Яд и Искра

Боль вернулась не как ощущение, а как сущность. Она поселилась в развороченной грудной клетке, пульсируя синхронно с редким, хриплым сердцебиением Джаббера. Он пришёл в себя не от света, а от запаха — сырости, старой крови и сладковатой гнили протухших перевязок. Он лежал на пропитанном потом и ржавчиной матрасе в самом тёмном углу логова Рейдеров, под нависающей балкой, с которой капала вода. Рядом, недвижимая как изваяние, сидела Ктони. Казалось, она даже не дышала. — Ктони, — звук вышел не из горла, а из грудной раны, скрипучий и влажный. — Отчёт. Где… Искорка? Где Нова? Ктони медленно, будто ржавый механизм, повернула к нему голову. Её жёлтые глаза, лишённые глубины, уставились куда-то в пространство за его плечом. — Осталась на поле боя. Захвачена уборщиками. Энджин, Стилз, Рудо Суребрек. Зверь уничтожен. Операция провалена. Слова были плоскими, как некролог. Но в голове Джаббера они превратились в каскад образов, каждый — удар ножом: Нова, кричащая от ярости, падающая под действием шприца. Её безвольное тело на плече у Айлин. Её, запертую где-то в белой комнате, лишённую звуков, запахов, её права на хаос. — Ты… — он попытался рвануться вперёд, но тело, разбитое жезлом Занки и подорванное изнутри ядом, ответило лишь пронзительной, белой вспышкой агонии. Он рухнул обратно, хватая ртом воздух. — Ты… могла её вытащить! Твои чёртовы люки! Ты ОСТАВИЛА ЕЁ! Ты, кусок бездушного мусора! ТЫ ПРЕДАЛА НАС! Его крик был полон не ярости, а чего-то более страшного — бессильной, животной паники. Он выдыхал не воздух, а собственную идентичность. Без неё, без её взрывов, её холодного безумия, её одержимости, он был просто сильным парнем с когтями. И это было скучно. Это было невыносимо. Ктони не ответила. Она просто смотрела. И в её молчании читалось не оправдание, а холодный расчёт. Нова как актив была потеряна в тот момент, когда её схватили. Рисковать ради извлечения повреждённого инструмента было нерационально. Эта логика висела в воздухе, и Джаббер её ненавидел. — Хватит, Джаббер. Зодил стоял в проёме, его массивная фигура блокировала тусклый свет коридора. Его индиговые волосы были в беспорядке, на плаще — свежие подпалины. Но его тёмно-фиолетовые глаза были спокойны, как глубина океана над погребённым городом. — Нова была гением. Её потеря — удар. Но её захват — исходные данные. Момоа уже вшивается в их информационные потоки. Мы найдем, где её держат. Потом найдём способ извлечь. Её мозг — архив полузабытых технологий Небесной Тверди и наших собственных разработок. Он слишком ценен, чтобы позволить уборщикам его стереть. Твоя истерика бесполезна. Она не вернёт её. Она только убьёт тебя. А мне ты нужен. Живым и злым. Джаббер, лёжа в луже собственного пота и старой крови, уставился в потолок. Слова «извлечь» зацепились за что-то в его распадающемся сознании. Это была не надежда. Это была миссия. Единственная, имевшая смысл. — Ты… заберёшь её? — его голос был хриплым шёпотом. — Как только появится точка входа с минимальными потерями, — подтвердил Зодил. Его взгляд стал тяжелее. — Но для этого нужна не грубая сила. Нужен ум. И терпение. Восстанавливайся. И жди. Он развернулся и исчез, оставив Джаббера наедине с адом ожидания. --- Время в логове растянулось, превратившись в пытку. Джаббер заживал с чудовищной скоростью — его тело, закалённое бесчисленными боями, воспринимало сломанные рёбра и порванные связки как досадную помеху. Но каждый заживший шрам, каждый восстановленный мускул был напоминанием: она не здесь. Он стал тенью самого себя — не буйной, громкой силой, а тихим, сконцентрированным ураганом, бьющимся о стены подземелья. Он тренировался до изнеможения, его