Помимо прочего

***

Стоит отдать Урараке должное: когда ей надо, она может быть даже упрямее Изуку. Или Кацуки просто размяк. Его психотерапевт назвал бы это прогрессом, хотя итог все равно один: Кацуки все чаще обнаруживает себя в местах, где быть не должен. И ему все неубедительнее удается маскировать за хмуростью свою неловкость. Он замечает это по сочувствующим или преувеличенно воодушевленным лицам. Кошмар. Если дискомфорт от собственной бесполезности он еще может пережить, то вот это прилипчивое понимание напрочь лишает его воли к борьбе. Трясина. — Бакуго! Урарака, размахивая планшетом, идет на него в атаку. Кацуки не обманывается теплом ее улыбки: она собирается запихнуть его в мясорубку, а потом поблагодарить так, будто он сам этого хотел, «не за что». — Урарака. Что я здесь забыл? — повисает в воздухе тоскливым серым облаком. Урарака мила только в том, что не подтрунивает над Кацуки за его понурый вид. В остальном она беспощадна. Не замечаешь, как уже стоишь перед голодными стервятниками, готовыми во что бы то ни стало вырвать из тебя какую-нибудь гнусную сенсацию. Вспышки камер бесят. Зал полон, душно. — Вопрос Динамиту! Нам известно, что методы воспитания вашей матери включали насилие. Как это повлияло на ваше отношение к женщинам? Сучка. Кацуки наклоняется к микрофону: — Никак. Журналистка усмехается с деланным скепсисом, на который она не имеет права. Кацуки почти спокоен, но ее кривляния навевают скуку. Это раздражает. — А можно поподробнее? Можно скрыть брезгливое фырканье за стаканом воды, но от желания закатить глаза это не избавляет. — Мы никогда не узнаем, кем бы я вырос, если бы не ее тумаки. Поэтому нет смысла говорить о вероятном влиянии. Это полуправда, конечно, но заслуженная. Вопрос-то идиотский. Следующие два вопроса адресованы другим героям, и Кацуки позволяет себе расслабиться, даже зная, что это ошибка. Контролируемое смирение всяко лицеприятнее враждебности, но служит приглашением для зарвавшихся идиотов. — Динамит! Как считаете, кто должен платить на свидании? О, Кацуки хотел бы не знать, о чем идет речь, однако масс-культура вездесуща. Но он все равно не понимает, зачем ему думать о ней больше минимума, необходимого, чтобы не быть совсем уж оторванным от жизни. В любом случае, этот вопрос снова мимо. Прежде чем он успевает выдать очередную полуправду, вмешивается Урарака. — Вопрос отклонен из-за несоответствия теме конференции. Следующий. Урарака — хороший друг. — Динамит, все ваши напарники были мужчинами. Есть ли причина, по которой вы не даете шанс женщинам? Кацуки откидывается на стуле, чтобы ему было удобнее высмотреть Урараку, стоящую на углу сцены. Она бросает на него короткий взгляд и снова устремляет внимание в зал. Дружбе конец. Нехотя Кацуки возвращается к микрофону: — Если два человека, один из которых остается моим напарником по сей день, — это по-вашему проблема, то я не вижу смысла в этой конференции. — Факт остается. — Да, и он в том, что у меня уже есть напарник, и я не собираюсь с ним расставаться. — А как вы относитесь к тому, что за все время существования геройского рейтинга в среднем лишь двум женщинам удается занять место в топ-10? Журналистка заводится, но Кацуки не повышает голос в ответ, не стоит того. — Напрямую, потому что занимаю одно из мест в топ-10 в течение последних шести лет. — А это — достойная темы конференции проблема? Кацуки даже слегка заинтригован, но лишь потому, что журналистка не боится вступить с ним в конфронтацию. А вопросы у нее лишь чуть менее идиотские, чем предыдущие. Большего, впрочем, не ожидается, и Кацуки решает ответить серьезно хотя бы ей. — Во-первых, если хотите стать моим напарником, для начала обойдите Деку в стремлении меня победить, — он поднимает палец, — во-вторых, даже косвенно засчитывать половую принадлежность героя в качестве вклада в профессию — чушь. Мирко здесь нет, но если бы была, она имела бы полное право оскорбиться. А не сделала бы этого только потому, что она прекрасно осведомлена, что заслуживает свое место в топе не из-за и не вопреки своей половой принадлежности, — поднимает второй палец, — в-третьих, всем того советую. Займитесь делом. Кацуки поднимает третий палец, после чего опускает ладонь на стол и продолжает: — Если начистоту, я не понаслышке знаю о предрассудках и дискриминации, но не в состоянии