последняя история

октябрь встретил город бесконечными дождями и серым небом, которое давило на крыши домов так, будто хотело проломить их и залить всё вокруг ледяной водой. к вечеру дождь наконец прекратился, оставив после себя мокрый асфальт, отражающий фонари, и воздух, прозрачный и холодный, как родниковая вода. даша вышла из школы после дополнительных занятий по английскому. она ненавидела этот язык, ненавидела, как слова путаются в голове, как учительница смотрит на неё с плохо скрываемым раздражением, когда она снова путает времена. но мать настояла — без языка никуда, твердила она, и даша покорно ходила на эти бесконечные уроки, возвращаясь домой затемно. сегодня она решила пойти через сквер — так было короче, да и в парке всегда тише, чем на шумных улицах. она шла медленно, не спеша домой, где её никто не ждал. мать работала в ночную смену, отец ушёл из семьи пять лет назад, и с тех пор даша привыкла к тишине пустой квартиры. к тишине, которая давила на уши сильнее любого шума. фонари в сквере горели тускло, сквозь кроны деревьев пробивался только редкий свет, но даша знала эту дорогу наизусть. каждую скамейку, каждый поворот, каждую корягу, торчащую из земли. здесь было её место — тихое, безлюдное, где можно было побыть собой. она не сразу заметила, что на скамейке кто-то сидит. только когда подошла ближе, увидела знакомый силуэт — тёмное пальто, растрёпанные ветром волосы, задумчивый взгляд, устремлённый куда-то в темноту. марк. даша замерла, сердце пропустило удар. он сидел один, глядя перед собой, и выглядел... другим. не тем самоуверенным парнем, вокруг которого всегда толпа. сейчас в нём было что-то, от чего у даши перехватило дыхание. усталость. одиночество. что-то настоящее. она хотела пройти мимо, сделать вид, что не заметила, но ноги словно приросли к земле. а потом он повернул голову и посмотрел прямо на неё. — даша? голос прозвучал тихо, почти удивлённо. он встал со скамейки и подошёл ближе. — ты чего здесь одна так поздно? — с английского иду, — выдавила она, чувствуя, как краска заливает щёки. — а ты? марк усмехнулся — горько, без обычной самоуверенности. — дома душно. решил проветриться. присядешь? он кивнул на скамейку, и даша, сама не понимая, что делает, села. марк опустился рядом, оставив между ними приличное расстояние — не спугнуть. несколько минут они сидели молча. даша смотрела на мокрый асфальт, на редкие машины, проезжающие по улице, и чувствовала, как внутри всё дрожит. рядом с ней сидел марк. тот самый марк, о котором говорила таня. тот самый, кого она ненавидела. но сейчас он не казался врагом. он казался просто человеком. — знаешь, — вдруг сказал он, не поворачивая головы, — иногда мне кажется, что я задыхаюсь. в этой школе, среди этих людей. все чего-то хотят, все смотрят, все ждут, что ты будешь тем, кем они тебя придумали. а если не будешь — ты предатель. даша смотрела на него и не верила своим ушам. марк говорил о том, что чувствует? с ней? — а ты кем хочешь быть? — спросила она тихо. он повернулся и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. в его глазах мелькнуло что-то — благодарность? удивление? — и быстро исчезло. — никто никогда не спрашивал, — сказал он хрипло. — правда. никто. он снова уставился в темноту, и даша увидела, как дрогнули его пальцы, сжимающие край скамейки. ей вдруг захотелось коснуться его руки, сказать что-то важное, но она не решилась. — мне пора, — сказал он внезапно, вставая. — мать будет волноваться. он сделал несколько шагов, потом обернулся. — даша... никому не рассказывай об этом разговоре, ладно? особенно тане. она не поймёт. даша кивнула. марк улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени, — и исчез в темноте. она осталась сидеть на скамейке, прижимая к груди учебник. внутри неё что-то менялось. что-то важное. Она не знала, что это, но чувствовала: теперь всё будет иначе. она не видела, как, отойдя на достаточное расстояние, марк остановился, достал телефон и набрал сообщение. палец завис над экраном, потом он усмехнулся — уже не той грустной улыбкой, которой улыбался Даше, а холодной, расчётливой, своей обычной. «повелась», — подумал он и убрал телефон в карман джинс. пешка сделала первый шаг. игра продолжается. --- огромный торговый центр в центре города сиял огнями, отражаясь в мокром асфальте. из стеклянных дверей выходили люди с пакетами, кто-то спешил к машинам, кто-то останавливался, чтобы закурить. среди потока выделялась компания девчонок — шесть идеальных фигур, шесть дорогих курток, шесть одинаково пустых взглядов. лера, катя, настя, соня, ксюша и лейла. шестерки 9а, которые держали в страхе половину школы. они только что закончили шопинг, и настроение у всех было приподнятое — новые вещи всегда действовали на них как наркотик. — я так устала, — ныла настя, поправляя идеально уложенные волосы. — мои ноги просто отваливаются. — ты бы лучше помолчала, — фыркнула катя, разглядывая свежий маникюр. — твоя мама всё оплатила, так что радуйся, что вообще ноги есть. — а твоя, между прочим, тоже не бедствует, — огрызнулась настя. — девочки, не ссорьтесь, — лениво протянула соня, которая, казалось, вообще не прилагала усилий, чтобы быть красивой — просто была, и этого хватало. — смотрите, какой закат. они остановились у входа в сквер, который тянулся вдоль улицы. закат действительно был красивым — оранжево-розовые полосы разрезали небо, отражаясь в лужах и витринах магазинов. — ой, смотрите, — вдруг сказала ксюша, которая всегда замечала всё первой. — там кто-то на скамейке сидит. — ну и что? — лениво спросила лера, листая ленту в телефоне. — много тут всяких сидит. — подожди, — ксюша прищурилась, вглядываясь в темноту. — это же... марк? все разом замолчали и уставились в ту сторону. действительно, на скамейке сидел марк. а рядом с ним — какая-то девушка. — это кто с ним? — спросила катя, вытаскивая телефон. — не вижу лица. — подойдём поближе? — предложила настя. — с ума сошла? — осадила её лера. — он увидит — подумает, что мы следим. — а мы и следим, — усмехнулась катя, делая несколько шагов вперёд и наводя камеру. зум на телефоне позволил разглядеть лицо. — ого. — что? — все разом подались к ней. — это же даша. даша зубкова, которая с таней общается. наступила тишина. потом лера рассмеялась — звонко, неестественно, привлекая внимание прохожих. — зубко? эта серая мышь? с марком? да быть не может. — может, — катя показала фотографию. — вот, смотрите. они столпились вокруг экрана. на фото были видны марк и даша, сидящие на скамейке. он что-то говорил, она слушала, прижимая к груди книгу. — ничего себе, — протянула соня, впервые за весь вечер проявляя хоть какой-то интерес. — а она ничего, кстати. просто не следит за собой. — ой, да ладно, — отмахнулась настя. — он просто развлекается. с кем не бывает. — или она ему что-то должна, — многозначительно заметила ксюша. — а может, он просто пожалел убогую? — вставила лейла, и все согласно закивали. — завтра в школе надо будет веронике показать, — решила лера, довольно улыбаясь. — интересно, что она скажет. представляете её лицо? — ой, будет скандал, — предвкушающе протянула катя. они ещё немного постояли, обсуждая, как выгоднее преподнести эту новость, а потом двинулись дальше, растворяясь в вечерних сумерках. фотография уже была сохранена в телефоне Кати — главное оружие на завтра. --- после первого урока таня вышла в коридор, надеясь на несколько минут тишины перед алгеброй. но тишины не получилось. лера подлетела к ней с той особенной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — танюш, привет! — пропела она, сверкая идеальными зубами. — а ты знаешь, что твоя подружка вчера вечером в парке делала? таня замерла. внутри всё похолодело. — о чём ты? — ой, да ладно тебе, — лера театрально закатила