Двадцать шагов к дому.

Свет пробивался сквозь неплотно задернутые занавески, рассекая полумрак комнаты и выхватывая из темноты пылинки, танцующие в воздухе. Для Томаса это был самый важный сигнал нового дня: не сирена, не крики, а просто солнечный луч на деревянном полу их скромного домика в Поселении. Он проснулся раньше, как всегда. Его сон был чутким, настроенным на малейшее изменение в ритме дыхания рядом. Томас лежал на боку, наблюдая, как солнечный свет медленно ползет по стене, приближаясь к кровати. Он ждал. Первым признаком стало не движение, а едва уловимое изменение в звуке — короткий, сдавленный вдох, больше похожий на стон, задержанный в горле. Затем Ньют напрягся. Его сонное, спокойное лицо исказила гримаса, брови сдвинулись, губы сжались в тонкую белую полоску. Он не проснулся сразу, его сознание все еще цеплялось за сон, но тело, преданное вирусом и болезнью, начинало свой утренний отчет. Томас осторожно приподнялся на локте. — Ньют? — его голос был низким, бархатным от сна, но уже наполненным вниманием. Ньют заморгал, открывая глаза. В них не было прежней мгновенной ясности. Там плавала мука, туманная и знакомая. — Утро, — прошептал он хрипло, и это было не приветствие, а констатация факта, полного вызова. — Утро, — мягко отозвался Томас. Его рука, лежавшая на одеяле между ними, придвинулась чуть ближе, но не коснулась. Контакт иногда был лекарством, а иногда — лишней тяжестью. Он учился различать. — Как ты? Глупый вопрос. Он знал ответ. Но он давал Ньюту возможность озвучить это, взять под контроль хоть что-то. — Как разбитая телега, которую переехал грузовик, — пробормотал Ньют, пытаясь ухмыльнуться. Улыбка получилась кривой, больше похожей на оскал. Он попытался повернуться на бок, чтобы лицом к Томасу, и замер, вцепившись пальцами в простыню. По его лицу пробежала судорога. Все его мускулы, связки, кости — все кричало на языке тупой, глубокой боли, оставшейся после лихорадки, судорог и долгих недель неподвижности. Томас не стал ждать. Он медленно, давая Ньюту время отпрянуть, если захочется, положил ладонь ему на спину, поверх мягкой хлопковой футболки. Не давил. Просто прикрыл. — Не торопись. Давай как всегда. Их «как всегда» было ритуалом, выстраданным и выверенным. Сначала Томас встал и подошел к тумбочке, где стояли бутылочки с лекарствами — обезболивающее, противовоспалительное, витамины. Он налил в стакан воды из кувшина и вернулся. — Садиться будешь? Или так? — Так, — выдохнул Ньют, закрывая глаза. Он ненавидел эту беспомощность, ненавидел необходимость принимать эти таблетки, которые делали его сознание ватным. Но ненавидел боль еще больше. Томас аккуратно поднес стакан к его губам, поддерживая голову. Ньют сделал несколько глотков, проглотил таблетки. Потом лежал, глядя в потолок, пока лекарство начинало свою неспешную работу, постепенно притупляя острые углы боли. — Сегодня хороший день, — сказал Томас, глядя на солнечный прямоугольник на полу. — Солнечно. Может, позже выйдем на крыльцо? — Посмотрим, — уклончиво ответил Ньют. «Посмотрим» значило «я очень хочу, но не знаю, выдержит ли тело». Томас кивнул. Он встал и начал свой утренний обход: распахнул окно, впуская свежий воздух с запахом сосен и влажной земли, поставил на маленькую плитку воду для чая. Их жизнь сейчас состояла из таких вот мелких, тщательных действий. Каждое из них было кирпичиком в хрупкой стене безопасности, которую Томас выстраивал вокруг Ньюта. Когда вода закипела, он заварил травяной чай — успокаивающий, который посоветовала их немногословная, но добрая целительница в Поселении. Пока чай настаивался, он вернулся к кровати. — Массаж? — спросил он просто. Ньют кивнул, не открывая глаз. Это была часть ритуала. Лекарство боролось с болью изнутри, а руки Томаса — снаружи. Томас сел на край кровати, налив на ладони немного теплого масла с ароматом лаванды. Он начал с плеч, где мышцы были твердыми, как камень, завязанными в тугие узлы от постоянного напряжения. Его пальцы находили эти узлы и методично, с бесконечным терпением, разминали их. Он чувствовал, как под его ладонями тело Ньюта постепенно, миллиметр за миллиметром, сдается, смягчается. От плеч он перешел к спине, осторожно работая вдоль позвоночника, затем к бедрам и икрам. Ньют временами вздрагивал, когда Томас натыкался на особенно чувствительное место, но в основном он лишь тихо стонал, и эти стоны с каждым движением рук Томаса становились все менее от боли и более… от облегчения. — Спасибо, — наконец прошептал Ньют, когда Томас закончил и вытер руки. — Не за что, — Томас улыбнулся, проводя чистой рукой по его влажному от пота лбу. Он помог Ньюту медленно сесть, подоткнув под спину подушки. Боль была уже фоновым гулом, терпимым. На лице Ньюта появилось первое подобие настоящего, хоть и усталого, выражения. — Чай, капитан? — Томас протянул ему кружку. Ньют взял ее обеими руками, позволяя теплу согреть ладони. Он сделал маленький глоток и посмотрел на Томаса, который пристроился рядом на краю кровати со своей кружкой. — Ты слишком много возишься со мной, — сказал Ньют беззлобно. — Как с инвалидом. Томас покачал головой. — Я не «вожусь». Я просто здесь. Рядом. И это то, чего я хочу. Понятно? Их взгляды встретились. В глазах Томаса не было жалости, которую так ненавидел Ньют. Там была твердая, непоколебимая уверенность. И любовь. Простая, как этот утренний свет, и необходимая, как воздух. Ньют опустил глаза в свою кружку, но уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. — Болван, — пробормотал он. — Твой болван, — легко парировал Томас, отпивая чай. Солнечный луч наконец добрался до кровати, лег теплым пятном на сцепленные руки Ньюта, обвивающие кружку. Боль отступила, уползла в тень, притихла. Начался день. Не идеальный, не легкий, но их день. И в этом тепле, в этой тишине, в этом простом ритуале заботы было все, что им было нужно. Пока что.