Фея

Чонгук, безусловно, был образцом профессионального охотника на фей. Его серебряная сеть, которой он так гордился, запуталась в ветвях старого дуба лишь потому, что он специально хотел проверить прочность узлов. А его волшебный арбалет, стреляющий тупыми болтами из крапивы, был намеренно разряжен — чтобы дать жертве спортивный шанс, конечно же. С другой поляны, безуспешно пытаясь спрятаться за стеблем одуванчика, наблюдает за этим спектаклем Ким Тэхен. Его крылья, переливающиеся перламутром рассерженной улитки, нервно подрагивали. Он, само собой, был вершиной эволюции фей — существом, чья магия могла за один миг заставить цвести одуванчики и… ну, да, только одуванчики. Но какие пышные! «О, великий и грозный охотник!» — прошептал Тэхен с восхищением, которое можно было принять за приступ резкой изжоги, увидев, как Чонгук с эпическим стоном вытаскивает сапог из лужи, которую сам же и не заметил. — «Как он мастерски демонстрирует грацию споткнувшегося носорога». Чонгук, наконец освободив конечность, торжествующе поднял голову. Его взгляд упал на дрожащий одуванчик. Ах, какая удача! Ни одна фея, даже самая глупая, не стала бы прятаться за таким очевидным укрытием. Значит, это просто одуванчик. Охотник величественно развернулся, чтобы уйти, и наступил на собственную сеть. Звон падающих серебряных колец, безусловно, был частью сложной тактики по дезориентации противника. Услышав этот симфонический грохот, Тэхен невольно выпрямился, и его крылья брызнули в сторону охотника легким, раздражающе блестящим пыльцоподобным сиянием. Чонгук замер. Медленно, как истинный хищник, он повернулся. Его взгляд встретился с широко раскрытыми, полными неподдельного ужаса глазами феи. «Ага! — прогремел он голосом, сорвавшим с ветки пару спящих воробьев. — Попался, магическая недотыкомка! Готовься к… к…» Он замолчал, лихорадочно вспоминая процедуру захвата. В учебнике была глава «Поймать», но глава «Что делать дальше» отсырела и рассыпалась. Тэхен, видя его замешательство, сделал шаг вперед. Его страх сменился любопытством, острым и колючим, как иголки сосны. «К чему готовиться, о монстр неловкости? К демонстрации твоего фирменного приёма — падения лицом в грязь? Или, — он парировал, и его крошечная рука легла на бедро, — ты собираешься прочитать мне суровую лекцию о вреде лесного блеска?» «Я… я обезврежу твою магию!» — выпалил Чонгук, тыча в фею пальцем в кожаной перчатке, на которой красовалось забавное пятно от лесных ягод. «Великолепно, — Тэхен парил в сантиметре от дрожащего пальца. — Моя страшная сила заставляет полевые цветы распускаться на день раньше срока. Я — кошмар для всех флористов и графиков цветения. Обезвредь меня, умоляю. Мой одуванчик уже от страха облысел». Охотник почувствовал, как почва уходит из-под ног в переносном смысле. Никто не говорил, что феи могут быть такими… едкими. Его миссия, облеченная в героические одежды избавления человечества от магической угрозы, внезапно предстала в виде ссоры с ослепительно блестящим, язвительным существом ростом с его сапог. «Молчи! — попытался взять под контроль ситуацию Чонгук. — Я свяжу тебя холодным железом!» «У тебя с собой есть хоть что-то холодное, кроме твоих острот? — Тэхен скептически облетел его, осматривая потрёпанный рюкзак. — А, погоди. Я чувствую его. В левом кармане. Бутерброд с сыром. Он действительно выглядит довольно сурово». Чонгук инстинктивно хлопнул себя по карману, и тишину леса разорвал жалобный хлюп. Сырный монстр был побеждён. В наступившей тишине было слышно лишь сдерживаемое хихиканье феи, звучавшее как перезвон крошечных, злорадных колокольчиков. Охотник покраснел. Не от гнева. От всепоглощающего, унизительного осознания полнейшего, оглушительного провала. Он был посмешищем. И этот факт, казалось, забавлял его цель куда больше, чем любая возможная победа. Тэхен, заметив смущение на лице великана, вдруг смолк. Его насмешливая улыбка слегка дрогнула. Что-то в этом жалком зрелище — могучий охотник, раздавленный собственным бутербродом, — тронуло его фейскую, склонную к хаосу, сущность. Возникла опасная, шаткая пауза, вибрирующая возможностью для чего-то совершенно иного, кроме взаимных насмешек. Он приземлился на ближайший пень, на уровень глаз поверженного героя. «Знаешь что, — сказал Тэхен, и его голос потерял язвительные нотки, приобретя серьезный, почти участливый оттенок. — Твой сыр… пахнет на удивление пристойно. Для смертной пищи». Его крылья, всё ещё излучающие мягкий свет, отбрасывали на лицо Чонгука завораживающие, танцующие тени.