глаза. — мы с девочками гуляли и случайно увидели. такая милая картина. марк и даша на скамейке. сидели, общались. так романтично. таня сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. лицо её осталось каменным, но внутри всё кричало. — ты врёшь. — я? — лера прижала руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — спроси у кати. она фото видела. даже, кажется, сохранила. катя, проходя мимо, кивнула и многозначительно подмигнула. — было дело. прям голубки. они ушли, оставив таню одну посреди коридора. мимо проплывали лица, кто-то что-то говорил, звенел звонок, но таня ничего не слышала. в голове стучало только одно: «даша и марк. даша и марк». она нашла её на перемене в столовой. даша сидела за столиком у окна, ковыряя вилкой салат. увидев таню, она вздрогнула и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — таня! привет. я тебя искала, хотела рассказать... — рассказать что? — таня села напротив, впиваясь взглядом. — про вчерашнее? про то, как ты с марком в парке сидела? даша побледнела. — откуда ты... — лера видела. и катя. и ещё полкласса, наверное. так что рассказывай. даша открыла рот, но слова застревали в горле. она чувствовала, как внутри всё сжимается от страха и стыда. она не сделала ничего плохого. но взгляд тани говорил об обратном. — мы просто разговаривали, — выдавила она наконец. — он подошёл сам. я не искала этой встречи. — о чём вы говорили? — о... о разном. о школе. о том, что все видят в нём не то, что он есть на самом деле. таня усмехнулась — горько, зло. — и ты поверила? ты правда думаешь, что он может быть настоящим? что ему есть дело до тебя? — а почему нет? — в голосе даши впервые проскользнуло раздражение. — почему ты всегда решаешь за меня? почему я не могу сама разобраться, кто есть кто? таня смотрела на неё и не узнавала. перед ней сидела не та тихая, забитая даша, которую она привыкла защищать. перед ней был кто-то другой. кто-то, кто начинал думать своей головой. — я защищаю тебя, — тихо сказала таня. — потому что ты единственная, кто у меня есть. — а если мне не нужна такая защита? — голос даши дрогнул. — если я хочу сама ошибаться? сама жить? они смотрели друг на друга, и между ними росла стена — невидимая, но осязаемая, холодная, как этот октябрьский воздух. — делай что хочешь, — наконец сказала таня и встала. — но когда он тебя сломает — не приходи ко мне. она ушла, не оглядываясь. даша осталась сидеть, чувствуя, как слёзы закипают на глазах. она не знала, что делать. не знала, кто прав. знала только одно: что-то важное только что разбилось. и склеить это будет невозможно. --- марк сидел на последней парте и лениво листал учебник, хотя мысли его были далеко. он видел, как таня вылетела из столовой, едва не сбив по пути кого-то из младшеклассников. даша осталась сидеть на месте, прижимая к груди салфетку, и в её глазах блестели слёзы. идеально. он позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. пешка сделала не просто шаг — она прыгнула прямо в расставленные сети. даша была идеальным инструментом. наивная, доверчивая, отчаянно нуждающаяся во внимании. достаточно было просто побыть с ней рядом, изобразить немного уязвимости — и она уже готова была идти за ним куда угодно. таня, конечно, взбесилась. это было ожидаемо. но именно это и нужно — чтобы между ними образовалась трещина. чем больше даша будет отдаляться от тани, тем сильнее она будет цепляться за него. а таня... таня будет злиться, ревновать, страдать. и однажды, когда она поймёт, что теряет подругу, она придёт к нему. сама. чтобы поговорить. чтобы выяснить. чтобы спасать. а он будет ждать. марк достал телефон и быстро набрал в заметках: «даша — крючок. таня — цель. игра идёт по плану». потом удалил. никогда не оставлять следов. в класс вошла вероника, сияющая, красивая, и села рядом, коснувшись его плеча. он улыбнулся ей — той улыбкой, которую она любила, — и подумал о том, что скоро она станет не нужна. когда таня будет его, вероника превратится в обузу. но это потом. сейчас она всё ещё часть декораций. — ты чего такой задумчивый? — спросила вероника, заглядывая ему в глаза. — всё хорошо, — ответил марк, беря её за руку. — просто думаю о том, как мне повезло с тобой. она счастливо улыбнулась и прильнула к его плечу. марк смотрел поверх её головы на таню, которая вошла в класс и села на своё место, даже не взглянув в их сторону. холодная. неприступная. именно такой он хотел её видеть. «скоро, — подумал он. — скоро ты станешь моей». --- после уроков шестёрки собрались в своём обычном месте — у входа в школу, под навесом, где можно было курить, не боясь учителей. лера достала тонкую сигарету, закурила, пуская дым в хмурое октябрьское небо. — ну что, девочки, — сказала она, довольно щурясь. — день удался. вероника теперь знает. таня знает. скоро вся школа будет знать. — а что вероника? — спросила настя. — она что-нибудь сказала? — а что она скажет? — фыркнула катя. — сидела как в воду опущенная. даже завтракать не стала. — бедняжка, — протянула соня без тени сочувствия. — так ей и надо. нечего строить из себя идеальную пару. ксюша хихикнула: — интересно, марк теперь будет с дашей встречаться? представляете эту картину? — да ну, — отмахнулась лера. — он просто развлекается. даша для него — как игрушка. поиграет и выбросит. — а она, дура, верит, — добавила лейла. — видели, какое у неё лицо было? влюблённая корова. они рассмеялись — звонко, согласно, как один организм. лейла тоже смеялась, хотя внутри было пусто. ей было всё равно. даша, таня, марк — просто фигуры на доске. главное, что сегодня было весело. — ладно, — лера затушила сигарету о перила. — завтра новый день. посмотрим, что ещё интересного произойдёт. они разошлись, растворяясь в серых октябрьских сумерках. каждая — домой, к своей жизни, к своим родителям, которые, наверное, даже не подозревали, каких монстров вырастили. *** снежана ненавидела первые ряды. там ты как на ладони — каждый взгляд учителя, каждое движение одноклассников, каждый шёпот за спиной. поэтому она выбрала последнюю парту у окна, откуда открывался вид на школьный двор и кусочек серого октябрьского неба. здесь можно было раствориться, стать невидимкой, просто частью интерьера. за две недели в новой школе она не завела ни одного знакомства. и её это устраивало. снежана давно поняла: люди — это боль. они сначала тянутся к тебе, а потом неизбежно предают, смеются, уходят. легче вообще не подпускать их близко. легче быть одной. она сидела, уткнувшись в учебник, но не читала. строчки расплывались перед глазами. мысли были где-то далеко — в той прошлой жизни, где у неё были друзья, где она смеялась громко и не боялась быть собой. потом случился переезд, новая школа, и всё рухнуло. снежана научилась не ждать ничего хорошего. — девушка на последней парте, к доске! голос учительницы вырвал её из размышлений. снежана вздрогнула, поднялась и поплелась к доске, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. она ненавидела это чувство — когда все смотрят, оценивают, ждут, что ты ошибешься. она не ошиблась. решила пример, написала аккуратным почерком ответ и вернулась на место, стараясь не смотреть ни на кого. но краем глаза заметила движение в первом ряду. кто-то обернулся и смотрел на неё. вероника. их взгляды встретились всего на секунду, но снежана успела увидеть в этих глазах что-то, от чего внутри всё сжалось. не враждебность. не любопытство. что-то другое, чему она не могла подобрать названия. тёплое. живое. опасное. снежана резко отвернулась к окну, чувствуя, как кровь приливает к щекам. сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. «что это было? почему она смотрит на меня?» она не знала ответа. но чувствовала: что-то начинается. что-то, чему она не могла помешать. --- урок закончился. класс