О восьмом дне недели, когда боги становятся птицами

      После событий на Пенаконии он покинул родную планету. Ослепленный идеалами, Воскресенье не осознавал опасности своего пути: тогда, на пике возможностей, юноше казалось, что он спасает их — свой народ, свою драгоценную сестру, которой так дорожит.       Вот только... кто бы мог подумать, что главной угрозой их семейного гнезда окажется он сам. Вина столь тяжела, что, бывает, лишает его сна холодными ночами.       Воскресенье — преступник.       Сам того не подозревая, подверг Зарянку опасности. Как он может заговорить с ней, посмотреть в глаза той, кто видела в нем опору? Он должен был подать ей пример, как не стоит поступать, научить тому, что умеет сам: заботиться, помогать, оберегать от всех невзгод... ведь так поступает идеальный старший брат. Это его священный долг — защищать и направлять. В конце концов, они с Зарянкой одна семья. Существа, ближе родной сестры, нет ни в этой, ни в другой галактике, однако...       Даже сестра не должна видеть его таким.       Ни статуса, ни дома — ничего не сохранилось в его «новой» жизни. За исключением одной особенности, которую, если честно, Воскресенье презирал всем своим существом.       Долгое время он использовал подавители, особый препарат, изготавливаемый под заказ. Это лекарство избавляло от недуга, хоть и временно — в такие моменты Воскресенье чувствовал себя чистым, нетронутым грязным физиологическим процессом, приносящим сплошной дискомфорт. И вот опять...       С тем положением, что он имеет сейчас, Воскресенье понимал: от дорогостоящих таблеток придется отказаться. Придется как-то самому справляться. Подгадывать время, прислушиваться к телу и следить за здоровьем, которое и без того начало его подводить.       К тому же, он решил покинуть Звездный экспресс.       «...твой старший брат, Воскресенье.»       Воскресенье ставит точку, завершая письмо. Единственным источником света в захудалом номере отеля был настольный светильник. И то, освещение оставляло желать лучшего: цвет лампочки отчего-то был тускло-сиреневым. О роскоши, как на Пенаконии, пришлось забыть — ведь карман Воскресенья далеко не бездонный. Теперь ему нужно вести денежный учет, откладывать и считать, чтобы в ответственный момент не подвести себя самого. И хотя он не голодает(потому что редко ест), позволить себе комнату побольше сейчас не мог.       Раздается хрустальный звон — и перо возвращается на место, прямо в подставку. Он осторожно откладывает письмо, не касаясь мест, где были чернила, и со скрипом — задвигает стул.       Кровать мягко гнется под весом тела — Воскресенье сжимает кулаки, садясь на край. Раз-два. Привычка сохранять лицо не покидает его даже в такой момент, когда, казалось бы, никто не мог уличить в проявлении этой постыдной «особенности». С виду могло бы показаться, что ему воткнули штык — уж до того неестественно выглядела поза.       А потом...       Его настигает тепло — не болезненные спазмы, не рвотные позывы, предшествующие кладке, а тепло, появившееся из ниоткуда. Воскресенье замирает, боясь шелохнуться: ему кажется, что он падает. Это наказание? Господь наказывает его так? В прошлый раз было больнее. В прошлый раз было гораздо хуже, так почему... Воскресенье забыл, о чем думал сейчас. Поток новых ощущений оказался интенсивнее, чем он ожидал. А как же, думал, что можешь травиться без последствий? Сбитый цикл рано или поздно даст о себе знать — природа всегда берёт своё.       Кем бы ни был Воскресенье — главой Клана или одиноким путником, на восьмой день птица вернется к истокам.       Воскресенье оттягивает воротник, делая вздох. Ему нужен кислород. Такой короткий период — и он уже теряет голову, словно какой-то зверь. Горечь от осознания заземляет, но не надолго: новая волна возбуждения с силой смывает любые сожаления. Тонкие пальцы чуть ли не рывками цепляются за застежки пальто. Воскресенье сам не свой. От былой грации не осталось и следа; в мыслях лишь одно — поскорее кончить. Если он отдастся этому животному порыву, то, должно быть, оно «смилуется» и отпустит его? Да?       