удары по манекенам из мусора были не отточенными, а яростными, рваными. Он почти не спал. Когда он закрывал глаза, он видел её — не улыбающуюся, а захваченную. Униженную. Это было хуже любой физической боли. Однажды ночью к нему пришла Момоа. Она не сказала ни слова, просто включила портативный проектор. Изображение было зернистым, собранным из обрывков — отражение в окне, снимок с дальнего наблюдательного поста, данные о энергопотреблении, купленные у коррумпированного клерка. Но этого хватило. Дом Стилзов. Укреплённый, но не неприступный. Подвал. Анализ тепловых сигнатур показал изолированную, постоянно охлаждаемую зону. Она там. На одном из снимков, сделанном через высокочастотный усилитель в момент проветривания, был виден силуэт за бронированным стеклом. И этот силуэт был округлым. — Беременность, — монотонно произнесла Момоа, её голос был плоским, но в нём слышалось глубочайшее отвращение. — Поздний срок. Её живот. Это… осквернение. Джаббер уставился на изображение. Его мозг, привыкший к простым дихотомиям (боль/удовольствие, сила/слабость, жизнь/смерть), застыл в ступоре. Беременность. Ребёнок. Его ребёнок? Их? Эта концепция была настолько чужда, так далека от всего, что составляло их вселенную — вселенную стали, яда и огня — что он физически почувствовал тошноту. Он видел не мать. Он видел свою Искорку, искажённую, обезображенную чем-то паразитическим, чужим. Чем-то, что съедало её изнутри. Ярость, которая поднялась в нём, была холодной и беззвучной. Это была не буря, а ледник, движущийся в тишине, сминающий всё на своём пути. — Я иду. Сейчас, — его голос был тише шороха крысы в вентиляции, но от него стало холодно даже Момоа. — Нельзя, — тут же откликнулась из темноты Ктони. Она стояла там, словно всегда там и была. — Зодил приказал ждать. Её перевезут после родов. На Запад, к Стражам Ада. Охрана будет сильнее, но маршрут длиннее. Уязвимых точек больше. Сейчас — это крепость. Энджин, Занка, сама Стилз, возможно, другие. Штурм — самоубийство. Ты умрёшь, не дойдя до подвала. — Я НЕ ОСТАВЛЮ ЕЁ ТАМ! — рявкнул Джаббер, но это был крик загнанного зверя. Он понимал. Он ненавидел это понимание. Его пальцы впились в края матраса, порвав грубую ткань. Он должен был ждать. Ждать, пока враги будут держать её, его, их — в клетке. Это было хуже, чем любая боль, которую ему мог причинить Занка. Он сдался. Не из покорности, а из холодной, расчётливой ярости, которая требовала не безрассудства, а безупречного удара. Его ожидание стало ритуалом. Он перестал метаться. Он сидел в темноте, чистя кольца Манкиры, капая на них новые, выведенные им втайне яды (он выпросил компоненты у раздолбанной лабораторной базы Рейдеров), и представлял. Представлял каждый шаг, каждый удар, каждый взрыв, который устроит его Искорка, когда он её освободит. Он жил в будущем моменте их воссоединения, и это было единственное, что не давало ему сойти с ума. --- В белой камере время текло не линейно, а пульсациями. Пульсациями боли, голода, ярости и странных, тихих вторжений. Тело Новы изменялось, и каждое изменение было предательством. Живот, выпирающий под серой тканью, делал её неуклюжей, отнимал центр тяжести, лишал её грациозности хищницы. Тошнота, от которой не было спасения. Усталость, проникающая в кости. Её собственная биология стала тюремщиком, более жёстким, чем титановые наручники. Но затем приходили они. Дети. Лира и Кай. Они проскальзывали в комнату наблюдения с серьёзными лицами маленьких контрабандистов, несущих запрещённые грузы: сломанную игрушку-робота, горсть разноцветных стекляшек, кусок механизма с торчащими проводами. — Тётя Искорка, смотри! — Лира прижимала к стеклу робота. — Он