наполнился шумом — гремели стулья, кто-то звал друзей, кто-то уже строил планы на вечер. снежана не двигалась. она сидела на своём месте, уткнувшись в телефон, делая вид, что очень занята. на самом деле она просто ждала, пока все уйдут. она всегда так делала. ждала, пока коридоры опустеют, чтобы пройти по ним незамеченной, ни с кем не столкнуться, ни с кем не заговорить. тишина была её убежищем. один за другим одноклассники покидали кабинет. кто-то громко смеялся, кто-то обсуждал домашку, кто-то спорил о чём-то. снежана не поднимала головы. она слышала, как стихают голоса, как закрывается дверь... и вдруг поняла, что в классе кто-то есть. она подняла глаза. на соседнем ряду, через парту от неё, сидела вероника. она тоже не ушла. она сидела и смотрела в окно, задумчиво покусывая колпачок ручки. снежана замерла. сердце снова забилось где-то в горле. «почему она здесь? чего ждёт?» вероника повернула голову и встретилась с ней взглядом. улыбнулась — легко, без напряжения. — привет. ты тоже не любишь толпу? снежана не знала, что ответить. она просто смотрела на веронику и чувствовала, как внутри всё переворачивается. — можно с тобой посидеть? — спросила вероника. — в столовой такой гул, голова раскалывается. а здесь тихо. снежана кивнула, не доверяя голосу. вероника пересела поближе — через одну парту, не слишком близко, но и не слишком далеко. достала телефон и тоже уткнулась в экран. несколько минут прошло в тишине. снежана украдкой рассматривала её. вероника была красивой — это знали все. но сейчас, в полумраке пустого класса, без своей обычной свиты, без яркого макияжа и идеальной укладки, она казалась другой. проще. человечнее. под глазами залегли тени, губы были плотно сжаты, пальцы нервно теребили край чехла. — тяжёлый день? — спросила снежана и сама удивилась своей смелости. вероника подняла глаза, усмехнулась. — заметно? — немного. вероника вздохнула и отложила телефон. — знаешь, иногда хочется просто исчезнуть. чтобы никто не трогал, не ждал ничего, не смотрел. просто побыть одной. снежана смотрела на неё и не верила своим ушам. вероника — та, у которой есть всё, — говорит о том же, о чём она сама думает каждый день? — а ты разве не всегда в центре? — спросила снежана. — тебя же все любят. вероника усмехнулась — горько, без обычной самоуверенности. — любят? скорее, хотят чего-то. быть рядом, фоткаться, хвастаться. а кто я на самом деле — никому не интересно. она посмотрела на снежану долгим, изучающим взглядом. — а ты... ты другая. ты не смотришь на меня как на экспонат. почему? снежана пожала плечами. — наверное, потому что мне всё равно. — это хорошо, — тихо сказала вероника. — редкость. они помолчали. за окном ветер гнал по небу серые тучи. в классе было тихо, только где-то далеко гудели трубы. — спасибо, — вдруг сказала вероника. — за компанию. и за то, что не лезешь с расспросами. — не за что. вероника встала, поправила юбку. направилась к выходу, но у двери обернулась. — мы ещё увидимся? снежана не знала, что ответить. внутри всё кричало: «нет, держись от неё подальше, это опасно!» но губы произнесли другое: — наверное. вероника улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у снежаны перехватило дыхание, — и вышла. снежана осталась одна в пустом классе. она смотрела на дверь, за которой скрылась вероника, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. что-то, чему она не могла дать названия. что-то тёплое и пугающее одновременно. «не обманывайся, — сказала она себе. — такие, как она, не дружат с такими, как ты. завтра она будет смеяться над тобой с подружками». но где-то глубоко, под слоями страха и недоверия, теплилась маленькая, глупая надежда. надежда на то, что в этой школе есть кто-то, кто увидит её настоящую. и не отвернётся. --- вечером, лёжа в своей комнате, снежана прокручивала в голове этот разговор снова и снова. она пыталась найти в нём подвох, скрытый смысл, насмешку — но ничего не находила. вероника говорила с ней искренне. смотрела на неё так, будто действительно хотела узнать. «может быть, — думала снежана, — может быть, не все люди — боль. может быть, есть те, с кем можно просто быть. может быть...» она не дала этой мысли сформироваться до конца. слишком страшно было надеяться. но в груди, там, где обычно жил холод, теперь пульсировало что-то тёплое. что-то, чему она не могла помешать. снежана закрыла глаза и провалилась в сон, где вероника улыбалась ей совсем не так, как всем остальным. и во сне эта улыбка не пугала. во сне она согревала. *** веня не знал, сколько ещё сможет так жить. каждое утро начиналось с одного и того же — он открывал глаза и первым делом думал о ней. о саше. о том, как она улыбается, когда спорит с учителями. о том, как поправляет волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо. о том, как смеётся — громко, заразительно, заполняя собой всё пространство вокруг. эти мысли были единственным, что заставляло его вставать с постели. и единственным, что не давало уснуть ночами. он сидел за своей партой у окна — тоже последний ряд, как и у снежаны, только с другой стороны. отсюда было видно школьный двор и кусочек неба, вечно серого в этом октябре. но веня не смотрел в окно. он смотрел на неё. саша сидела через два ряда, чуть левее. она что-то увлечённо писала в тетради, изредка поправляя очки — она надевала их только когда читала или писала, и веня любил этот момент. в очках она казалась ещё серьёзнее, ещё взрослее, ещё недосягаемее. — ты опять на неё пялишься, — раздалось над ухом. веня вздрогнул и обернулся. данил стоял рядом, держа в руках рюкзак, и смотрел на него с тем особенным выражением, которое появлялось на его лице каждый раз, когда веня делал что-то глупое. а делал он это постоянно. — я не пялюсь, — буркнул веня, отворачиваясь к окну. — пялишься. уже полгода пялишься. если бы от взглядов кто-то влюблялся, она бы давно была твоей женой. веня промолчал. он не умел спорить с данилом. данил всегда был прав — в этом и заключалась его главная проблема. данила сел рядом, на свободное место за той же партой. они дружили с шестого класса, с того самого дня, когда веня перевёлся в эту школу и в первый же день потерялся в коридорах. данил нашёл его, плачущего в углу, и просто сел рядом. ничего не спросил, не пожалел, не начал утешать. просто сидел молча, пока веня не успокоился. с тех пор они были неразлучны. — ты сегодня ночью опять не спал? — спросил данила, разглядывая его лицо. — спал. — врёшь. у тебя под глазами такие круги, будто ты неделю не ложился. веня отвернулся. он действительно не спал. лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове разговоры с сашей, которых никогда не было. представлял, как подходит к ней, как говорит что-то важное, как она улыбается и отвечает... а потом наступало утро, и всё начиналось заново. — ты бы написал ей уже, — вздохнул данила. — или сказал. что ты тянешь? — не могу. — почему? — потому что... — веня запнулся, подбирая слова. — потому что если она откажет, я не знаю, что буду делать. данила посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — а если не откажет? если она ждёт, что ты сделаешь первый шаг? — она не ждёт. она на меня даже не смотрит. — смотрит, — тихо сказал данил. —  я видел. веня резко повернулся к нему. — что? — то, — данил пожал плечами. — неделю назад, на физре. ты раздевался после тренировки, а она смотрела в твою сторону. думала, никто не замечает. а я заметил. в сердце вени что-то ёкнуло. тёплое, почти болезненное. неужели? неужели она действительно... — она просто так смотрела, — отрезал он, не позволяя себе надеяться. — случайно. — конечно, — усмехнулся данила. — случайно она на тебя смотрит уже третий год. он встал, поправил рюкзак. — делай что хочешь. я просто друг. но если ты так и будешь