Confusion cardiaque

Дни с ненавистной секунды, когда Курапика подписал договор с теми, кого презирал больше всего на свете шли слишком невыносимо долго-тягуче и ошеломляюще скоротечно одновременно. С членами «Паука» последний из Курута встречался крайне редко, а если встрече обязательно нужно было состояться, то пользователь цепей, как правило, даже не бросал в их сторону и мимолетного взгляда. Цель контракта была предельно ясна и прозрачна: Куроро и остальные пауки помогают отыскать Курапике все утерянные глаза его соплеменников, а Курапика взамен заступает на место Пакуноды, убитой «Судом Цепей». Собирался ли Курута оставаться в паучьем гнезде всерьез? Бесспорно нет. Пусть если это даже обернется ему жестокой смертью, но он никогда не позволит вечной покорности паукам случиться. В этом союзе Курапику удручало все. Куроро держал его чуть дальше расстояния вытянутой руки, заставляя присутствовать везде, где ступала нога самого Люцифера. Его взгляд ощущался всегда. Даже тогда, когда им удавалось на миг оказаться вдали от друг друга. Он проявлялся везде, на одежде, на коже, на волосах, на каждой частице его тела, утягивая Курапику в мерзкую липкую паутину. Минуло полгода нахождения Курапики в рядах «Паука», а за временем, плетущимся чрезмерно быстро, было уже найдено шесть пар алых глаз, находящихся в специально отведенном месте, упрятанном Куроро от прочих взглядов. Полгода в паучьем гнезде выжгли в Курапике всё, кроме ледяной, словно острие кинжала, цели. Шесть пар алых глаз, добытых в этом отвратительном симбиозе, были скрыты от него в тайнике, словно немые укоры. Это эмоционально изнуряло, давило и царапало глубоко внутри, как и взгляд Куроро — тяжёлый, как свинцовая туча, — не оставлял его ни на секунду, пропитывая каждый вздох запахом удушающего осознания тягости собственного положения. В ночь с сегодня на завтра должен будет состояться бал-маскарад, организованный весьма состоятельной молодой коллекционершей, где исходя из перешептываний лиц весьма заинтересованых будут выставлены, как совершенную из «картин» целых три пары алых глаз. Бал-маскарад в особняке коллекционерши висел в воздухе липким и удушающим ожиданием. Три пары глаз. Уже сегодня. Курапика стоял перед зеркалом в костюме, выбранном Куроро: тёмно-бордовый бархат, серебряные застёжки, маска, скрывающая верхнюю часть лица, но оставляющая на виду стиснутые пухлые губы. Курапике не нужно было разворачиваться, чтобы ощутить чужое присутствие. Глаза скользнули к зеркалу и поймали отражение высокого силуэта, заполнившего дверной проем. Куроро был облачен в классический черный костюм, а его маска представляла собой простой серебряный полулик, делая взгляд еще более пронзительным. — Ты выглядишь… приемлемо, — голос Люцифера прозвучал с порога, беззвучно, как скольжение тени. Курапика отвел свой взгляд от его и коротко выдохнул. — Приемлимо – это высшая похвала, которая может сойти с твоих уст? – голос пользователя цепей прозвучал сухо, без интонаций и толики искреннего интереса, пока его тонкие пальцы, поправляли манжету. Взгляд Куроро был слишком ощутим. Курапика физически чувствовал, как взор паучьего лидера скользил по его волосам, шее, плечам и спине, словно физически ощупывая ткань и кожу, скрытую под ней. — А ты нуждаешься в похвале? Ты выглядишь чудесно, Курапика. Как и подобает твоей сегодняшней роли этим вечером, – мужчина приблизился, сократив дистанцию до неприемлемой. Его дыхание, горячее и ровное, так неправильно коснулось кожи за ухом Курапики, когда тот продолжил, — после того, как я украду эти три пары ты должен будешь выполнить еще одно условие, которое я продиктую, хорошо, Курапика? Вместо ответа Курута отпихнул от себя мужчину, не удостоив его и взглядом. На тишину, застрявшую вокруг Куроро тихо рассмеялся и в этом смехе не было ничего, что могло бы