Яд и Искра

Дверь, которая когда-то была частью бронеплиты земного мусоросбрасывателя, содрогнулась под ударом, издав звук, похожий на похоронный колокол. Деревянный косяк, проросший сквозь ржавый металл, треснул вдоль всей длины. Второй удар – и массивная конструкция отлетела внутрь, сорвавшись с импровизированных петель-скоб. Она рухнула на пол с оглушительным грохотом, подняв облако пыли и химической окалины. В проёме, заполненном мутным светом, стоял Джаббер Вонгер. Или то, что от него осталось. Его дыхание было хриплым, свистящим – звук, который издают лёгкие, когда одно ребро проткнуло плевру. Левая рука безвольно болталась, кисть неестественно вывернута – суставы пальцев раздроблены в мелкую крошку. Но это была мелочь. Главное зрелище открывалось на груди: от ключицы до нижних рёбер тянулся глубокий, рваный каньон плоти. Не порез – именно разрыв, словно его пытались вскрыть как консервную банку. Края раны обуглились и почернели, из неё сочилась не алая, а густая, почти чёрная субстанция, в которой плавали крошечные мерцающие осколки – след энергии джинки. – ИСКОРКА! – его рёв был лишён обычной насмешливой ноты. Это был чистый, животный рык боли и ярости, который эхом разнёсся по подземелью. Нова не обернулась сразу. Она стояла у дальнего стола, спиной к входу, полностью погружённая в процесс. В свете голубоватой химической лампы её обнажённые до плеч руки (лабораторный халат висел на спинке стула) двигались с хирургической точностью. Пинцет в правой руке удерживал микроскопический кристалл вибраниума, добытый из мусорного краба. Левой рукой она подносила к нему иглу-электрод, от которой тянулись провода к самодельному конденсатору. На её лице – полупрозрачных очках с тройным увеличением – не дрогнул ни один мускул. Только когда кристалл под действием тока издал тонкий, едва слышный писк и вспыхнул ядовито-зелёным, она на миллиметр опустила уголки губ – знак удовлетворения. – Ты испортил мне калибровку, – её голос прозвучал тихо, ровно, без интонации. – Этот фазовый резонанс длится 0.3 секунды. Теперь придётся начинать с начала. Только тогда она отложила инструменты, сняла очки и повернулась. Её разноцветные глаза – янтарный и молочно-голубой – скользнули по нему сверху вниз. Никакого удивления, никакого ужаса. Холодный, аналитический взгляд, как на интересный, но изрядно испорченный образец. – Жезл Нидзику, – констатировала она, подходя. Её ботинки громко стучали по металлическим плитам пола. – Удар под углом 47 градусов, с вращением. Он намеревался не убить, а расколоть грудную клетку, чтобы рёбра воткнулись в лёгкие. Изящно. Почему не получилось? – Потому что я... сместился... на пол-шага, – выдохнул Джаббер, пытаясь шагнуть вперёд. Его нога подкосилась, и он рухнул на колено, успев ухватиться здоровой рукой за край верстака. Стол содрогнулся, с него со звоном покатились мензурки. – Блиндаж... на «Ржавом Шестерне»... не выдержал. Семейный... визит. Последние слова он выплюнул с такой ненавистью, что Нова приподняла бровь. Она уже была рядом. Без церемоний схватила его за подбородок, грубо повернула лицо к свету. Его розовые глаза были затуманены болью, но в глубине плясали безумные искры. – Контузия. Отёк левого зрительного нерва, – пробормотала она, проводя большим пальцем по его нижнему веку. Потом её взгляд упала на рану. Она принюхалась. – И гнилостная инфекция. В рану попала органика мусорного чудища. Ты тащил за собой кишки? Или это он тебя ими отхлестал? – Не помню... – он попытался ухмыльнуться, но получился лишь оскал. – Было весело. – Заткнись, – отрезала она. Но в её шёпоте прозвучала странная нота – не раздражения, а почти... профессионального интереса. – Интересный клинический случай. Сепсис, смешанный с энергетическим некрозом. Она развернулась и пошла к стеллажам. Её движения были быстрыми, уверенными. С полки она сняла пятилитровую канистру с бесцветной жидкостью. Метка на боку гласила: «Раствор №7 – Очиститель/Обезжириватель/Дезинтегратор органики. НЕ ДЫШАТЬ.» – Это будет больно, – предупредила она, возвращаясь с канистрой и огромной эмалированной миской. – Обещаешь? – его голос дрогнул от предвкушения. В ответ она вылила в миску около литра жидкости. Резкий, обжигающий запах хлора и серной кислоты заполнил