сидеть в углу и страдать, однажды кто-то другой подойдёт к ней и скажет всё первым. и тогда ты будешь жалеть. он ушёл, оставив веню одного с его мыслями. --- после уроков веня не пошёл домой. он пошёл в музыкалку — единственное место, где он чувствовал себя в своей тарелке. скрипка ждала его в футляре, как верный друг, который никогда не предаст и не отвернётся. он играл долго, забыв о времени. смычок скользил по струнам, извлекая звуки, которые никто не слышал. он играл о ней — о саше, о её глазах, о её смехе, о том, как она поправляет очки. музыка выплёскивала то, что он не мог сказать словами. когда он закончил, в пустом зале раздались аплодисменты. веня вздрогнул и обернулся. на заднем ряду сидел данил. — ты как здесь? — удивился веня. — шёл мимо. услышал. решил зайти. он подошёл ближе, сел на край сцены. — знаешь, если бы ты играл так при ней, она бы точно не устояла. веня усмехнулся. — я не могу играть при ней. у меня руки трясутся, когда она рядом. — тогда просто скажи. словами. без музыки. веня молчал, глядя на скрипку в своих руках. — я боюсь, — признался он тихо. — знаю, — данил положил руку ему на плечо. — но иногда страх — это не повод не делать. иногда страх — это повод сделать. они сидели в пустом зале, и за окнами темнело. а веня всё думал о том, что, может быть, данил прав. может быть, пора перестать бояться и просто сказать. или хотя бы попробовать. *** урок геометрии тянулся бесконечно. за окном моросил дождь, по стеклу стекали мутные капли, и в классе было полутемно, несмотря на середину дня. учитель что-то чертил на доске, выводил формулы, объяснял теорему, но трое на последних партах не слушали ни слова. они вообще редко слушали — с пятого класса привыкли, что от них ничего не зависит. тройки, двойки, снова тройки — школа всё равно когда-нибудь закончится, а пока можно просто сидеть и ждать звонка. лева сидел за одной партой с валей. так было всегда — с того самого дня, когда валя перевёлся в их класс в пятом. он тогда вошёл в кабинет — неловкий, с огромным рюкзаком, из-за которого казался ещё меньше, чем был на самом деле. учительница оглядела класс в поисках свободного места и указала на последнюю парту, где лева сидел один. валя подошёл, сел рядом и тихо спросил: «а тут не очень строго? а то я в новой школе первый раз, боюсь что-то не так сделать». лева тогда впервые за полгода улыбнулся. пять лет. пять лет одной парты, одних двоек, одних списанных домашних заданий, одних разговоров ни о чём. лева знал о вале всё. знал, что он ненавидит кашу и вечно отдаёт ему свои школьные завтраки. знал, что у него аллергия на кошек, но он всё равно мечтает завести кота. знал, что он боится темноты и до сих пор спит с ночником, хотя никому в этом не признаётся. знал, как пахнут его волосы после дождя. знал, какой у него смех, когда он действительно смеётся, а не просто улыбается для вежливости. знал, что любит. но валя не знал. или делал вид, что не знает. они были друзьями — лучшими друзьями, как он сам говорил. «лёва, ты мой брат, ты понял? мы с тобой до конца». лева кивал и улыбался, а внутри всё разрывалось от этих слов. сейчас валя что-то быстро строчил в тетради, но явно не по теме. судя по ухмылке, которая то и дело появлялась на его лице, он переписывался с кем-то. лева покосился на экран, стараясь делать это незаметно. мелькнуло имя леры — и сердце привычно сжалось, ухнуло куда-то вниз, в холодный живот. лера. она училась с ними в одном классе. вон она, сидит на соседнем ряду, в компании шестерок — эти змеи всегда вместе, вечно что-то обсуждают, перешёптываются, косятся на других. лева никогда не обращал на неё внимания — такие девушки существовали в другой вселенной, далёкой и недоступной. но валя... валя вдруг начал обращать. всё началось в сентябре. лева тогда ещё не придал значения тому, что валя стал чаще смотреть в сторону леры. думал, случайно. потом валя начал задерживаться взглядом на ней на переменах. потом они завели огонь в тик токе. а теперь уже вторую неделю валя не выпускал телефон из рук, переписывался с ней, улыбался экрану, и лева чувствовал, как внутри него что-то медленно умирает. — ты чего залип? — валя ткнул его локтем, не отрываясь от телефона. — спиши у кого-нибудь, а то опять два влепят. — ой, отъебись, сам же нихуя не делаешь, — буркнул лева, отворачиваясь обратно в пустую тетрадь. он не злился на валю. злиться на валю было невозможно — слишком светлый, слишком тёплый, слишком родной. он просто не замечал. не видел, как лева смотрит на него. не понимал, что каждое его «брат» отзывается болью. жил в своём мире, где всё было просто и легко. лева злился на леру. на то, как она смотрела на валю на переменах — оценивающе, собственнически, будто он уже был её вещью. на то, как она проходила мимо их парты и специально задевала его плечом, заставляя валю краснеть и улыбаться. на то, как валя таял от этого внимания, как щенок, которому впервые дали ласку. и ещё лева злился на себя. за то, что боится. за то, что молчит уже пять лет. за то, что смотрит, как валя улыбается кому-то другому, и ничего не может с этим сделать. сзади него сидел чурин. лева чувствовал его взгляд даже спиной — тяжёлый, давящий, как бетонная плита. он тоже перевелся к ним, из параллели, в седьмом классе. тогда они и начали дружить — насколько вообще можно было дружить с чуриным. чурин был другим. если лева любил тихо, молча, до боли в груди, то чурин ревновал громко, агрессивно, до хруста в кулаках. он не умел ждать и надеяться — он умел брать. или крушить. сейчас чурин сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел прямо перед собой. не на доску, не в тетрадь — на них. на валю. на то, как валя улыбается телефону. на то, как лева напрягается каждый раз, когда на экране всплывает имя леры. чурин всё видел. и чурин всё понимал. — слышь, — он наклонился вперёд и ткнул леву ручкой в спину. резко, больно. — ты чего скис? лева обернулся, нахмурившись. — не скис, завались. — ага, — чурин усмехнулся — криво, зло. кивнул на валю, который всё ещё пялился в телефон, не замечая ничего вокруг. — из-за этого? — чурин, ты можешь заткнуться? — ладно-ладно, — чурин откинулся назад, но взгляд его остался приклеенным к затылку вали. тяжёлый, голодный взгляд хищника, который выбрал жертву и ждёт подходящего момента. лева отвернулся. ему было не по себе от этого взгляда. не потому что он боялся чурина — скорее, потому что узнавал в нём себя. ту же одержимость, ту же боль, то же бессилие. только чурин выражал это иначе. и это пугало. валя наконец отложил телефон и потянулся, хрустнув плечами. посмотрел на доску, где учитель уже исписала всю поверхность формулами, и скривился. — достала эта геометрия, — сказал он громко, не стесняясь. — когда уже перемена? — через десять минут, — ответил лева, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — десять минут — это вечность, — валя вздохнул и откинулся на спинку стула, запрокинув голову. светлые волосы рассыпались по плечам, шея открылась — беззащитная, тонкая. лева сглотнул и заставил себя смотреть в окно. — слышишь, а ты чего сегодня такой хмурый? — валя повернул голову и посмотрел на него. взгляд чистый, ясный, без единой задней мысли. — с утра молчишь. даже не поздоровался почти. — поздоровался. — кивнул — не считается, — валя улыбнулся. — ты чё, заболел? — устал просто. — отоспишься на выходных, — валя беззаботно пожал плечами и снова потянулся к телефону. но тут взгляд его упал куда-то в сторону, и лицо вдруг изменилось. улыбка стала мягче, теплее, глаза заблестели. лева проследил за его взглядом. на соседнем ряду, повернув голову в сторону, на них смотрела лера. поймав взгляд вали, она улыбнулась — медленно, лениво, как кошка, которая знает, что поймает мышь, когда захочет. потом отвернулась