ощущаться, как что-то неприятное. Его рука поднялась, и он, кончиками пальцев, поправил прядь золотистых волос Курапики, задетую воротником. Прикосновение было мимолётным, но обжигающим, как клеймо. — Прошло уже полгода, а ты не теряешь и секундной бдительности. Наш союз уже существует, так почему бы не принять его, как данность и перестать сторониться того, что уже идет бок о бок с тобой, – его пальцы задержались у виска, почти ласково. Курапика замер, каждый мускул напрягся, готовый к удару. Внутри всё кричало, требуя обернуться и вонзить цепи в эту спокойную грудь. Но он не двинулся. Цена была высечена у него в памяти кровью, — хотя пусть будет так. Всему свое время, Курапика. Пора выходить, машина уже ждет внизу. Маска давила на скулы, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, как горела спина под его ладонью. Куроро не убирал руку, ведя его через роскошную анфиладу залов, где «призраки» в шелках и бархате кружились в вальсе. Куроро смотрел куда-то вдаль и улыбался самой очаровательной из своих улыбок, Курапика же наблюдал исподлобья за тем, как Лидер Пауков всматривается в юную даму, оценивая ее своим мерзким приторно-сладким взглядом. От чего-то спина горела еще сильнее, потому что попутно этим переглядываниям, Куроро все еще не убирал руку с его спины, медленно размахивая ей уже около узкой юношеской талии. — Смотри, – губы Куроро едва коснулись его уха, пока тот переходил на мелкий шепот, услышать который был в состоянии лишь его скромный «компаньон», — видишь того мужчину с огромным пузом. Едва самому Богу известно чем именно он это пузо набивал. Курапика едко цокнул языком, кидая мелкий хмурый взгляд в сторону Куроро. — Не из твоих уст подобает подобное слышать. Неизвестно чем пузо набивал сам ты. Что с этим мужчиной? Губы Куроро мгновенно сложились в едва заметную улыбку. — Это отец Госпожи, что устроила это чудное мероприятие и по данным, что дал мне Шалнарк у него тоже должы быть ключи от сейфа. А еще. Он очень любит хрупкие вещицы. — Я не вор. — А тебе и не нужно им быть. Сердце Курапики упало, мгновенно прекратившись в осколок льда. Он понял что именно он должен был сделать. Приманка – Куроро отполировал его именно для этого. Когда Куроро скрылся в толпе, явно направляясь в сторону той яркой девушки, Курапика сделал шаг, и бархат его рукава, аккуратно и ненавязчиво скользнул по мраморной колонне. Он поймал взгляд отца коллекционерши и прочувствовал в нем схожий голод, что горел в глазах Куроро. Разве что более примитивный. Взгляды тут же пересеклись, гадко сплетаясь воедино. Курапика подошел ближе. Так, чтобы можно было завести разговор, не повышая голоса. — Разрешите поинтересоваться, – Курапика не узнает собственный голос, который звучит неприятно чужим, до боли в зубах сладостно-медовым и учтивым, — говорят у Вашей дочери чудная коллекция. В глазах старика заиграл неподдельный интерес, его уста скривились в мерзкой полуулыбке. — А чего Вы не узнаете у моей дочери напрямую? Курапика аккуратно обхватил длинными пальцами бокал с шампанским с подноса, вынесенного мимо проходящим официантом и сделал невесомый глоток. Не для опьянения или вкуса, лишь играючи, наблюдая за чужой реакцией и отрезал. — По правде говоря Вы показались мне более опытным. Возраст придает стати и компетенции. Мужчина улыбнулся, взгляд скользнул по его шее, открытой вырезом рубашки. Пальцы Курапики сжались в кулаки, но улыбка не дрогнула. Где-то в тени арок он чувствовал тяжелый, одобрительный взгляд Куроро, наблюдающего, как Курута делает верные шаги исключительно по их плану. Бокал в руке мужчины дрогнул, когда его толстые пальцы схватили Курапику за тонкое запястье, притягивая ближе. Резкий запах дорогого парфюма и пота, переплетенный воедино грубо ударил в ноздри, заставив Курапику чуть поморщиться. — Опыт, милый мальчик, познается в