говорить о них, потому что их язык для меня — как иностранный. Не слушайте меня — слушайте тех, для кого это не является настолько очевидной дикостью. В нашем агентстве, помимо меня и Деку, двадцать шесть героев, двадцать шесть из которых были наняты за личные заслуги. Я мог бы назвать вам их имена в алфавитном порядке или по отделам, но не стал бы даже в уме делить их по половой принадлежности, потому что, пока это ни на что не влияет, мне плевать. А еще я не понимаю, что вообще здесь делаю. — Поговорите с кем-то, кому не все равно. Раздается выкрик с задних рядов: — Вы публично осудили внесение поправок в закон о контроле над степенью открытости геройских костюмов. Не похоже, что вам все равно. — Да, потому что такие вещи мешают выполнять нашу работу. Я был против на момент принятия закона, против и сейчас. — Почему вы так упрямо отрицаете свой вклад? У сотрудниц вашего агентства есть право получить ежемесячный оплачиваемый отпуск. Это не может не сказываться… Кацуки отмахивается от очередного бредового замечания и перебивает: — Во-первых, не я занимаюсь расписанием. Во-вторых, команда и регламент существуют как раз для того, чтобы это не сказывалось, а не наоборот. Для вас не должно быть новостью, что работа героя вертится вокруг чьих-то потребностей. Едва он договаривает, Урарака мягким, но не терпящим возражений тоном останавливает балаган: — Следующий вопрос! — Динамит! Да! Спасибо, — журналист, вспотевший из-за духоты и нетерпения, пыхтит в протянутый микрофон, — недавно вас видели в магазине женских вечерних платьев. Кому вы… — Следующий вопрос! Просьба придерживаться темы конференции. Вот суки. Это же было в Калифорнии, какого черта. — Динамит. Вы считаете себя феминистом? Блядство. Он вытащит Урараку на спарринг и будет особенно кровожаден. Сказать «я не знаю» кажется честным, но это ужасная идея — его сожрут с потрохами. «Мне плевать» — еще хуже. Кацуки осматривается в поисках поддержки, но никого здесь не знает, кроме Урараки, стоящей слишком далеко, и ее команды, тоже разбросанной по залу вне досягаемости. Надо что-то придумать, пока его заминку не засчитали за ответ. — Уравити, — гаркает он в микрофон и наклоняется ближе к столу. Урарака тоже наклоняется на своем посту, чтобы сначала вылупить на него глаза, а потом медленно моргнуть с молчаливым ахуем, обещающим такое же медленное наказание за проявленную безответственность (они с Изуку иногда так похожи, что страшно). Но жребий брошен. — Могу ли я считать себя феминистом? Если кто и знает достаточно и о феминизме, и о Кацуки, так это Урарака. Ей и судить. Урарака подносит микрофон к лицу. Она все еще немного обескуражена внезапным вызовом, но, кажется, с ответом у нее проблем нет: — Да, — блеск, теперь Кацуки феминист, — помимо прочего. — Чего «прочего»? — раздается выкрик. — Без комментариев. Вот зараза. С другой стороны, такая скорая месть возможно избавляет его от лекции после. — В любом случае, наше время закончилось. Спасибо вам за проявленное внимание к проблеме… Урарака зачитывает обязательный минимум формальностей и не заставляет никого из участников давить из себя прощальные слова. Герои здесь выступают только в роли пестрых попугайчиков для привлечения прессы. Все существенное позже с трибуны поведают настоящие специалисты. Это радует. По пути со сцены Кацуки щелкает Урараку по локтю и шепчет: — Ты молодец. Урарака фыркает: — Покажешься в новом платье? — Тебе моих нервных клеток мало? — Тебе это нравится, — скалится она. — Я это ненавижу. Но мне нравится тебе помогать. Урарака выгибает бровь. Кацуки вздергивает подбородок. Молчаливый торг продолжается до тех пор, пока в глазах Урараки не мелькает опасный огонек. — Помнишь те туфли?.. — Да, — не дав ей толком озвучить предложение, Кацуки уже на все согласен, — сколько? — Дефиле в платье по вашей квартире и тысяча баксов. — По рукам. Они стукаются кулаками и расходятся. Обычно встречи с прессой выматывают сильнее, чем того достойны, но сейчас Кацуки переживает даже что-то вроде душевного подъема. Тело легкое и прыгучее. Не отказывая себе в удовольствии, Кацуки потягивается у выхода из бизнес-центра, вдыхает полуденный зной и думает о прохладном шелке платья, струящемся по его вечно горячему телу, и туфлях, о которых давно мечтал. Помимо прочего. Пока что быть феминистом ему очень даже нравится.

***