обратно к подругам. валя покраснел и уткнулся в телефон, но лева успел заметить эту улыбку. и то, как валя на неё ответил. и от этого зрелища внутри всё оборвалось. он отвернулся к окну. за стеклом лил дождь — серый, бесконечный, как его мысли. капли стекали по стеклу, размывая очертания школьного двора. всё было размытым — как его будущее, как его надежды, как его любовь. он чувствовал на себе взгляд чурина — тяжёлый, понимающий, опасный. чурин тоже видел эту улыбку. чурин тоже всё понял. — нравится тебе этот цирк? — раздалось сзади тихое, почти беззвучное. лева не ответил. он просто сидел и смотрел, как дождь заливает стекло, смывая последние краски с этого серого, безнадёжного дня. --- урок истории тянулся бесконечно. валя сидел, уткнувшись в телефон, и лева видел краем глаза, как на экране то и дело всплывают уведомления от леры. валя улыбался, отвечал, снова улыбался. лева сжимал ручку так, что она грозилась сломаться. сзади чурин наблюдал за этим с тяжёлым, мрачным взглядом. он не писал лере, не провоцировал её. он просто смотрел. и ждал. а потом, когда валя в очередной раз потянулся к телефону, чурин вдруг встал. подошёл к парте леры, за которой она сидела с лейлой, и молча положил перед ней свой телефон. на экране была открыта переписка — не его с ней, а её с валей. те самые сообщения, которые она писала ему ночью. «скучаю», «ты классный», «ты единственный, кому я могла это рассказать». лера подняла глаза, не понимая. — это че? — читай, — спокойно сказал чурин. она прочитала. и побледнела. — откуда у тебя... — неважно, — чурин усмехнулся. — важно то, что здесь написано. а написано тут, что ты ему в любви признаёшься. а вчера при мне лейле говорила, что он так, развлечение на месяц. что надоел уже. помнишь? лейла, сидящая рядом, замерла. лера резко обернулась к ней. — ты что, трепалась? — я не... — лейла замялась. — ну, думала, это не секрет. ты же сама говорила... — пиздец, — прошипела лера. но было поздно. весь класс слышал. и валя слышал. он сидел белый как мел, уставившись в одну точку, и лева видел, как дрожат его пальцы, сжимающие телефон. чурин забрал свой телефон и пошёл обратно. проходя мимо парты вали, он остановился на секунду и тихо сказал: — ну чё, понял теперь, кто она? валя не ответил. он просто сидел и смотрел перед собой пустыми глазами. лера вскочила, выбежала из класса, хлопнув дверью. соня и настя, сидевшие перед ней, переглянулись и, не сговариваясь, выскользнули следом. в классе повисла тишина, которую нарушала только учительница, безуспешно пытавшаяся вернуть всех к уроку. --- после звонка валя сидел на своём месте, не двигаясь. все разошлись, а он всё сидел. лева остался рядом. чурин тоже не ушёл — стоял в проходе, прислонившись к парте. — зачем ты это сделал? — спросил валя тихо, не поднимая головы. — затем, что ты заслуживаешь знать правду, — ответил чурин. — правду? — валя поднял глаза. в них была боль. — ты унизил её при всём классе. ты унизил меня. — я защитил тебя, — чурин шагнул ближе. — от той, кто играла тобой. ты что, не понял? она над тобой смеялась. за спиной. а ты тут слюни распускал. валя молчал. лева смотрел на него и не знал, что сказать. внутри всё разрывалось от жалости и от странного, непонятного облегчения. — пойдём, — сказал чурин. — проводим тебя. валя не двигался. тогда чурин подошёл, взял его за руку и потянул вверх. валя встал, как бесформенная масса, и пошёл за ним. лева поплёлся следом. они вышли из школы втроём. моросил дождь, было холодно, серо, как внутри у каждого из них. — спасибо, — вдруг тихо сказал валя. чурин остановился, обернулся. — че? — спасибо, — повторил валя. — что сказал. лучше знать правду, чем жить в иллюзии. он посмотрел на чурина, потом на леву. в его взгляде было что-то новое — то, чего лева никогда раньше не видел. слабость? или доверие? — вы... вы единственные, кто у меня есть, — сказал валя. — я, кажется, только сейчас это понял. лева почувствовал, как сердце пропустило удар. чурин усмехнулся — уже не зло, а как-то по-другому. — ну так иди сюда, — сказал он и обнял валю одной рукой за плечи. — теперь ты с нами. понял? валя кивнул и прижался к нему — устало, доверчиво, как ребёнок. лева стоял рядом и смотрел на них. внутри боролись тысячи чувств — ревность, облегчение, надежда, страх. он не знал, что будет дальше. знал только одно: с этой минуты всё изменилось. и обратного пути нет. *** уроки закончились, и школа постепенно пустела. коридоры наполнялись гулом голосов, хлопаньем дверей, топотом ног — обычная послеурочная суета. калмыкова не спешила домой. дома её никто не ждал, а в школьных стенах хотя бы было тепло и светло. она сидела на подоконнике в конце второго этажа — своём любимом месте, где почти никто не ходил. за окном моросил дождь, серый и бесконечный, как её мысли. она смотрела на капли, стекающие по стеклу, и прокручивала в голове сегодняшний день. утром, на перемене, она наконец решилась. подошла к кириллу в коридоре, когда он стоял один у окна. сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя говорить. — кирилл, можно тебя на минуту? он обернулся, удивлённо приподнял бровь. вокруг никого не было — чурин куда-то отошёл, остальные разбрелись. — чего тебе? — поговорить, — она сжала пальцы, вцепившись в ремешок рюкзака. — ты зачем со мной встречаешься? вопрос повис в воздухе. кирилл нахмурился. — в смысле? — в прямом, — голос калмыковой дрогнул, но она взяла себя в руки. — ты меня не замечаешь. не смотришь. не говоришь со мной. я для тебя — пустое место. зачем тогда? кирилл молчал долго. так долго, что она уже решила — не ответит. потом вдруг шагнул ближе и заговорил тихо, почти шёпотом: — а ты думаешь, я сам знаю? думаешь, я понимаю, что со мной происходит? меня родители достали, школа достала, всё достало. я не знаю, зачем я с тобой. просто... ты не бесишь. ты молчишь. ты не лезешь. это всё, что я могу сейчас дать. калмыкова смотрела на него и видела то, чего не замечала раньше. под этой маской равнодушия и грубости — усталость. огромная, бесконечная усталость. и страх. который он прячет ото всех. — тяжело? — спросила она тихо. кирилл усмехнулся — горько, без обычной самоуверенности. — а тебе не тяжело? ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? вижу. и ничего не могу с этим сделать. потому что я... я не тот, кто тебе нужен. он развернулся и пошёл прочь, даже не взглянув на неё. чурин, появившийся из-за угла как раз в этот момент, посмотрел на калмыкову, покачал головой и двинулся следом за кириллом. калмыкова осталась стоять одна в пустом коридоре. внутри что-то оборвалось. о странное дело — вместе с болью пришло облегчение. потому что теперь она знала. знала, что надеяться не на что. и это знание, каким бы горьким оно ни было, давало свободу. --- сейчас, сидя на подоконнике, она всё ещё прокручивала этот разговор в голове. снова и снова. слова кирилла въелись в память, и она не могла от них избавиться. — опять здесь сидишь? калмыкова вздрогнула и подняла голову. егор стоял рядом, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на неё своим обычным спокойным взглядом. — ты как призрак, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — вечно появляешься незаметно. — ты просто не слышишь, — он сел рядом на подоконник, оставив между ними приличное расстояние. — задумалась о чём-то? — о жизни, — калмыкова пожала плечами. — о том, какая она дурацкая. егор кивнул, будто это был самый нормальный ответ в мире. они помолчали. внизу, во дворе, кто-то кричал, смеялся, но здесь, на втором этаже, было тихо. — я говорила с ним сегодня, — вдруг сказала калмыкова. — утром. подошла и спросила прямо. егор не спросил, о ком речь. он и так знал. — и что? — и то, — она сжала пальцы, вцепившись в край подоконника. — сказал, что он не тот, кто