деталях, — прошептал он, пока вторая его крупная ладонь, опустилась на мягкий бархат в области поясницы Курапики, прижимая его к своему отвратительному животу, — Позволь мне показать тебе одну такую деталь в приватной обстановке. Всё внутри Курапики вопило, цепляясь когтями за остатки гордости. Он искал в толпе силуэт Куроро, но видел лишь его спину — Люцифер увлеченно разговаривал с дочерью этой свиньи, пока его смех лениво долетал сквозь гул голосов. — Ключи от сейфа… они при Вас? — выдавил Курапика, заставляя губы растянуться в подобии томной улыбки, пока жирные пальцы ползли под его пиджак. — Всё при мне, — мужчина засмеялся, влажно и гнусно, его дыхание обожгло щеку. — Я обязательно покажу тебе. Дочурка явно не будет против. Он потащил Курапику за собой, к скрытой двери в стене, задрапированной тяжелым гобеленом. Курапика бросил последний взгляд на зал, наконец встретившись глазами с Куроро. Тот лишь слегка поднял свой бокал в его сторону, уголок губ под маской тронула холодная, оценивающая улыбка, пока во взгляде, едва заметном из под серебра маски читался железный контроль. Крутящаяся дверь захлопнулась, отсекая свет и шум бала. В комнате стоял отчетливый запах старости, пыли и затхлой плоти. Мужчина, тяжело дыша, прижал Курапику к стене, усаженной чучелами редких зверей, занесенных в красную книгу. Его руки были повсюду. Взгляд Курапики был полон холода. Больше всего на свете ему хотелось вырвать этой свинье трахею, но он удержал весь свой гнев, направив его с физического в духовное и тихо, наигранно кокетливо выдавил. — Терпение, — хрипло прошептал Курапика, скользнув ладонью по шее мужчины, чувствуя под кожей крепкую пульсацию. — Разве спешка – удел ценителя? Его пальцы нащупали холодную металлическую цепочку на груди старика. Это был ключ. Взгляд Курапики, острый, метнулся к массивному сейфу в углу. Каждый нерв пел от омерзения, но разум был холоден. Он позволил толстым губам прикоснуться к своей шее, его собственные пальцы в это время бесшумно ослабляли узел галстука на мужчине. — Я покажу тебе кое-что невероятное, — прошипел мужчина, оттягиваясь, чтобы стащить с Курапики пиджак. Ткань с шелестом соскользнула на персидский ковер. Именно тогда дверь бесшумно приоткрылась. В щели мелькнула черная, как глубокий графит тень, и в следующее мгновение тяжелое тело мужчины обмякло, рухнув на пол. За ним стоял Куроро, с бесстрастным лицом, опуская ладонь от оголенной шеи старика. — Слишком долго, — констатировал Куроро, его голос был тише шелеста шелка. Он перешагнул через тело, обхватив пальцами запястье Курапики — не так, как это делал мужчина до, а с точной, неумолимой силой. — Зачем ты его убил? Неужели нельзя было обойтись без этого? В голосе Курапики звучали явные нотки раздражения и презрения. — Почему тебя это так трогает? Курапика стиснул зубы. — Потому что это невинный человек. — Ты уверен в том, насколько он невинен? Этот мужик тесно связан с мафией. Всех кого он трахал после он убивал и ты должен был стать следующим в его списке. Во всяком случае – в пределах его фантазий, – Куроро подошел практически вплотную. Курапика сам не осознавал почему к его щекам резко прильнул жар. — Глаза, нужно найти их, они должны быть здесь, — он судорожно выдохнул, не в силах сформулировать оправдание. Воздух комнаты, тяжелый и спертый, вдруг стал острее, заряженным тихим гулом напряжения. Куроро не ответил. Он притянул Курапику чуть ближе к себе, пока его губы почти касались чужого уха. — Они уже у меня, — прошептал он, физически ощутив чужое удивление, — машина уже ждет внизу. Выйдем через окно. Давай руку. Курапика нехотя протянул руку Паучьей Главе, после чего тот сплел их пальцы вместе и заставил их двоих скрыться с места преступления одним мгновением. Курапика постарался вглядеться в водителя, но разобрать силуэт практически не представлялось