воздух. Затем она схватила с вешалки грубую щётку с металлической щетиной, которой обычно чистила детали от ржавчины. – На пол. На спину. Джаббер не спорил. Он с трудом опустился на спину прямо на холодный грязный пол. Нова опустилась на колени рядом с ним, расставила миску и инструменты. На мгновение она задержала взгляд на его лице – на поту, смешавшемся с сажей и кровью на висках, на диком блеске в его глазах. Что-то в её собственном взгляде дрогнуло – не мягкость, нет, никогда. Скорее... признание. Признание того, что этот идиот – её идиот. И его разваливающееся тело – её самый ценный, самый сложный проект. Она окунула щётку в раствор и без предупреждения вдавила её в рану. Звук, который издал Джаббер, нельзя было назвать криком. Это был низкий, протяжный стон, вырывающийся из самой глубины диафрагмы, вибрирующий на грани катарсиса. Его тело выгнулось дугой, все мышцы напряглись до предела. Он впился пальцами здоровой руки в трещины в полу, сжимая бетон так, что посыпалась крошка. Нова работала с методичной, почти ритуальной жестокостью. Металлическая щетина с хрустом проходила по обожжённым краям плоти, выскребая чёрный гной, крошки омертвевших тканей, мерцающие осколки энергии. Кислота шипела, вступая в реакцию с биологическим материалом, поднимая едкий дым. Она не останавливалась, даже когда из раны хлынула свежая, алая кровь, разбавляя чёрную жижу. Её лицо было сосредоточенной маской учёного, но уголки её губ снова дрогнули – она почувствовала, как под её пальцами трепещет его тело, как каждая нервная клетка в нём кричит экстатическим хором. – Глубже... – прохрипел он, его глаза закатились, показывая белки. – Чувствую... как умирает... каждая бактерия... Прекрасно... – Молчи, – бросила она, но сменила щётку на длинный хирургический пинцет. Её пальцы, покрытые мелкими ожогами и шрамами, не дрожали. Она зацепила пинцетом что-то тёмное и волокнистое глубоко в ране и медленно, с хрустом, вытащила наружу клочок разложившейся плоти какого-то существа. – Вот твоё «весело». Кишечная палочка мутантного лже-скорпиона. Если бы я не достала это, через два часа ты начал бы превращаться в ходячий труп. Она швырнула кусок в сторону, где он шлёпнулся о стену. Затем снова окунула щётку и прошлась по ране ещё раз, теперь уже быстрее, счищая остатки. Кровотечение усилилось. Это было хорошо – означало, что живые ткани не полностью некротизированы. – Бинты, – приказала она себе вслух и потянулась к рулону грубой, похожей на брезент ткани. Но прежде чем начать бинтовать, она зачерпнула из миски пригоршню раствора и плеснула ему прямо в лицо. Он вздрогнул, зашипел, но не отпрянул. Жидкость стекала по его щекам, смешиваясь с кровью, попадала в рот и глаза. Он облизал губы. – Горько. С нотами... мёда и аммиака. – И цианида, для консервации, – отозвалась она, уже накладывая первую полосу ткани на его грудь и грубо затягивая её. – Теперь ты будешь пахнуть как моя лаборатория. Навсегда. Она бинтовала его торс с силой, достаточной чтобы сломать ребро обычному человеку. Каждый виток ткани впивался в кожу, каждый узел затягивался до хруста. Она превращала его верхнюю часть тела в некое подобие мумии, кокон из грубого полотна, который должен был удержать его от распада. Когда дело дошло до сломанной руки, она, не церемонясь, вставила кости на место на слух – по хрусту и его сдавленному вскрику определила правильность позиции – и зафиксировала шинами из обрезков металлической трубы. Работа была закончена. Она откинулась назад, сидя на полу, вытирая окровавленные руки о свои шорты. Он лежал перед ней, тяжко дыша, покрытый потом и химикатами, завёрнутый в кровавые бинты, как самый желанный подарок. Тишина длилась несколько минут. Потом он заговорил, не открывая глаз. – Она была там. Стилз. Нова замерла. Её пальцы непроизвольно сжались. – А я... стоял на развалинах... и смотрел, как её мужёк... прикрывает её спину... – он продолжил, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто иное, кроме боли и восторга. Нечто плоское, пустое. – Как эти детишки... её банда... тащат ей инструменты... как они все вокруг неё... как единый... мерзкий... живой организм. А она... варит в своей колбе... какую-то хрень... и улыбается. Им. Им всем. Он открыл глаза и повернул