мне нужен. что не может ничего дать. что я просто... не бешу его. это всё. егор молчал долго. потом повернулся и посмотрел на неё внимательно. — а ты что чувствуешь? калмыкова задумалась. странно, но внутри не было той боли, которую она ожидала. была пустота. и странное, почти незнакомое облегчение. — наверное... ничего, — призналась она. — наверное, я уже всё отболела. месяц ждала, надеялась, а он даже не замечал. сколько можно? — правильно, — тихо сказал егор. — нельзя ждать того, кто не хочет приходить. они снова замолчали. дождь за окном усилился, забарабанил по стеклу. калмыкова смотрела на капли и думала о том, какой странный этот парень — егор. сидит рядом, молчит, но от его молчания почему-то становится легче. не так одиноко. — спасибо тебе, — сказала она вдруг. — за что? — за то, что... просто есть. егор улыбнулся — чуть-чуть, краешком губ. — не за что. --- в это же время, этажом ниже, в пустом кабинете биологии, сидели матео и алина. у них была своя традиция — после уроков оставаться здесь, делать вид, что готовятся к контрольной, а на самом деле просто разговаривать. алина помогала матео с русским, матео рассказывал ей о ферме, о животных, о том, как пахнет земля после дождя, и в этих разговорах оба находили что-то, чего не хватало в остальной жизни. — ты сегодня сам не свой, — заметила алина, откладывая тетрадь. — что случилось? матео вздохнул и откинулся на спинку стула. — ничего. всё как обычно. — не ври. он посмотрел на неё долгим взглядом. алина умела видеть больше других. может, потому что сама была изгоем, привыкшим наблюдать, а не участвовать. — кирилл, — признался матео. — я видел его сегодня утром. он даже не поздоровался. прошёл мимо, как будто я пустое место. алина кивнула. она знала про матео всё — про его чувства к кириллу, про то, как он мучается, про то, что надежды нет. и каждый раз, когда матео рассказывал об этом, внутри неё что-то сжималось. не от ревности — от боли за него. — может, ему просто трудно, — осторожно сказала она. — может, он сам не понимает, что чувствует. — или понимает, но боится, — горько усмехнулся матео. — я ему противен, алина. я для него — напоминание о том, чего он не хочет в себе видеть. они помолчали. за окном шумел дождь, в кабинете пахло формалином и старой пылью. — а ты? — спросил матео. — ты как? — я нормально, — алина пожала плечами. — привыкла уже. восьмой класс — почти выпускной, потом уйду в колледж, и всё забудется. — не забудется, — тихо сказал матео. — такое не забывается. она посмотрела на него и вдруг спросила: — а ты веришь, что всё будет хорошо? матео задумался. потом улыбнулся — той своей тёплой улыбкой, от которой всегда веяло чем-то деревенским, простым, настоящим. — верю. у нас в деревне говорят: после самой тёмной ночи всегда приходит рассвет. не знаю когда, не знаю как, но приходит. потому что если не верить, зачем тогда всё? --- пока они разговаривали, в другом конце школы, у раздевалки, сидел кирилл. после того утреннего разговора с калмыковой он сам не свой. сказал ей правду — и теперь не мог от этой правды убежать. он думал о ней. о том, как она смотрела на него — с болью, с надеждой, с чем-то таким, от чего внутри всё переворачивалось. она не заслуживала того, чтобы он врал. он думал о матео. о том, как тот смотрит на него — открыто, без страха, без осуждения. и о том, как он сам отворачивается каждый раз. потому что боится. боится того, что может увидеть в этих глазах. боится того, что может увидеть в себе. — ты чего здесь? кирилл вздрогнул и поднял голову. в дверях стоял чурин. — отвали. — ладно, — чурин пожал плечами и вошёл. — а я тебя искал. думал, может, в футбол погоняем. — не хочу. чурин сел рядом, закинул ноги на скамейку. — слышал, ты с калмыковой утром разговаривал. видел вас. кирилл дёрнулся. — и что? — ничего, — чурин усмехнулся. — ты выглядел после этого так, будто тебя переехали. я и подумал — может, случилось что. кирилл молчал. чурин ждал. — сказал ей правду, — наконец выдавил кирилл. — что ничего не чувствую. что она просто... есть. — и? — и теперь думаю об этом, — кирилл сжал кулаки. — о том, какой я мудак. что использовал её, чтобы родители отстали. а она... она правда надеялась. чурин посмотрел на него долгим взглядом. — ты это... если что — я рядом. понял? кирилл удивлённо поднял голову. чурин редко говорил такие вещи. — с чего бы? — а хрен его знает, — чурин пожал плечами. — может, потому что мы все здесь одинаковые. все чего-то боимся. все от чего-то бежим. и все хотим, чтобы кто-то был рядом, когда совсем хреново. они помолчали. где-то в коридоре хлопнула дверь. — пойдём, — сказал чурин, вставая. — провожу тебя. кирилл кивнул и поднялся. они вышли из школы вместе, под холодный октябрьский дождь, ни слова не говоря друг другу. но в этом молчании было что-то, чего не хватало им обоим. понимание. --- калмыкова и егор всё ещё сидели на подоконнике, когда мимо прошли матео и алина. матео и калмыкова учились в одном классе, но не общались. так бывает: люди существуют в одном пространстве, но в разных мирах. парня, сидящего рядом, он видел в школе, тот вроде учился в 9б. они с алиной уже направлялись к выходу, когда она вдруг остановилась: — привет, — сказала она несмело. — вы чего тут сидите? холодно же. — привыкли, — ответил егор. алина посмотрела на калмыкову, на её осунувшееся лицо, на пальцы, нервно теребящие край кофты, и вдруг поняла что-то важное. она знала это чувство — быть одной, быть невидимой, быть никем. — ты калмыкова, да? — спросила она. — из класса матео? – она указала кивком на него. — ага. — я алина. из восьмого. калмыкова посмотрела на матео. он улыбнулся и кивнул. от него пахло деревней, сеном и чем-то домашним — странно, но калмыковой этот запах показался уютным. — приятно познакомиться. калмыкова смотрела на них и чувствовала что-то странное. эти двое были такими же, как она — чужими в этом мире, где все друг друга знали и делились на своих и чужих. и в их глазах не было осуждения. только понимание. — я егор, садитесь с нами, — вдруг сказал парень, подвинувшись. — места хватит. алина посмотрела на матео, тот пожал плечами — мол, почему бы и нет. они устроились рядом, и теперь вчетвером сидели на подоконнике, глядя на дождь. — грустная компания, — усмехнулась калмыкова. — лучше грустная компания, чем весёлое одиночество, — ответил матео. — это ты откуда? — спросил егор. — у нас в деревне так говорят. у бабушки. — хорошая у тебя бабушка, — заметила алина. — хорошая, — согласился матео. — землю любит. и меня научила. они засмеялись — тихо, почти неслышно. и в этом смехе было что-то, чего не было у них по отдельности. тепло. — а знаете, — вдруг сказала алина, — я ведь тебя видела раньше. ты всегда одна сидишь в столовой. я думала, тебе так нравится. калмыкова пожала плечами. — не нравится. просто не с кем. — теперь есть, — тихо сказал егор. она посмотрела на него. в его глазах не было жалости. было что-то другое тёплое, спокойное, надёжное. — спасибо, — сказала она. — не за что. --- через полчаса, когда совсем стемнело, они вышли из школы. в этот момент из дверей как раз выходили кирилл и чурин. они увидели компанию на крыльце — калмыкову, егора, матео и алину. всех вместе. кирилл замер на секунду. взгляд его встретился с взглядом калмыковой — и в этом взгляде не было ничего. пустота. она смотрела на него спокойно, без боли, без надежды. просто смотрела. чурин толкнул кирилла в плечо. — Идём. они прошли мимо, не сказав ни слова. калмыкова проводила их взглядом и отвернулась. — ты как? — тихо спросил егор. — нормально, — ответила она и улыбнулась. — впервые за долгое время — нормально. дождь почти перестал, только редкие капли падали с неба. четверо стояли на крыльце, глядя на тёмное небо, и в этом молчании было что-то