возможным. Исходя из телосложения, укрытого слоями маскировки это должна была быть Мачи. Двигатель гудел монотонно, стирая за собой яркие огни ночного города. Курапика жался к холодному стеклу, пытаясь отдышаться. Запах чужого тела, пота и дорогого парфюма словно въелся в носовые пазухи, предательски не желая выветриваться, от чего по телу все еще полз град из неприятных мурашек. Зажмурив глаза на несколько секунд Курапика выдохнул, обращаясь после к вынужденному напарнику с явным раздражением. — Почему ты позволил ему прикасаться ко мне так? Это отвратительно. Куроро наконец ослабил пряжку своей маски, позволив ей слететь с его лица. Его взгляд скользнул по расстегнутому воротнику рубашки юноши, по коже его бледной шеи и скулам, словно точно зная где именно должны были остаться следы чужих прикосновений. Рука паука аккуратно скользнула к затылку Курапики, лишь секундно, словно с некоторой нежностью огладив его волосы. Далее последовал характерный щелчок и запонка на изощренной маске раскрылась, позволив той невесомо упасть юноше на колени. Курапика недовольно прищелкнул языком. — Ты был приманкой, а приманка обязывает себя быть убедительной. Тем более, до сегодняшнего дня у тебя не было полноценного выхода на операции. Ты должен был до конца прочувствовать вхождение в образы, чтобы в будущем уметь это делать, когда будет осуществляться кража вещей, которые запрошу я. Голос Куроро звучал мягко, обволакивая в себя слово за словом, хоть в нем и доминировали нотки присущей ему строгости. — В конечном итоге за несколькими прикосновениями было возвращено аж целых три пары глаз. Разве оно не стоило того? Курапика не удостоил Куроро ответом, отворачивая взгляд от него в окно, запотевшее от морозной ночи. Машина остановилась около одноэтажного здания, Куроро кивнул Курапике в сторону выхода и невесомо хлопнул Мачи по плечу на прощание. — Пока мы были на деле Мачи сняла нам номер. Мы здесь переночуем. До утра нас точно не найдут. Тишина навалилась, густой и звонкой метелью. Номер был убогим: односпальная кровать, пыльный ковер и запах сырости. Куроро сразу же проверил ванную и окна, затем бросил на кровать свой пиджак. Курапика стоял посреди комнаты, чувствуя, как на него снова накатывает волна омерзения — к себе, к вечерней ситуации, к холодной эффективности Паучьей Главы, ко всему, что окружало его жизнь последние полгода. — Мне нужно помыться, — пробормотал он и тут же скрылся от чужого взгляда. Вода была едва теплой, но он стоял под ней, пока кожа не покраснела, стараясь очистить с себя все — прикосновения толстых пальцев, влажный шепот, запах чужого тела, собственные ненавистные ему мысли. Курапика тер кожу одноразовой мочалкой до боли, закончив только тогда, когда тягость мыслей наполовину отпустила его. Когда он вышел, завернувшись в жесткое полотенце, в комнате горел только один торшер. Куроро сидел на краю кровати, расстегивая манжеты. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, поднялся на Курапику, медленно прошелся по каплям воды, стекавшим по его ключицам, по влажным светлым прядям, прилипшим к шее. — Смыл с себя все? — произнес Куроро чуть заинтересованнее обычного. Пальцы непроизвольно сжали край полотенца. Он видел, как взгляд Куроро задерживается на его руках, на едва заметной дрожи в пальцах. Это не была дрожь страха. Это был сжатый, невыпущенный гнев, смешанный с чем-то еще, более опасным и неопознанным. Курапика шагнул в полосу света от торшера, и капли воды засветились на рельефе его плоского живота, как ртуть. — Это было правда омерзительно, — голос пользователя цепей был хриплым, но твердым. — Он дышал на меня, касался. А ты смотрел из темноты. Знатно ты повеселился? Куроро замер, а его глаза, обычно пустые, сузились, поймав блик на мокрой коже Курапики. Воздух сгустился, наполнившись чем-то липким и