. — тон Ильи изменился, в нём появилась сталь. — Ты все не так понял.       — Я ничего не понял, Розанов. Он прилетел к тебе, чтобы вы вместе ходили по блядским клубам и напивались там?       — Он прилетел, чтобы отвлечься, Шейн. — Всё ещё терпеливо, но уже сквозь зубы, объяснял Илья. Внутри него разгорался ответный огонь. Неужели именно этого человека он так безрассудно любил? Эту высокомерную, ревнивую скотину? — Ты никогда не терял близких, к счастью, и пока не знаешь, как бы ты сам справлялся с горем. Миша переборщил с алкоголем, но вечеринка помогла ему отвлечься от мыслей о сестре, и он впервые за долгое время искренне улыбался. Я рад за друга, а ты? Рад за то, что наша команда наконец победила?       Шейн стушевался. Всё напускное негодование словно сдулось с его лица, оставив лишь усталое смятение. Он медленно заморгал.       — Прости… Да, я очень рад за вас, честно. Но, Илья, ты даже не представляешь, как мне вчера было плохо. Я пытался дозвониться до тебя, писал сообщения, а потом увидел эти истории и… — речь его стала сбивчивой и торопливой.       — Тш-ш-ш, — успокоил его Илья. — Вдох и выдох, Холландер. И ты меня прости. Мне было очень стыдно сегодня утром. Так хотелось увидеть тебя и расцеловать эти милые щечки.       Шейн застенчиво фыркнул.       — Иди ты, Розанов! У меня нет щёчек, а у тебя — есть, потому что жрешь всякую дрянь!       — Ох, как же там мой бедный Шейн Холландер без своего любимого блюда с высоким содержанием белка?       Секунду на лице Шейна сохранялось недоумение, а затем он вспыхнул, разразившись гневной тирадой:       — Иди на хуй, Розанов!       Илья рассмеялся беззвучно, отчего его плечи мелко задрожали. Он поднёс камеру совсем близко к губам, так что на экране для Шейна остались только они — чуть потрескавшиеся и улыбающиеся.       — Люблю тебя больше всех на свете, дорогой. Жду не дождусь, когда мы увидимся.       — И я.       — И ты что? — поддразнил Илья, и бровь его игриво поползла вверх.       — Люблю тебя, козлина.       Шейн всегда был слаб перед ним.

***

            У Ильи оставалось буквально несколько дней, чтобы показать Мише Оттаву, прежде чем его команде предстояло улететь в Америку на следующий выездной матч. Он знал, что в эти же даты Шейн будет в Нью-Йорке, и в глубине души теплилась небольшая надежда — а что, если им удастся пересечься хотя бы на несколько часов? Улучить момент в суматохе графиков, украсть у мира крохотный кусочек общего времени. С другой стороны, Розанов понимал, что бросить Мишу одного в чужом городе, в таком состоянии, было немыслимо. Внутренние весы Ильи раскачивались, чаши перевешивали то одну, то другую сторону, наполненные противоречивым грузом.       Он изнывал от тоски по Шейну. И не мог предать доверие Миши, прилетевшего за тысячи километров в поисках опоры в лице старого друга.       Илья как раз собрался позвать Мишу, чтобы вместе съездить в супермаркет, когда телефон разорвался звонком от Юны. Чёрт, он совсем забыл, что договорился на вечер с ней и Дэвидом.       — Юна, привет!       — Привет, жених! — выпалила она, и Илья шумно, с облегчением выдохнул. Юна рассмеялась. — Шейн мне всё рассказал, хотя, знаешь, я ждала, что первым позвонишь именно ты!       — Прости, я просто…       — Всё в порядке, милый. Никаких оправданий. Как вчера отметили победу? Мы за вас невероятно рады.       — Спасибо! — Илья почувствовал, как по щекам разливается тепло. — Отметили так бурно, что я едва не поссорился с Шейном из-за того, что не брал трубку.       Юна тут же отмахнулась, уверяя, что Шейн просто не способен долго сердиться на него. Илья задумался. У них и правда было так мало времени наедине, даже после его переезда в Оттаву, поближе к Шейну. Они были обручены, но всё ещё выкраивали эти редкие, драгоценные часы из своих графиков. Разве могли мимолётные ссоры стоить такого дефицита?       — Мы заедем вечером? — спросила Юна.       Илья непривычно тянул с ответом.       Даже если чета Холландеров приедет, кем он представит их Мише? «Знакомься, это родители моего бывшего заклятого врага, а ныне — близкого друга. Они, кстати, постоянно у меня гостят, но ты не обращай внимания». Звучало нелепо даже в мыслях.       — Юна, прости, я уже договорился сегодня сходить в зал с нашим новеньким, который вчера забил блестящий гол. Малыш давно фанатеет по мне, и я хотел бы уделить ему немного времени, как хороший капитан.       В трубке повисла понимающая пауза.       — Илья, да о чём ты? Всё прекрасно, не извиняйся, — мягко сказала Юна. — Просто, пожалуйста, не забудь позвонить Шейну, чтобы он не переживал понапрасну. Он же у нас…       — Знаю, — перебил Илья с нежной улыбкой в голосе. — Обязательно позвоню. До встречи.       — Пока, дорогой.       Илье было совестно лгать женщине, которая стала ему практически матерью. Но он не мог ручаться, готов ли Шейн к тому, чтобы его родители узнали Мишу, а Миша — узнал истинную природу их отношений. Спросить напрямую Илья не решался, откладывая этот тяжёлый разговор до личной встречи в Америке, где всё можно будет обсудить с глазу на глаз, ощущая тепло друг друга, а не холод экрана телефона.       Миша, невольно подслушавший разговор из-за угла, решил выдать своё присутствие. Он неловко махнул рукой вздрогнувшему Илье, пытаясь подобрать слова. Он понял чуть больше половины сказанного, но был достаточно умен, чтобы сложить два и два.       — Ты не хочешь рассказать мне что-то? — спросил он мягко. — Если нет, всё в порядке, ты мне ничего не должен. Мы много лет не виделись и, наверное, стали друг другу почти чужими. Но если тебе нужно выговориться — я здесь. Я выслушаю.       Илья задумался. На русском языке о своей бисексуальности и об отношениях с Шейном он говорил только с Галиной. Но сейчас ему отчаянно хотелось именно дружеского участия — высказаться на родном языке, не подбирая тщательно слова, а выплеснуть всё, что копилось годами. Ему хотелось поделиться с приятелем подробностями их жизни, посплетничать, чёрт возьми, как это делают обычные пары. Ему нужен был этот простой, человеческий разговор с тем, кто знал его с малых лет. Но сначала нужно было понять, готов ли к этому Шейн.       С другой стороны, Шейн же в своё время рассказал всё своему другу Хейдену, когда тот сам обо всём догадался. Что мешало Илье сказать сейчас, что Миша тоже догадался сам?       Шейн, скорее всего, устроит истерику. Вот что. Он совсем не знал Мишу и не мог быть уверен, что тот не станет трепаться налево и направо, не продаст сенсацию бульварным изданиям. Не расскажет об этом в России, навсегда закрыв для Ильи дорогу на родину.       Но сам Илья в Мише не сомневался. Поэтому он тихо, почти беззвучно, выдохнул:       — Давно догадался?       — Удивился, когда он позвонил так поздно в ту ночь, когда я приехал, — так же тихо ответил Миша. — Почему скрывал? Неужели думал, что я стану тебя осуждать или тут же смоюсь обратно в Россию?       — Нет, конечно! Прости, Миш, это не только мой секрет. Шейн… он, честно говоря, очень переживает по поводу твоего приезда. Ревнует можно сказать.       Брови Миши поползли вверх.       — Ко мне?       Илья улыбнулся и кивнул.       — Тебе стоит с ним познакомиться, чтобы перестать удивляться. Шейн Холландер — удивительный человек. И… я его очень люблю. — Илья вытащил из-под футболки цепочку. Распятие мягко стукнулось о кольцо, подаренное Шейном. — Как и он меня. Мы вместе.       — Уф, давно?       — Годы.       — Годы?! — Миша ахнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на лёгкую обиду. — Ты поэтому перестал общаться со мной и перестал летать в Россию? Из-за него?       — Отчасти, — Илья пока не решался вдаваться в подробности. В голове всё ещё не укладывалось, что он только что рассказал Богданову о них с Шейном без его ведома.       — Друг, я, конечно, в шоке… — Миша провёл рукой по волосам. — Я просто помню, как смотрел с отцом матчи «Бостона» против «Монреаля», и… у меня в голове не укладывается, что вы уже тогда… или ещё нет?       Илья задумался на секунду.       — Скорее да, чем нет.       — Настолько всё было сложно?       — Было очень сложно, — признался Илья, и в уголках его губ дрогнула мягкая, усталая улыбка. — До недавнего времени. Сейчас… немного проще.       Он не стал упоминать, что они с Шейном собираются пожениться этим летом. Даже для него самого это всё ещё казалось хрупким, почти нереальным счастьем, которое он отчаянно боялся спугнуть.       Все же пока избегая деталей, но Илья все рассказал Мише. Как они с Шейном познакомились, как долгое время не могли признаться друг другу во взаимности, как сам Илья боялся этой всепоглощающей привязанности по отношению к назойливому канадцу.       Миша лишь молча кивал, положив руку на его колено и сжимая то в особенно острые моменты, оказывая поддержку. К собственному стыду, он поймал себя на мысли о том, что настолько бурная личная жизнь его старого друга позволила ему ненадолго забыть о собственных проблемах и отвлечься на что-то другое. Быть может, он все-таки не зря прилетел в Канаду. Илья Розанов переключил его внимание, помог перестать при любом случае вспоминать сестру.       Время, как известно, лечит. И пройдут годы, прежде чем рана на сердце Миши зарубцуется, а он перестанет просыпаться в холодном поту.