голову к Нове. Его розовые зрачки были сужены до булавочных головок. – Я мог убить её. Три раза. Но... не стал. Потому что это было бы... скучно. Слишком быстро. Слишком... просто. А вид этого их... уюта... – он выплюнул слово, как яд. – Он жёг меня... сильнее, чем жезл Занки. Нова медленно поднялась на ноги. Она подошла к стене, где на крюке висел её старый, прожжённый лабораторный халат. Она не стала его надевать. Вместо этого она сняла с него что-то, что висело на шнурке в одном из карманов. И повернулась к Джабберу. В её руке лежала серебряная капсула-детонатор, размером с её мизинец. Но это была не простая взрывчатка. Сквозь прозрачное окошко из плексигласа было видно, как внутри переливается, меняя цвет, густая жидкость. – Знаешь, что это? – её шёпот стал тише, опаснее. – «Слёзы Эринии». Нейро-коктейль. При детонации испаряется, попадает через кожу и слизистые. Не убивает. Он... редактирует память. Стирает всё, что связано с определённым триггером. В данном случае... с чувством уюта. С желанием быть частью чего-то целого. Она подошла и опустилась на колени рядом с его головой, держа капсулу перед его лицом. – Я приготовила её... для нас. На случай, если однажды ты проснёшься и захочешь... колыбельной. Или если я... захочу тишины. Чтобы стереть эту слабость. На корню. Джаббер смотрел на капсулу, потом поднял взгляд на её лицо. На её разновцветные глаза, в которых отражалась безумная, всепоглощающая решимость. – Ты бы... использовала? – его голос был хриплым. – Без колебаний. Чтобы сохранить то, что у нас есть. Это. – она жестом обозначила пространство между ними, пол, залитый кровью и химикатами, всю их грязную, жестокую вселенную. – Наш хаос... он хрупкий. Его может отравить даже мысль о чём-то другом. Он медленно, с трудом приподнял здоровую руку и накрыл её ладонь своей, удерживая капсулу между ними. Его пальцы сжали её костяшки до хруста. – Выбрось, – сказал он тихо, но так, что каждое слово било как молот. – Выбрось эту хуйню. Она не отреагировала. – Я не хочу забывать, – продолжал он, и его глаза горели теперь чистым, неразбавленным безумием. – Я хочу помнить их... этот их жалкий уют... и хочу, чтобы он горел у меня в голове... как вечный костёр. Потому что каждый раз, когда я вижу это... я понимаю, насколько то, что у нас... НАСТОЯЩЕЕ. Насколько оно... чище. Жёстче. ЧЕСТНЕЕ. Мы не прячемся за семьями и обещаниями. Мы – просто взрыв. Мгновение. И в этом мгновении... больше жизни, чем в их вечности дерьма. Он вырвал капсулу из её руки и швырнул её через всю лабораторию. Она ударилась о стену, отскочила и покатилась в тёмный угол, где и затерялась среди хлама. Нова смотрела на него. Что-то в её лице дрогнуло, пошло трещинами. Не уязвимость – никогда. Но признание. Глубокое, бездонное признание того, что он прав. Что их безумие – это и есть их норма. Их боль – валюта. Их разрушение – язык любви. – Идиот, – прошептала она. Но в этом слове не было оскорбления. Это было имя. Самое точное из всех имён. Она наклонилась к нему. И впилась губами в его губы. Это не было нежностью. Это было утверждением права собственности. Жестокий, требовательный поцелуй, в котором смешались вкус его крови, кислоты с её пальцев и той самой горечи мёда и аммиака. Он ответил тем же, его здоровая рука вцепилась ей в затылок, притягивая ближе, грубее. Их зубы стукнулись. Она укусила его за нижнюю губу до крови, он в ответ провёл языком по её нёбу, заставляя её содрогнуться. Она рванулась прочь, её дыхание было прерывистым. Одним резким движением она сорвала с себя разорванный топ, швырнула его в сторону. Её грудь, покрытая старыми шрамами и свежими царапинами, поднялась и опустилась. Потом её руки потянулись к его бинтам. – Нельзя, – хрипло пробормотал он. – Рана... – Заткнись, – она порвала верхние слои бинтов у пояса его штанов. – Ты говорил – настоящее. Вот настоящее. Она стянула с него грязные, пропитанные кровью штаны, не обращая внимания на его стоны. Его тело было месивом из синяков, ссадин, старых шрамов и свежей, зияющей раны на груди. Оно было отвратительным. И прекрасным. Совершенным в своём несовершенстве. Она оседлала его, не входя в него сразу. Её пальцы впились в его плечи, её ногти вошли под кожу. Она смотрела на него сверху вниз, её