Воскресенье сбрасывает с себя пальто, принимаясь за рубашку. Всё-всё — к черту. В обычное время он бы не оставил свою одежду в таком небрежном виде, но сегодня был не совсем обычный день.       Жар липнет к разгорячённой коже, поднимаясь по спине, скользит по стройной фигуре, оплетая, будто змей; ныряет за воротник, вынуждая глухо простонать. Он ненавидит, когда с ним происходит подобное. Его ладонь находит затылок, накрывая его, и растирает чуть сильнее, чем он обычно — так жжется его самое уязвимое место. Воскресенью кажется: если не ментально, то физически — он сдерет этот противный зуд. И плевать, что рана покроется корочкой. Сдерёт снова.       Живя в неведении, он отвык от этих ощущений — настолько, что теперь ему не по себе. Кладка не была приятным процессом — ощущение чего-то инородного, почти инопланетного, выходящего из того места в первый раз, врезалось в память малышу резко и настойчиво. Птенчиком ему казалось, что тело ненавидит его, раз заставляет пройти через такие унижения. Первая кладка была болезненной, но тогда яйцо было лишь одно, а сейчас он вырос. Второй кладки не случилось — с того времени он начал принимать подавители, препятствующие формированию яиц.       А что, если сейчас будет больно? В разы больнее, чем тогда?       Кожа Воскресенья покрывается мурашками, когда он залезает на кровать. Голые колени с шорохом скользят по простыням, пока он пытается устроиться.       Шурх-шурх.       Пальцы Воскресенья вцепляются в подушку, сминая её с такой силой, что у него белеют костяшки. Сердце, подгоняемое страхом боли, стучит как не в себя. При новом спазме Воскресенье кусает губы, подавляя стон — нельзя, нельзя сводить ноги вместе — бормочет он. Серые перышки приоткрывают обзор, маленькую щель, через которую он нерешительно смотрит на то, что происходит там.       Слизи оказалось так много, что она отпечаталась на внутренней стороне бедер. Зрелище жуткое, неправильное, в корне отвратительное — Воскресенье должен чувствовать себя грязным, оскверненным. Мерзким. Но вместо этих чувств его накрывает волна жара, выбивающая из легких весь воздух.       — Хн-н... — стон всё же прорывается сквозь стиснутые зубы.       Вход пульсирует, раскрываясь под давлением тяжести, которая опустилась к самому краю. Воскресенье чувствует, как натягивается плоть, становясь тонкой и горячей. Это ощущение — будто его медленно распирают изнутри — заставляет пальцы на ногах поджаться. Через щель в перьях он видит, как его собственное тело, вопреки воле, подрагивает в предвкушении.       Первая схватка оказывается самой яркой. Она скручивает мышцы пресса, заставляя Воскресенье дергано запрокинуть голову. По острому кадыку скатывается капля пота. Яйцо спустилось ниже — но недостаточно чтобы, он мог его вытолкнуть.       Воскресенье давит всхлип, когда первая широкая часть яйца проталкивается сквозь колечко мышц. Его взгляд туманится, делаясь стеклянным. Еще одно усилие, еще один гортанный вскрик, утонувший в подушке, и первое яйцо с мягким, влажным звуком падает на расстеленное полотенце.       Такое огромное и белое... неужели Воскресенье и вправду выносил его?       Некоторое время он лежит, пялясь в потолок. Внутри всё горит, пульсирует. Пустота, образовавшаяся отсутствием яйца, ощущалась странно. Воскресенье не успевает опомниться, как тело снова испытывает новую волну жара. Вторая волна — более мягкая, но такая же ошеломляющая — встречается уже меньшим сопротивлением.       Голос Воскресенья надламывается, превращаясь в приглушенный стон.       Второе яйцо выходит легче — всё благодаря избытку слизи, выработавшейся естественным путем. Оно мягко стукается об первое, занимая место на полотенце.       Когда всё заканчивается, в комнате воцаряется тишина. Воскресенье сводит ноги — влага между ног неприятно холодит кожу. Он смотрит куда-то в сторону, не замечая ничего вокруг. Внутри тепло — и одновременно пусто. Воскресенье решает накрыться одеялом, но замирает в последний момент, задумавшись. Его взгляд останавливается на свежей кладке. Воскресенье протягивает руку, чтобы коснуться скорлупы, но меняется в лице и замахивается быстрее, чем успевает осознать.       Треск.       Мать из него, конечно, никакущая.