больше не стреляет лазером. Папа сказал, сгорел моторчик. — Моторчики не горят, дура, они плавятся, — поправлял Кай, разглядывая Нову с научным интересом. — Ты можешь его починить? Эти моменты были аномалиями в её программном коде. Дети не вписывались ни в одну категорию. Они не были угрозой (слишком слабы). Не были инструментом (бесполезны). Не были зрителями (слишком вовлечены). Они были… чистыми данными. И с чистыми данными её изуродованный разум не знал, что делать, кроме как обрабатывать их. — Это не моторчик, — говорила она, подползая ближе, её голос звучал хрипло, но без привычной кислоты. — Это соленоид. Видишь катушку? Если подать ток, он втянется. Но контакты окислились. Нужна кислота. Слабая. — У нас есть лимонный сок! — восклицала Лира. — Лимонная кислота — органическая. Слабая. Но… можно попробовать, — допускала Нова, и в её тоне проскальзывало что-то, отдалённо напоминающее интерес. Она объясняла им, как устроен простейший электромагнит, как работает прерыватель, почему провод нагревается. Она говорила на единственном языке, который знала — языке физики и химии. И они слушали, их глаза округлялись. Иногда они просто сидели. Молча. Кай что-то чертил пальцем на стекле, Лира напевала себе под нос. И Нова сидела напротив, и тишина была не враждебной, а… наполненной. Это были единственные моменты, когда белый шум в её голове стихал, уступая место чему-то похожему на покой. Эти визиты стали якорем в её море безумия. Кратким, хрупким перемирием с реальностью. Но перемирие всегда заканчивалось. Стоило появиться Айлин — с её взглядом учёного, с её вопросами, с её попытками достучаться — как все шлюзы захлопывались. Ярость возвращалась, усиленная в десять раз унижением от её собственной слабости, от этого животного состояния. Она выливала на Айлин потоки ненависти, описывая, как расплавит её детей в кислоте, как заставит Энджина наблюдать, как она взрывает его дом по кирпичику. Дети в ужасе убегали, а Айлин, с каменным лицом, продолжала свои процедуры, словно не слышала. Это сводило Нову с ума ещё больше — её самое острое оружие, её слова, разбивались о это ледяное спокойствие. --- День, когда всё изменилось, начался с тишины. Но не обычной — а густой, давящей. Нова проснулась от странного, глубокого спазма где-то внизу живота. Не острая боль, а тянущее, неумолимое давление. Она проигнорировала его. Потом спазм повторился. И ещё. Когда в камеру вкатили газ, она почти обрадовалась. Бесчувственность была благословением. Но на этот раз она очнулась не на полу. Она была пристёгнута к странному креслу с мягкими, но неумолимыми ремнями. Над ней склонились три фигуры: Айлин, старая карга Элис и дрожащая Эйша. За стеклом, как мрачные истуканы, стояли Энджин, Занка и Тэмси. — Что… — начала Нова, но новый спазм, теперь уже режущий, вырвал у неё стон. — Твой «шедевр» решил, что ему пора, — без эмоций сказала Айлин, её пальцы уже работали, проверяя что-то. — Роды. Сейчас. Слово «роды» прозвучало как приговор. В голове Новы всё смешалось. Страх, ярость, паника, животный ужас перед этим процессом, который был чистой биологией, лишённой её контроля, её воли, её искры. — НЕТ! — её крик сорвался с губ, хриплый и полный чистейшего, недетского ужаса. — Не здесь! Не с тобой! Вырежи его! Выбрось! Я не хочу! Я НЕ СОГЛАСНА! Она дёргалась в ремнях, как пойманная в капкан тварь, её проклятия смешивались с рыданиями и криками боли. Каждая схватка была взрывом, но взрывом внутренним, грязным, унизительным. Элис грубо пыталась её успокоить, Эйша суетилась, а Айлин просто работала, её лицо было маской концентрации. — ТУЖЬСЯ, дебилка! — рявкнула наконец Элис, хлопнув Нову по голой, влажной