you drew stars around my scars

      Будучи ещё совсем юным, Столас понял: если хочешь выжить в этом мире, нужно притворяться. Чем лучше ты это делаешь, чем натуральнее сливаешься с толпой и вылепляешь из лица маску, тем меньше к тебе вопросов. Не то чтобы в замке кому-то было до него дело, кроме слуг, следящих за тем, чтобы принц был вовремя накормлен и опрятно одет.       Но даже перед ними Столасу приходилось напрягать мышцы и аккуратно растягивать уголки рта, чтобы не услышать опостылевшее: «Держите лицо, молодой принц». Слишком широко улыбаться нельзя, это неприлично, но при этом находиться с каменным лицом в светском обществе — также признак дурного тона. Хоть бери в руки секстант и измеряй градус угла улыбки вместо высоты Солнца над горизонтом.       «Выпрямитесь».       «Поприветствуйте вашу будущую жену, ну же».       «В следующий раз не стоит так настойчиво рассказывать про астрограф за обеденным столом, молодой принц. Гости заскучают».       «Почему же вы ушли с бала, не попрощавшись со Стеллой и её родителями? Люцифер, что скажет Его Величество!»       Хотелось спрятаться и не слышать. Больше никогда.       Единственный день, когда Столасу великодушно позволили быть самим собой, состоялся двадцать пять лет назад. В тот день он узнал, что можно смеяться до ноющего живота, носиться по замку так, будто за ним гонится не кто иной, как сам Сатана, хотя то был всего-навсего цирковой бесёнок. Столас чувствовал жалость к той версии себя, что почти три десятка лет спустя лелеяла эти воспоминания, когда счастливые таблетки давали сбой, и паника подскакивала к горлу посреди удушающе тихой и безжизненной ночи в пустой спальне.       Всего один день, а дальше — то же бесконечное представление длиною в жизнь. Так он думал, пока этот же бесёнок не ворвался в его размеренное существование и не перевернул всё с ног на голову.       Развод, болезненное наказание, потеря дочери встряхнули и заставили что-то, что крепко и давно дремало внутри, вдруг проснуться и встать на борьбу за своё будущее. Он считал, будто преуспел в изменении собственной жизни, когда удалось вернуть и силы, и Октавию, и сохранить островок спокойствия в виде Блица, что правда старался каждый чёртов день ради него — нет, ради них. Пресловутое «долго и счастливо», о котором он восторженно читал в сказках в детстве, а позже — скептически и снисходительно у постели Вии, пока та проваливалась в сладкий детский сон.       Однако никто не сказал, что после «долго и счастливо» тоже может быть больно, страшно и непонятно. Никто из многочисленных авторов книг в библиотеке замка не писал, что борьба будет продолжаться каждый день: за семью, за право быть и любить, за себя. Самое сложное — за себя.       Когда ты не привык считаться с собой и своими желаниями, легче всего откатываться к уже знакомому сценарию — бесконечному представлению, в котором ты выбираешь подстраиваться, играть и менять маски от страха одиночества. Однажды познав любовь и ощущение нужности, скорее убьёшься, карабкаясь и раздирая пальцы в кровь, чем вернёшься к былому.       После долгого и изнуряющего разговора со Стеллой и Андреальфусом, выторговав право видеть дочь чаще раза в неделю, Столас без сил падает в постель и шумно вздыхает. Сбоку раздаётся какофония звуков из динамика на телефоне: лошадиное ржание, замиксованное под какую-то тупую попсовую песню; колыбельная, что наверняка сопровождается видеорядом с новорождёнными конями или милыми пони. Кусок нового трека Веросики Мэйдэй Блиц тут же скипает и закрывает Вокстаграм, даря спальне блаженную тишину. Столас переворачивается на бок и подползает в объятия, прямо в раскинутые в приглашающем жесте руки.       — Эта сучка тебя здорово вымотала, да? — скорее, констатирует, чем спрашивает Блиц. Он зарывается пальцами в перья на макушке, и Столас привычно издаёт воркующие звуки прямо в драную футболку на трясущейся от смешка груди Блица. Ничего не поделаешь — рефлекс.       — Я бы выразился более жёстко, но у меня совершенно нет сил подбирать подходящие эпитеты, — бормочет Столас. — Я рад, что ты здесь, Блици, — тихо продолжает он, обхватывая беса покрепче.       Чувствует, как крепкий хвост скользит по ноге, прямо до талии, и подтягивает ещё ближе, хотя, казалось бы, уже некуда. Блиц тоже поворачивается на бок, чтобы оказаться лицом к лицу. Нежно поддевает кончиком пальца клюв Столаса, слышит любимое уханье, что всегда следует после этого манёвра. Блиц знает, что, если сделать так ещё пару раз, Столас начнёт чихать и не перестанет, пока его не окатят горячей водой в душе.       «Вот же странная хуйня», — с глазами на выкат сказал Блиц, когда это случилось впервые. «Если у тебя в загашнике есть ещё какие-то уёбищные приколы, птичка, лучше заранее поведай о них папочке!»       «Уёбищных приколов» у Столаса наберётся с целый Имп Сити, но Блицу об этом знать не обязательно. Даже получив своё «долго и счастливо», Столас не может по щелчку пальца прекратить разыгрывать представления, поэтому, услышав слово «папочка», тогда же начал нести какой-то пошлый бред и, конечно же, в итоге оказался прикован к постели в спальне. Лучше так, чем перечислять собственные недостатки и объяснять, почему после горячего душа ему хотелось понежиться в спальне вместо того, чтобы устраивать очередной секс-марафон.       Но так лучше. Правда. Нет-нет, Столас ни в коем случае не наступает на горло собственным желаниям, это… Он правда всегда хочет Блица, просто…       Просто Блиц определённо заслуживает партнёра без тараканов в голове. Лёгкого на подъём, встречающего каждую инициативу с восторгом, любящего эксперименты не только в постели, но и за её пределами — такого, каким он был вначале, тогда, когда всё было легче и гораздо проще. Мысли, что то, в кого он превратился теперь — в ещё более жалкое подобие себя самого, — отравляют.       В один из дней эти думы заставляют Столаса снова заказать у Бельфегора пару-тройку баночек счастливых таблеток — просто на всякий случай. Он бы не хотел снова оказаться для кого-то проблемным. Не просто для кого-то. Для кого-то особенного.       — Где ж мне ещё быть? — усмехается Блиц, закрывая глаза и потираясь щекой о мягкие совиные перья. — Глупая ты птица.       Пальцы беса перебирают пёрышки на спине, скользя всё ниже и ниже, и это успокаивает Столаса, заставляет урчать ещё глубже, подставляясь под родные прикосновения. Тепло, мягко, уютно — всё об этом моменте, в котором хочется раствориться и застыть. Ровно до мига, пока ладонь Блица под бриджами не накрывает и не сжимает ягодицу с вполне ясными намерениями. Кокон нежности разбивается вдребезги, сталкиваясь с «я хочу» и «мне необходимо».       «Я хочу просто уютно лежать в его объятиях».       «Но тебе необходимо дать ему то, что он хочет, иначе ты будешь плохим партнёром».       Блиц мягко целует, и ласка его языка на время усыпляет бдительность. Столас не может не ответить — всё его самообладание и силы вставать по утрам произрастают из этих поцелуев, от которых он давно стал зависим.       «Я слишком устал для секса и могу сказать ему об этом прямо».       «Но ты ведь не хочешь показаться неудобным?»       Кромка бриджей сползает с талии под рукой Блица, ткань летит куда-то в полумрак спальни, а рот снова накрывает пышущий жар. Сильная ладонь обхватывает бедро и сжимает. Мгновение — и бес удобно устраивается между ног, задирает футболку и покрывает поцелуями вздымающуюся от частого дыхания грудь.       «Если я скажу, Блици поймёт меня… ведь мы… мы…»       «Ты что, снова хочешь остаться один?»       Изо рта Столаса вырывается жалобный скулёж, который он тут же гасит, прикрывая клюв рукой. Но Блиц в порыве страсти принимает этот звук за одобрение своих ласк и спускается ниже, ниже, ниже…       «Нет, но…»       «Тогда играй, чёрт возьми».       — В-возьми меня, ну же, д-дорогой, — Столас пытается звучать соблазнительно, выгибается на простынях и трётся о твёрдость в домашних штанах Блица. Он зажмуривает все четыре глаза, чтобы не выдать себя с потрохами, и продолжает представление, не обращая внимания на то, как фальшиво звучит собственный голос: — Давай, т-трахни меня, как ты умеешь, я б-больше не могу т…       — Столас? — обеспокоенный голос сверху и замершие на теле руки заставляют покрыться ледяным ужасом. Он боится открыть глаза и увидеть в лице Блица разочарование, сомнение, может быть, даже отвращение. Или ещё хуже — сожаление, что связался с таким бракованным демоном с вагоном чёртовых проблем. — Столас, эй, посмотри на меня…       Столас качает головой из стороны в сторону и закрывает глаза ладонями, только бы Блиц — его дорогой, прекрасный, всегда готовый помочь и приободрить, пышущий чувствами и страстью Блици — не заметил, как алые глаза наливаются блядскими слезами разочарования в самом себе.       «…что ты натворил? Ему не нужна твоя слабость, твои чёртовы страхи и сомнения, от тебя всего лишь требовалось…»       «…молодой принц, не пристало отказывать в возлежании на супружеском ложе, это может плохо сказаться…»       «…в кого ты уродился таким… таким странным? Люцифер, от тебя одни проблемы, малец…»       «…ты просто отвратителен и жалок, Столас. Мне противно даже в одной постели с тобой…»       «…блядски бесполезная птица, и на хера я только с тобой связаться ре…»       — Столас! — Он зажмуривается сильнее, когда его встряхивают над кроватью за плечи. — Блядь, да что же это… не дай Люцифер наркоты какой обожрался, я тебе такую порку на адском огне устрою… Да открой глаза, мать твою!       Столас сильнее вжимает ладони в лицо и качает головой. Теперь он окончательно потерян, теперь он точно останется один, потому что никому, никому не нужны дефектные. Никому-никому-никому…       — …никому-никому-никому, — шепчет он, чувствуя, как ладони намокают от солёных слёз, стекающих по локтям и впитывающихся в перья.       Шепчет, даже когда его молча поднимают, обвивают руками и крепко прижимают к себе. Шепчет, даже когда знакомые ладони Блица успокаивающе гуляют по спине, плечам, рукам, задерживаясь на секретных местечках, где прикосновения зачастую гораздо ощутимее. Только спустя время до него начинает доходить испуганное сбивчивое бормотание:       — Совсем ёбнулся от своих блядских цветочков. Точно, пыльцой надышался! Выкину к хуям его оранжерею на балконе, Луни давно жаловалась, что воняет, как у… — Блиц замирает, видя абсолютно несчастные мокрые глаза, что парой мгновений назад скрывались за словно намертво приклеенными к лицу ладонями. Столас, только переживший нервный срыв, явно не поспевает за сменяющимися эмоциями на лице Блица: облегчение, недоумение, затем жалость, а следом — короткая вспышка злости. Что тут же тухнет, стоит Столасу дёрнуться и попробовать отстраниться. — В норме? — не обращая внимания на потуги, настороженно спрашивает Блиц.       Столас не знает, как ответить на этот вопрос, поэтому тупо кивает, как болванчик, и молчит.       — Если ты… э-э-эм… — пытается выдавить из себя Блиц, при этом подозрительно мнётся и тушуется. Хватка объятий слабнет, и Столасу вдруг нестерпимо хочется обвиться вокруг беса, подобно его же хвосту, что сейчас даже подозрительно не пытался прикоснуться и мелко подрагивал. — Короче, если тебе вдруг надоело трахаться со мной, мог бы просто…       — Что? — потерянно переспрашивает Столас. — Надоело?       — А что значила эта истерика? — вдруг взвивается Блиц. — Всё было нормально, пока я не… пока…       Его глаза растерянно бегают по скудному убранству спальни, опускаются к пальцам, нервно сжимающим простыню под ними, смотрят в потолок — куда угодно, только не на Столаса.       Другая ладонь Блица всё ещё аккуратно и успокаивающе поглаживает пёрышки на спине, но теперь совсем по-другому: так, будто Столаса утешает на похоронах далёкий родственник, которого тот видит второй раз в жизни.       Это неправильно. Всё это неправильно.       — Блиц, — зовёт Столас, обхватывая лицо беса ладонями. Он нежно поглаживает грубую кожу, ведёт подушечками пальцев по ожоговым светлым шрамам. Клюв дрожит от непролитых как следует слёз. — Мой милый Блици… — шепчет, обвивая руками шею. Перемещает ладони Блица, до этого тряпично висящие по бокам, на свою талию, и обнимает. Крепче, ещё крепче, так, чтобы из его глупой головы исчезли сомнения. В стремлении доказать, опровергнуть, втолковать он практически забывает о том, что сам минутами назад стоял на краю истерики и точно так же считал себя недостаточным. — Мне никогда не было и не надоест быть с тобой, слышишь меня? — говорит он, вкладывая в тон всю серьёзность своих чувств. И слегка расслабляется, когда Блиц, словно бы поверив ему, робко обнимает в ответ. — Я просто слишком сильно устал и очень соскучился по Октавии, понимаешь? — Столас намеренно лжёт, потому как ещё не готов вывернуть своё мерзкое нутро наружу. — Только и всего. Ты тут не при чём, правда.       «Это всё я и только я», — остаётся неозвученным.       Когда-нибудь, возможно, он это сделает, но не сегодня. Когда-нибудь он расскажет Блицу о своих тревожащих мыслях. Когда-нибудь он окончательно избавится от проклятия бесконечного представления, которым его наделила Гоэтия, окружающие и он сам. Когда-нибудь.       Да, однажды он снова сможет быть самим собой, особенно рядом с тем, кто впервые показал, каково это — просто жить.       — Ну ты это… в следующий раз, когда будешь на грани истерики после встречи со своей блядской бывшей, маякни как-нибудь заранее, — бормочет Блиц в плечо Столаса и устало вздыхает. — Я пересрался так-то пиздец. Ещё немного, и у меня бы от страха цветы в горшках из жопы полезли.       Столас по-глупому ухает в смешке и гладит рога Блица кончиками пальцев, потихоньку заземляясь.       — Откуда им там взяться?       — А я откуда знаю, блядь? Не ебу, какие эксперименты ты с моим очком по ночам проводишь, сплю как убитый же, — цокает он языком. Блиц ложится на кровать и утягивает за собой Столаса, что утомлённо улыбается и удобно устраивается вокруг своего беса, почти вплотную сплетаясь конечностями. — Отдыхай, птичка, — шепчет Блиц, накрывая руки Столаса своими. Его хвост проворно подтягивает сбившееся в изножье одеяло и накрывает их обеих. — И, Столас… — колеблясь тянет бес, неуверенный, уснули ли сзади или ещё нет, — ты, типа, можешь сказать мне всё что угодно. Вообще всё. Плевал я на твои тараканы в птичьей башке. Мы их с Мокси к хуям перестреляем на раз-два. Да я и один справлюсь, ты не молчи только. Лады?       Ответом ему служат лишь совиное сопение и тёплое щекочущее дыхание в шею. Блиц шумно выдыхает и тоже прикрывает глаза.       Он сжимает ладони Столаса и поглаживает утончённые пальцы, следом за ним проваливаясь в сон. Пока эта глупая птица довольно урчит рядом, он уверен: ему любое, самое лютое адское дерьмище окажется по плечу.