важное. что-то, чего не было у них по отдельности. — пойдёмте, — сказал матео. — провожу вас. у нас в деревне говорят: вместе и дорога короче. — у вас в деревне много чего говорят, — усмехнулся егор. — это потому что у нас там время тягучее, — ответил матео. — есть когда подумать. они засмеялись и пошли вчетвером по мокрым октябрьским улицам. и в этом не было ничего особенного — просто компания случайных людей. но для каждого из них это значило больше, чем они могли бы объяснить словами. *** вечер опустился на город раньше обычного — октябрь не любил задерживаться, темнело быстро, и уже к шести за окнами была непроглядная чернота, разбавленная только жёлтыми пятнами фонарей. диана сидела за своим столом, уткнувшись в ноутбук, но не видела ни строчки. мысли были не здесь. она злилась. злилась на семёна, на себя, на этот дурацкий день, который никак не заканчивался. всё началось утром, на большой перемене. они сидели в столовой, как обычно, вдвоём за дальним столиком, когда подошла лера с этой своей елейной улыбочкой. — диан, а ты знаешь, что твой семён вчера с девчонкой из параллели разговаривал? — пропела она, ставя поднос рядом. — так мило. минут двадцать. она потом вся светилась. диана тогда только плечами пожала — мало ли с кем он разговаривает. но внутри что-то заскребло. эту деваху звали саша. она была из 9б и уже давно смотрела на семена. диага давно заметила, было ощущение, что она хочет его отобрать. — она просто спросила про контрольную по физике, — ответил семён спокойно, даже не обернувшись на леру. — иди отсюда. лера ушла, но осадок остался. и весь день диана ловила себя на том, что смотрит на эту сашу на перемене, на семёна, потом снова на сашу. и чем больше смотрела, тем сильнее закипала. после уроков они встретились у выхода, как всегда. семён взял её за руку, как всегда. но диана руку отдёрнула. — ты чего? — удивился он. — ничего, — холодно ответила она. — просто задумалась. они прошли пару кварталов молча. диана шла быстро, глядя под ноги, и внутри неё боролись два чувства — желание устроить скандал и страх показаться смешной. она, диана, дочь директора, идеальная девочка из идеальной пары, будет ревновать? как какая-то истеричка? но слова леры жгли изнутри. — ты чего злишься? — спросил семён, останавливаясь. — из-за этой? из-за саши? диана тоже остановилась. посмотрела на него — и вдруг всё прорвалось. — а ты не понимаешь? ты с ней двадцать минут разговаривал! она на тебя смотрит, как кошка на сметану, а ты ей про контрольную рассказываешь! — я тебе правду сказал, — голос семёна оставался спокойным. — она подошла, спросила, я ответил. всё. — всё? — диана чувствовала, как голос срывается. — а то, что она каждый раз трогает тебя за руку, когда говорит? а то, как она улыбается тебе — не так, как всем? семён вздохнул, провёл рукой по лицу. лни стояли посреди пустой улицы, под редкими фонарями, и холодный ветер трепал их волосы. — диана, — сказал он тихо. — я люблю тебя. только тебя. уже три года. ты думаешь, я променяю нас на какую-то катю? — я не знаю, — голос её дрогнул. — я ничего не знаю. она отвернулась, чтобы он не видел слёз. глупо, стыдно, но они текли сами. вся эта идеальная картинка, которую она так старательно строила, вдруг дала трещину. и оказалось, что под ней — просто девчонка, которая боится потерять того, кого любит. семён подошёл сзади, обнял за плечи. прижал к себе, положив подбородок ей на макушку. — дурочка, — шепнул он. — ты у меня одна. всегда была одна. и всегда будешь. — обещаешь? — спросила она, не оборачиваясь. — обещаю. он развернул её к себе. в свете фонаря было видно, как блестят её глаза, как дрожат губы. семён провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. — ты красивая, когда плачешь, — сказал он. — но я лучше буду смотреть, как ты улыбаешься. — дурак, — выдохнула она и улыбнулась сквозь слёзы. и тогда он поцеловал её. сначала осторожно, будто спрашивая разрешения. просто прикоснулся губами к её губам — легко, почти невесомо. диана замерла на секунду, а потом ответила. её руки сами собой поднялись и обвили его шею, пальцы зарылись в волосы на затылке. поцелуй углубился. семён притянул её ближе, так близко, что между ними не осталось расстояния. одной рукой он обнимал её за талию, второй гладил по щеке, по шее, запутываясь в прядях волос. диана чувствовала, как внутри разливается тепло — сначала где-то в груди, потом ниже, по всему телу, до самых кончиков пальцев ног. всё остальное — саша, лера, шепотки за спиной — исчезло, растворилось в этом поцелуе. она прильнула к нему ещё сильнее, будто пытаясь вплавиться в него, стать с ним одним целым. где-то внутри, в самой глубине, всё ещё ныла боль от сегодняшней ссоры, но это было уже неважно. важно было только то, что он здесь. что он её держит. что он её не отпускает. когда они оторвались друг от друга, на улице уже совсем стемнело. где-то вдалеке лаяла собака, проехала редкая машина. — прости меня, — тихо сказала диана. — я просто... испугалась. — знаю, — семён взял её за руку. — но ты же знаешь: мы с тобой — это навсегда. не из-за того, что мы идеальные. а потому что мы вместе. она кивнула и прижалась к нему. так они и стояли посреди пустой улицы — двое, которые знали, что завтра снова будут ссориться, мириться, спорить о дебатах и строить планы на будущее. но главное — они будут вместе. *** октябрь подходил к концу, и школьные коридоры с каждым днём пустели быстрее — никто не хотел задерживаться в промозглом здании дольше необходимого. но марк задержался. он стоял у окна на втором этаже, делая вид, что проверяет телефон, а сам краем глаза следил за дверью учительской. ждал. полина вышла через пять минут — с сумкой на плече, уставшая после долгого дня, с кругами под глазами, которые она тщетно пыталась скрыть тональным кремом. увидела марка, удивилась. — ты ещё здесь? уже седьмой час. — ждал вас, — просто ответил он, пряча телефон в карман. — хотел спросить кое-что. полина нахмурилась, но остановилась. марк подошёл ближе — не слишком, ровно настолько, чтобы не нарушать границы, но чтобы создать иллюзию доверия. — понимаете, — начал он, глядя куда-то в сторону, будто ему было трудно говорить. — у меня с литературой всегда было плохо. а вы... вы объясняете так, что хочется понимать. я даже читать начал больше. вне программы. полина улыбнулась — устало, но тепло. комплименты её работе были единственным, что пробивало её броню. — это замечательно, марк. я рада, что смогла... — я не закончил, — перебил он мягко. — я хотел спросить... вы не могли бы заниматься со мной дополнительно? не по программе. просто чтобы я лучше понимал. я могу платить, если нужно. полина растерялась. дополнительные занятия с учеником — это было не совсем обычно. но в его глазах было столько искренней заинтересованности, столько почти детской надежды, что она не смогла отказать. — я... наверное, можно. давай обсудим с завучем, чтобы официально. — конечно, — марк улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у учительниц младших классов подкашивались колени. — спасибо вам большое. вы даже не представляете, как это для меня важно. она кивнула, попрощалась и ушла. а марк остался стоять у окна, глядя, как её фигура исчезает в темноте школьного двора. улыбка сползла с его лица, сменившись холодным, расчётливым выражением. он достал телефон, открыл заметки и быстро набрал: «полина — крючок. литература — прикрытие. игра идёт по плану». потом удалил. никогда не оставлять следов. в кармане завибрировал телефон — сообщение от вероники: «ты где? я скучаю». марк посмотрел на экран, усмехнулся и убрал телефон, не ответив. у него были другие планы. и вероника в них больше не входила. *** последний день октября выдался холодным, но сухим. дождь наконец прекратился, и небо, хоть и