от пота ноге. — Или ты хочешь, чтобы твой выродок задохнулся в тебе, как червяк в яблоке? — ПУСТЬ! ПУСТЬ ЗАДОХНЕТСЯ! ЭТО НЕ МОЁ! ЭТО ВАША ПОДСТАВА! — выла Нова, и в её глазах было безумие тотальной, всепоглощающей потери контроля. И тут Айлин ударила её. Не сильно, но резко, пощёчиной. Звук был сухим, как треск сломанной ветки. Нова замолкла, шокированная не болью, а этим. Айлин никогда не применяла к ней грубую силу. Её взгляд, когда их глаза встретились, был не злым. Он был безжалостно ясным. — Заткнись, Эннова, — сказала Айлин, и её голос был тихим, но он перекрыл все шумы. — Ты, которая видит красоту в разрушении материи, в преобразовании энергии, сейчас готова уничтожить самое сложное, что ты когда-либо создавала? Плод вашего с Джаббером безумия? Ты называешь это шедевром, но боишься увидеть результат? Ты — просто шум? Пыль? Или ты всё-таки творец? Соберись. Соберись ради этого. Или признай, что ты — ничто. Это был удар не по щеке, а по самой сердцевине её самоидентификации. Ты — творец? Или ничто? В её глазах, полных слёз и боли, паника стала отступать, вытесняемая чем-то другим. Вызовом. Самому себе. Айлин поставила на кон всё — и проиграла бы, если бы Нова была хоть на йоту слабее. Но слабость не была в её природе. Даже здесь, даже сейчас. Она сглотнула комок в горле, шумно выдохнула. Боль никуда не делась, но теперь она стала топливом. — Ладно, — прошипела она, и в её голосе снова появилась знакомая, стальная прожилка. — Ладно, сестрёнка. Давай проведём наш последний совместный эксперимент. Посмотрим… на наш конечный продукт. Наш… гремучий газ в плоти. И она начала тужиться. Теперь её крики были не от страха, а от чудовищного усилия, от боли, которая была уже не врагом, а соучастником. Процесс длился вечность. Каждая минута была пыткой. Но Нова, стиснув зубы, её ногти впиваясь в ладони до крови, делала то, что от неё требовали. Это был самый трудный, самый отчаянный поединок в её жизни — поединок с её собственной природой, с её телом, с самой идеей продолжения жизни. Последний рывок, дикий, первобытный крик, в котором смешались агония, ярость и что-то вроде триумфа — и в руках у Айлин оказалось маленькое, окровавленное, кричащее существо. Нова, увидев его, издала странный, сдавленный звук — нечто среднее между смешком, рыданием и облегчением. И её сознание, не выдержав напряжения, отключилось, погрузив её в чёрную, беззвёздную пустоту. --- Очнулась она от тишины. Но не прежней, стерильной. А от тишины отсутствия. В её животе было пусто. Физически пусто. И эта пустота была громче любого взрыва. Она рванулась, забыв про боль, про слабость. Наручники врезались в запястья, но она не чувствовала этой боли. — ГДЕ ОН?! — её рёв был хриплым, рваным, полным такой животной, материнской ярости, что даже звукопоглощающие стены, казалось, дрогнули. — ОТДАЙТЕ ЕГО МНЕ! ЭТО МОЁ! МОЙ ВЫПУСК! МОЯ РЕАКЦИЯ! АЛИСИЯ! ВЕРНИ МНЕ МОЙ РЕЗУЛЬТАТ! Дверь открылась. Вошли Айлин и Энджин. Айлин держала на руках тугой, завёрнутый в мягкое одеяло свёрток. Нова замерла, вся её ярость сменилась лихорадочной, жадной концентрацией. Её глаза, дикие и красные, прилипли к этому свёртку. — Отдай, — это был уже не крик, а лихорадочная мольба, низкая, хриплая, полная невероятной, первобытной нужды. — Пожалуйста. — Сейчас я сокращу радиус твоих наручников до полуметра, — чётко, как диктор, сказала Айлин. — Потом я войду и дам тебе его. На полтора часа. Потом заберу для кормления и гигиены. Попробуешь что-то — контакт прекратится навсегда. Понятно? Нова закивала так быстро, что её голова закружилась. Она не отрывала глаз от свёртка. Энджин снаружи нажал кнопку. Цепи, с тихим жужжанием, втянулись, притянув