невысказанным. — Я наблюдал за тем, как ты выполняешь задание, — поправил Куроро, медленно вставая. Он был значительно выше, потому его тень накрыла Курапику, — И ты справился. Прекрасно. Шаг. Потом еще один. Расстояние между ними сократилось до опасного и недосягательного. Курапика чувствовал исходящее от него тепло, его парфюм, который, хоть и эта мысль была ему отвратительна – пах приятно, даже чуть дурманяще, слившись воедино с мерзким привкусом металла, который уже впился в тело Куроро безвозвратно из-за количества пролитой крови и той же грязи, которую он с себя смыл. — Вздор. Я видел твой взгляд тогда. Курапика бросил с особенной ненавистью, опуская взгляд от лица Паука, подошедшего слишком близко. — А что ты почувствовал? – прошептал Куроро, его взгляд приковался «невидимыми цепями» к чужой шее, — когда его руки были на тебе, что ты ощущал? Отвращение или может что-то еще? Острым ногтем, Куроро чуть повел по выступающей жилке на шее Курапики, чувствуя пальцем, как чужая кожа медленно покрылась мурашками. Курапика вздрогнул, но не отпрянул. Дыхание сперло в груди. Гнев кипел, но под ним, глубоко и темно, клокотало другое — признание той жестокой близости, что возникла между ними за те полгода, что Курапика провел «узником» в его липкой паутине, когда их роли четко определились. — Я почувствовал, — выдохнул Курапика, его голос сорвался на низкий, сдавленный шепот, — что ты намеренно позволял ему слишком много. Что ты ждал когда я отреагирую и причиню непоправимый вред невинному человеку. Это отвратительно. — Ждал, – ответил Куроро с непривычной честностью, и в этом единственном слове была вся грязь истины. Его рука скользнула с шеи на ключицу, палец так неправильно нежно прошелся по ключице, оставляя ледяной след на учащенно бьющимся сердце, — я чувствую, как оно бьется. Оно хочет вырваться, позволишь? Его вторая рука впилась в мокрые волосы Курапики, отклонив его голову назад, вынуждая смотреть вверх, в эти бездонные глаза. Дыхание Куроро обожгло губы Курапики. — Ты хотел, чтобы я вмешался? — прошептал Куроро, а его большой палец провел по нижней губе Курапики, грубо и властно. — Или ты хотел доказать, что можешь выдержать все что угодно, даже если это его руки на тебе или мой взгляд, раздирающий тебя на части? Курапика зарычал, не в силах и вырваться, и отрицать. Позорная дрожь пробежала по его спине. Он уперся лбом в плечо Куроро, чувствуя жесткую ткань рубашки на своей обнаженной коже. — Заткнись, — прохрипел он, но это звучало как мольба. — Или что? — Куроро наклонился, его губы почти коснулись раковины уха. — Вонзишь наконец свои цепи мне в грудь? Куроро издал низкий, вибрирующий звук, от которого по животу Курапики пробежала судорога ожидания, — Так ты сделаешь это? — повторил Паук, вдавливая палец в мягкость губы, пока из чужих уст не послышался сдавленный вздох. Он действовал без спешки, ласково оглаживая оголившийся торс шершавыми пальцами. Каждая частица кожи была покрыта мурашками от холода и внимания, а несколько синяков, оставленных на почти прозрачной коже — были немыми свидетельствами чужого прикосновения. Куроро склонился к одному такому пятну на ребрах, и его язык, мягкий и горячий, провел по ушибу, смывая невидимую грязь. Дыхание Курапики сбилось, тонкие пальцы вжались в смолу чужих волос, наматывая пряди на кулак. — Что ты творишь, я тебя ненавижу, – слова путались на тихом полувыдохе. — Убьешь меня однажды, сейчас не нужно лгать своим ощущениям,— прошептал он в кожу, и это было самым искренним утверждением за сегодняшний вечер. Ладонь Куроро скользнула вниз, к жесткой ткани полотенца. Курапика вздрогнул, его бедра непроизвольно дернулись вперед, навстречу прикосновению, которое еще не состоялось. Он ненавидел это предательское движение своего тела. Он ненавидел себя. Куроро приподнялся снова сравнявшись положением с