разноцветные глаза пылали холодным огнём. – Ты мой, – прошипела она. – Мой эксперимент. Мой хаос. Моя самая опасная реакция. И если ты ещё раз посмотришь в сторону их уютного ада... я не стану стирать твою память. Я взорву тебя изнутри. Прямо здесь. И соберу осколки, чтобы склеить заново. Снова и снова. Пока ты не забудешь, как дышать без боли, которую я тебе даю. Он засмеялся. Кровавый, хриплый смешок. – Угрожаешь... как целуешься, Искорка... Без фантазии. Она вогнала себя на него одним резким, разрывающим движением. Сухо, больно, без подготовки. Он ахнул, его тело напряглось, рана на груди снова сочилась. Но его руки схватили её за бёдра, его пальцы впились в плоть, оставляя синяки, которые проступят через час. – Вот... твоя... фантазия, – она выдыхала слова, начиная двигаться. Не ритмично, а рвано, хаотично, как серия микровзрывов. Каждый толчок бил в самую глубь, каждый откат был мучительно медленным. Она наклонилась, перекрыв его губы своим ртом, заглушив слова. Её руки скользнули к его шее, не сдавливая, просто ощущая пульс, бьющийся в такт их яростному соитию. Потом одна рука соскользнула на его грудь, к краю раны. И её палец – острый, с обгрызенным ногтем – погрузился в горячую, липкую плоть. Боль, острая и ослепительная, пронзила его, смешавшись с наслаждением. Он взвыл прямо в её рот, его тело затряслось в экстатической судороге. Она чувствовала, как его плоть сжимается вокруг её пальца, как его член пульсирует внутри неё. Это было отвратительно. Это было гениально. – Больше, – захрипел он, когда она оторвалась. – Глубже. Она послушалась. Её палец вошёл ещё на фалангу, нащупывая что-то твёрдое – возможно, осколок ребра. Она провела по нему. Он закричал – долго, пронзительно, и это был крик абсолютной, безоговорочной капитуляции перед ощущением. Она ускорила движения, её собственное тело начало содрогаться от нарастающей волны. Её палец оставался в ране, становясь точкой якоря в этом море боли и наслаждения. Она видела, как его сознание уплывает, как розовые глаза затягивает белая пелена экстаза. И в этот момент она почувствовала это – ту самую, идеальную симметрию. Точку, где боль становилась наслаждением, где разрушение превращалось в созидание чего-то нового, чудовищного и прекрасного. – Кончай, – приказала она ему шёпотом, который был похож на шипение детонирующего шнура. – Кончай, пока я не разорвала тебя пополам. Его тело вздрогнуло в последней, мощной судороге. Он выгнулся под ней, оторвав лопатки от пола, и из горла вырвался немой, сиплый крик. Горячая волна заполнила её, совпав с её собственным оргазмом – не волной удовольствия, а взрывом, который сотряс её до костей, заставив всё её тело сжаться в немой гримасе. Она рухнула на него, не вынимая пальца из раны. Их тела, покрытые потом, кровью, спермой и химикатами, слились в одно липкое, дышащее целое. Его бинты промокли насквозь. Долго они просто лежали, слушая, как их сердца выбивают асинхронный, безумный ритм. Потом он заговорил, его голос был едва слышен. – Яд... на когтях... выветрился... Она медленно подняла голову. Её палец с хлюпающим звуком вышел из его раны. Она посмотрела на него, потом на свои окровавленные руки, на их сплетённые тела. – Ничего, – прошептала она. – В следующий раз... попробуем сильнее. Он кивнул, и его глаза уже закрывались. Потеря крови, боль, экстаз – всё это смывало его в бездну беспамятства. Но перед самым погружением он прошептал: – Спасибо... что не выбросила... Она не ответила. Она просто легла рядом, положив голову на его здоровое плечо, и уставилась в потолок своей лаборатории, в царство теней и ржавых труб. В углу, в куче хлама, тихо лежала серебряная капсула «Слёзы Эринии». Бесполезная теперь. Ненужная. У них был свой яд. Гораздо более действенный. И своя антитеза – в виде грубых бинтов, химических ожогов и этого тихого, кровавого покоя после бури. Нова закрыла глаза. На её губах играла странная, почти невидимая улыбка. Реакция прошла. С нулевым выходом? Нет. С образованием нового, более устойчивого и опасного соединения. Именного того, которое им было нужно. За стенами их подземелья мир Земной Тверди продолжал гнить и умирать. А здесь, в эпицентре их личного апокалипсиса, два монстра нашли свой идеальный, ужасающий покой.