оставалось серым, больше не давило на землю бесконечной водой. в школе пахло приближающимися каникулами и той особенной свободой, которая бывает только перед выходными. после уроков жизнь разбежалась по своим углам. диана и семён сидели в актовом зале, репетируя речь для городских дебатов. она поправляла его галстук, он заправлял ей выбившуюся прядь за ухо. между ними царила та особая гармония, которая не требует слов. сегодняшняя ссора осталась позади, сделав их только ближе. — знаешь, — сказала диана, глядя на него, — иногда я думаю, что если бы не ты, я бы давно сломалась. — ты бы не сломалась, — ответил семён. — ты сильная. я просто рядом, чтобы напоминать тебе об этом. она улыбнулась и поцеловала его в щёку. они были скалой, о которую разбивались все школьные бури. --- в пустой спортивной раздевалке снежана сидела на лавочке, глядя на затянутое тучами небо. сегодня она не пряталась. сегодня она просто была. и в этом «просто быть» было что-то новое, что-то, чему она не могла дать названия. дверь скрипнула. вошла вероника. — ты здесь, — сказала она, будто знала, что найдёт. — здесь, — ответила снежана. вероника села рядом, на ту же лавку. между ними было расстояние, но оно уже не казалось непреодолимым. — можно спросить? — тихо сказала вероника. — спрашивай. — почему ты всегда одна? ты какая-то... другая. не как все. снежана долго молчала. потом повернулась и посмотрела на неё. — а ты почему всегда не одна? тоже другая. просто прячешься за людьми. вероника усмехнулась — горько, без обычной самоуверенности. — заметно? — мне — да. они помолчали. где-то внизу прозвенел звонок, но здесь, на третьем этаже, его почти не было слышно. — мы ещё увидимся? — спросила вероника, вставая. — наверное. — я буду искать тебя. она ушла, оставив после себя лёгкий запах духов и вопрос, на который у снежаны не было ответа. но внутри, там, где обычно жил холод, теперь пульсировало что-то тёплое. что-то, чему она не могла помешать. --- даша сидела дома, в своей маленькой комнате, и перечитывала «Идиота». книга была старая, с пожелтевшими страницами, пахнущая пылью и временем. но строчки расплывались перед глазами. мысли были не здесь. она думала о марке. о том разговоре в парке. о его словах, о его глазах, о том, как он смотрел на неё — будто видел что-то, чего не видел никто. телефон завибрировал. сообщение от тани: «как ты?» даша долго смотрела на экран. потом отложила телефон, не ответив. между ними выросла стена. и даша не знала, как её разрушить. и хотела ли. --- таня сидела в своей комнате и смотрела на фотографию в телефоне. они с дашей в парке, прошлым летом, счастливые. обычное селфи, сделанное на глупой карусели. даша смеётся, ветер треплет её волосы, глаза блестят. сейчас эти глаза блестели по-другому. из-за него. таня сжала телефон так, что экран пошёл рябью под пальцем. она не знала, что делать. не знала, как бороться с тем, что сильнее её. она только знала, что не сдастся. что бы ни случилось. --- веня сидел в пустой музыкалке и играл. скрипка плакала в его руках, выплёскивая то, что он не мог сказать словами. он играл о саше — о её глазах, о её смехе, о том, как она поправляет очки. о том, что никогда не будет его. в зале, на заднем ряду, сидел данил. он слушал молча, не мешая. знал, что вене нужно выговориться. даже если не словами. когда музыка стихла, данил подошёл и сел рядом. — хорошо играешь, — сказал он. — спасибо. — вень, ты главное не забывай — я рядом. веня посмотрел на него. в глазах данила было что-то, чего он не замечал раньше. тепло. преданность. что-то, что не требовало слов. — знаю, — тихо ответил веня. — спасибо. --- кирилл сидел в своей комнате и смотрел в потолок. мысли разбегались, как тараканы, не давая покоя. калмыкова. её глаза сегодня. пустые. спокойные. она больше не смотрела на него так, как раньше. и это почему-то бесило больше всего. он достал телефон, набрал её номер. потом стёр. потом снова набрал. и снова стёр. что он ей скажет? «прости, что использовал тебя»? «прости, что врал»? слова были пустыми. он и сам не знал, что чувствует. в дверь постучали. — кирилл, ужинать иди! — голос матери. — иду, — буркнул он, но не двинулся с места. где-то в глубине души, там, куда он боялся заглядывать, шевелилось что-то похожее на сожаление. но он привык не обращать на это внимания. --- калмыкова сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. за стеклом была темнота, редкие огни соседних домов. на душе было странно — пусто, но не больно. как будто тяжесть, которую она носила месяц, наконец упала. она думала о кирилле. о его словах. о том, как он смотрел на неё вечером того дня, когда они выходили из школы. в его взгляде было что-то, чего она не поняла. но это уже не имело значения. она думала о егоре. о том, как он просто сидел рядом. молчал. не лез. но от этого молчания становилось легче. телефон пиликнул. сообщение от егора: «завтра встретимся?» она улыбнулась и набрала ответ: «да». --- матео сидел на крыльце своего дома — небольшого, деревенского, пахнущего сеном и коровами. он смотрел на звёзды и думал о кирилле. о том, как тот смотрел тогда на калмыкову. о том, как сам матео смотрит на кирилла. — замёрзнешь, — раздалось из-за спины. алина вышла на крыльцо, закутанная в огромный пуховик, и села рядом. — не замёрзну, — ответил матео. — у нас в деревне говорят: кто на холоде сидит, у того мысли чище. — у вас в деревне много чего говорят, — усмехнулась алина. они помолчали. где-то вдалеке залаяла собака. — всё будет хорошо, — вдруг сказала алина. — теперь я тоже верю. матео посмотрел на неё. маленькая, смешная, в огромном пуховике, с серьёзными глазами. и вдруг понял, что она права. будет хорошо. не сразу. не скоро. но будет. — спасибо, — сказал он. — за что? — за то, что есть. она улыбнулась и толкнула его плечом. --- лева, валя и чурин сидели в пустой раздевалке спортзала. валя между ними — маленький, потерянный, но уже не чужой. чурин положил руку ему на плечо, лева сидел напротив, глядя на них. — все будет супер, — сказал чурин. — теперь ты понял, что у тебя есть мы. валя кивнул. он не знал, правильно это или нет. но выбора не было. или так, или никак. лева смотрел на них и чувствовал, как внутри всё переворачивается. он хотел этого. всегда хотел. но не так. не с чуриным. не втроём. но чурин уже встал, потянул валю за собой. — пошли, провожу. лева поплёлся за ними. в груди ныло, но он не знал — от счастья или от боли. --- шестёрки собрались у леры дома. сидели на полу, пили колу, листали ленту в телефонах. обычный вечер обычных королев школы. — слышали, зубко с марком всё ещё общаются, — сказала катя. — вероника бесится. — а пусть бесится, — лера усмехнулась. — интересно, чем это кончится. — чем-чем, — настя закатила глаза. — ничем. марк поиграет и выбросит. а зубко потом локти кусать будет. — а нам-то что? — соня лениво потянулась. — главное, что не скучно. они засмеялись — звонко, согласно, как один организм. — ладно, — лера встала. — З завтра новый день. посмотрим, что ещё интересного произойдёт. они разошлись по домам, растворяясь в ночи. октябрь выдался хорошим, смешным, интересным. девочки знали, что это не конец, но ценили каждый момент, проведенный вместе. еще 9 месяцев и они разойдутся, поэтому этот год нужно жить на полную катушку. --- а за окнами всё так же моросил дождь. октябрь заканчивался. впереди был ноябрь — месяц, когда трещины становятся пропастями, а слова — приговорами. но пока было тихо. пока можно было дышать. где-то в темноте двое целовались под фонарём. где-то четверо шли по мокрой улице, и им было тепло. где-то один смотрел на фотографию и не решался позвонить. где-то другая улыбалась, впервые за долгое время. жизнь продолжалась. даже в октябре. даже под дождём. даже когда казалось, что выхода нет.