юношей, а после, он притянул Курапику ближе, стирая последние сантиметры. Их лбы соприкоснулись. В покрасневших глазах Курапики, расширенных от шока, Куроро видел свое отражение — искаженное, голодное. Искусанная губа Куроро прижалась к его скуле, оставляя соленый металлический след. — Докажи, что я ошибался, — бросил вызов Куроро и его дыхание смешалось с чужим дыханием. — Оттолкни. Но руки Курапики, сжатые в кулаки, лишь вцепились в рукава его рубашки, словно якоря в дикий неистовый в шторм. Его тело выгнулось, когда Куроро прижал его к холодной стене, завершив титулование грубой силой, на которую тот не осмелился ответить отпором. Точнее. Отвечать отпором он вовсе не хотел. Куроро почувствовал, как под пальцами пульсирует живое тело и это был отчаянный, невысказанный ответ, который говорил намного громче любых сказанных «до» слов. Его собственная одежда стала невыносимо тесной, но забота о себе для него стояла на более дальней полке. Его рука наконец проникла под ткань полотенца, ласково обхватив разгоряченную плоть. Курапика издал звук, средний между удушьем и стоном, его ногти впились в рубашку Паука, пытаясь оттолкнуть, что оказалось безуспешным, пока тело растворялось в мягкой неге. Каждое движение Куроро было методичным завоеванием, стирающим границы, оставленные последним из Курута. Он прикусил мочку его уха, чувствуя, как всё тело в его объятиях содрогнулось и крепко двинул рукой по горячей коже снизу вверх вновь. — Здесь, — прошептал Куроро, продолжая двигать ладонью по влажному от естественной смазки члену, — ты плавишься. Признай. Холод стены контрастировал с адским жаром, поднимавшимся между ними. Куроро отвел взгляд вниз, наблюдая, как под его прикосновениями меняется выражение лица Курапики — маска ненависти трескалась, обнажая бездонную, стыдливую жажду. Глаза Курапики горели ярким красным и это было самое красивое, что Куроро когда-либо позволил себе украсть. Он замедлил ход, заставляя ожидание сжиматься внизу живота тугой пружиной. Его свободная рука распахнула собственную рубашку, прижимая тело Курапики к обнаженной груди, чтобы тот почувствовал бешеный ритм сердца, бившегося в унисон с его собственным учащенным пульсом. — Какие у тебя красивые глаза, оказывается они способны гореть не только ненавистью, но и желанием, — констатировал Куроро, снова касаясь его губ, на этот раз почти в поцелуе, но останавливаясь в миллиметре. — Спасибо что позволил мне увидеть это. Курапика рвано вздыхает и зажмуривает глаза. — Я ненавижу тебя больше всего на свете. Куроро чувствовал каждый мускул, каждое мелкое вздрагивание, каждый рваный вдох, его пальцы выверенно искали тот ритм, что заставлял Курапику выгибаться, прижимаясь лбом к его плечу, крепко двигаясь по горячему, возбужденному члену. — Признание не нуждается в словах, — голос Куроро был низким гулом прямо у его виска. Он секундно ослабил хватку, дав себе мгновение для наблюдения, коснулся лишь слишком ненавязчиво, кончиками пальцев, и это было хуже, чем прямое прикосновение — это была невыносимая телу отсрочка. Курапика бессознательно двинул бедрами вперед, ища давления, и тут же замер, укусив губу до боли. Предательское движение. Какой же он отвратительный. Куроро усмехнулся, и этот звук вибрировал в пространстве между ними. На усмешку Курута попытался отпихнуть Паука от себя, но на попытку отпихнуть Куроро лишь сжал его сильнее в своих крепких и горячих объятиях. Курапика вздрогнул, как от удара током. Воздух вырвался из его легких со сдавленным стоном, когда пальцы Куроро снова обхватили его, на этот раз без преград, ощущая полную, стыдливую податливость. — Вот так, — прошептал Куроро, наблюдая, как на прекрасном лице, наконец, рухнула последняя стена. Он придвинулся ближе, и их лбы соприкоснулись. Свободные пальцы Куроро нежно обвили чужие, потянув их к себе. К своему