её к самому стеклу, оставив лишь крошечное пространство для движения. Только тогда Айлин, после шипения уравнивания давления, вошла внутрь. Она медленно, осторожно, как будто поднося к огню редкий реагент, протянула свёрток. Нова дрожащими, неуклюжими, но невероятно нежными руками приняла его. Она откинула край одеяла. И мир остановился. Там, сморщенный и розовый, спал новорождённый. У него были редкие, почти прозрачные белые волоски. И когда он, потянувшись во сне, приоткрыл глаза, Нова увидела. Левый глаз — ярко-янтарный, как её собственный, цвет пламени и взрыва. Правый глаз — мутно-голубой, как её повреждённый, но с глубоко внутри таящимся слабым, едва уловимым розовым отсветом. Как у Джаббера. В её груди что-то треснуло. Не сломалось — именно треснуло. Та самая броня безумия, ярости, ненависти, что копилась годами, дала тонкую, но глубокую трещину. Сквозь неё хлынуло что-то тёплое, подавляющее, всепоглощающее и абсолютно пугающее. Она прижала ребёнка к себе, к тому месту, где раньше была пустота, и это движение было настолько естественным, настолько правильным, что у неё перехватило дыхание. — Фульминант, — прошептала она, глядя на его личико. Губы её дрожали. — Молниеносный. Его зовут Фульминант. Айлин, наблюдая с безопасного расстояния, молча кивнула. Она видела, как всё существо Новы преобразилось. Напряжение в её плечах было не для атаки, а для защиты. Взгляд, всегда ищущий слабые места для разрушения, теперь сканировал младенца с благоговейным, научным интересом, смешанным с чем-то бесконечно более мягким. Эти полтора часа Нова почти не двигалась. Она смотрела, изредка проводя кончиком пальца по щеке, по крошечной ручке, прислушиваясь к его дыханию. Когда время вышло, Айлин осторожно подошла. — Пора. Его нужно покормить. Нова подняла на неё взгляд. В глубине её разноцветных глаз на мгновение вспыхнула тень былой фурии — инстинкт хищницы, не желающей отдавать добычу. Но она посмотрела на спящее лицо Фульминанта, на его крошечные пальцы, вцепившиеся в край её тюремной робы… и её хватка ослабла. Она позволила Айлин забрать его. — Хорошо, — тихо сказала она. В этом слове не было капитуляции. Было принятие условий. Айлин взяла ребёнка и направилась к выходу. У самой двери она обернулась. Её лицо было серьёзным. — Эннова. Я должна тебе сказать. Роды были экстремальными. Были повреждения. Необратимые. Ты больше не сможешь иметь детей. Это был единственный раз. Она ждала взрыва. Проклятий. Обвинений в том, что это было сделано намеренно. Но Нова лишь снова посмотрела на свои пустые руки, потом туда, где только что лежал свёрток. На её лице не было ни ярости, ни печали. Была странная, почти мирная решимость. — Спасибо, — выдохнула она так тихо, что Айлин едва расслышала. — Ещё одного такого… эксперимента… моя лаборатория не выдержала бы. Одного… достаточно. Более чем. Айлин задержалась на секунду, её ледяная маска дрогнула, открыв на миг усталое сочувствие. Затем она кивнула и вышла, запечатав дверь. Нова осталась одна. Она медленно подтянула колени к груди, обхватив их, и опустила голову. По её грязным, исцарапанным щекам текли слёзы. Тихие, беззвучные. Она плакала не от боли и не от слабости. Она плакала над трещиной в своём безумии. Над тем, что через неё просочилось. Над тем, что её «шедевр», её «гремучий газ в плоти», её Фульминант, был теперь и её величайшей уязвимостью, и единственной причиной, по которой ей, возможно, ещё не стоило сжечь этот мир дотла. Он был у врага. Но он был жив. Он был её. И Джаббера. Их наследие, воплощённое в хрупкой, дышащей плоти. И эта мысль была одновременно самой страшной и самой прекрасной из всех, что посещали её разум.