возбуждению, укрытому мешающим слоем, стискивающих его брюк. Курапика всхлипнул. Щеки загорелись сильнее, чем за весь уходящий вечер. Сильнее, чем когда-либо за всю его жизнь. — Чувствуешь? Это взаимно. В твоем желании нет места для стыда. Курапика чувствовал что вот-вот потеряет возможность дышать. — Я так сильно ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за то, как ты заставляешь меня себя чувствовать. Это мерзко… в этом нет ничего, кроме физических ощущений. Куроро улыбнулся самой спокойной из своих улыбок. — Тогда, раз в этом нет ничего кроме физического возбуждения, тогда отдайся этому целиком. Влажный звук ладони, скользящей по плоти стал громче собственного сердца. Куроро видел, как на глазах юноши выступили предательские слезы — они блестели в полумраке комнаты, как роса на паутине, бережно сплетенной им самим. Вторая рука, что «до» удерживала чужую руку на своем возбуждении отпустила ее, принявшись вжиматься в мокрые золотистые волосы Курапики, оттягивая его голову назад, обнажая хрупкую линию горла, где бешено стучала жилка. Он прижался губами к этому пульсу, почувствовав, как тот участился. Курапика вздрогнул, когда зубы слегка сомкнулись на коже, мгновенно оставляя на ней отметину. И это действие окончательно извело юношу, его бедра сами собой двинулись навстречу ритму, заданному чужой рукой, и этот непроизвольный порыв вызвал у Куроро тихий, беззлобный смешок. — Молодец, вот так, — он секундно вдавил большим пальцем в головку, вымокшую от чужой смазки, следом ускоряя движения и укрепляя хватку практически до невозможного. Воздух наполнился не просто стыдом, а густым, почти осязаемым унижением, которое прожигало изнутри. Курапика пытался сдержать дыхание, но оно вырывалось прерывистыми, влажными рывками. Он чувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает капля пота, а следом — нечто большее, тёплое и липкое, его влажные ляжки полностью промокли, и прочувствовав это физически Курапика заплакал от собственного предательства. Куроро уловил этот момент, этот микроскопический провал воли, уловил тихий всхлип и немедленно поглотил его целиком, захватив губы Курапики в жесткий, безжалостный поцелуй, перекрыв любую возможность для протеста. Влажная от смазки ладонь не останавливалась, пребывая в неистовом движении, пока язык Паука нетерпеливо поглощал чужой. Куроро нуждался в этом последнем всхлипе, в этом протяжном стоне, сладко украденном первым поцелуем, который Куроро отобрал и без толики совести. Крепкие юноги юноши слегка подкосились. Это было невыносимо. Вина смешивалась с удовольствием с едкий коктейль. Это был яд, который проникал прямо по его крови, ненасытно мчась до сердца. Еще несколько крепких движений ладонью по члену, еще несколько сладостных укусов, проткнувших мягкие губы Куруты клыками, еще несколько оборванных вздохов и Курапика сдается. Куроро нежеланно отрывается от чужих губ, чтобы сказать одно единственное слово, — Давай, – свободная рука Куроро крепко вжимается в чужие бедра. Курапика кончает ему прямо в ладонь, надрывно дыша. По телу проходит слишком сильный озноб. Сердце рвется из груди наружу, а ноги больше не справляются со своей естественной функцией. — Господи. Курапика давится собственным словом. — Ты животное. Ты мерзкое животное. Слеза обжигает щеку быстрее, чем сердце обжигает осознание того, что действительно только что произошло. Куроро выдыхает и одним резким движением лишает Курапику сознания, вдавливая два пальца ему в определенную точку сзади его тонкой шеи. Этой же рукой он нежно гладит мокрую щеку, к коже которой прилипли золотистые пряди, аккуратно заправляет их за ухо и ласково оставляет мягкий след на месте, где сохранилось очертание слезы губами. — Поспи. Тебе нужно будет подумать обо всем на свежую голову утром, когда рана на твоем сердце не будет настолько свежа.