Валентинка

      Вечер 14 февраля окутал Лондон густым туманом, в котором фонари расплывались гнойными жёлтыми пятнами. Уставший от работы Гарри поднялся к порогу своего дома на Гриммо-плейс. Дом, обычно излучавший тёплое сияние домашнего очага, сейчас казался иным. Играла незнакомая романтичная музыка, однако не слышались звонкие голоса детей.       Ключ повернулся в замке с глухим щелчком, слишком громким в обволакивающей мелодии. Мужчина не крикнул «Я дома!», как делал всегда. Инстинкт сжал его горло холодными тисками. Воздух был неправильным. Вместо аромата жаренной курицы и воска здесь висела тяжёлая, удушающая смесь: увядшие розы, приторный парфюм и под ним – медный, неуловимый запах крови, едва замаскированный едкой химической чистотой.       Он вошёл, сбросил мокрый плащ. В левую руку мужчина взял букет лилий, который купил для Джинни, а пальцы правой руки скользнули под манжету, нащупывая знакомую шершавую поверхность. Палочка легла в ладонь как продолжение нервов. Гарри сделал шаг по скрипучему паркету, его ноздри уловили ещё один аромат – пепельный, морозный. Запах, который был похоронен в руинах Хогвартса двадцать лет назад.       «Нет, — пронеслось в голове. — Не может быть».       И в этот миг из самой гущи теней, вырвался резкий, змеиный шёпот. Заклятье ударило в спину, вплетаясь в каждый нерв. Это было нечто мощнее обычного «Ступефай». Тело Гарри не просто обмякло, оно стало чужим и неподъёмным. Он рухнул на пол, но сознание осталось ясным, запертым в мясной темнице. Мужчина чувствовал холод паркета, запах сломанных лилий, но не мог дрогнуть даже веком. Гарри мог только смотреть на узкую полоску мира: плинтус, край ковра и чьи-то бледные ноги с выделяющимися голубоватыми венами.       На них были надеты изящные лодочки на каблуке – туфли Джинни, которые она надевала по особым случаям. Но это были медленные, нарочито плавные, почти скользящие шаги, полные чудовищной театральности.       В поле его зрения вошло алое, бархатное вечернее платье. То самое, что Гарри подарил ей на последнюю годовщину. Оно сидело на фигуре уродливо. Ткань натянулась на слишком широких плечах, в то время как неестественно стянутая талия создавала жуткую линию. На бледной, почти синюшной руке, которая спустилась, чтобы поднять его палочку, поблёскивали знакомые кольца. Особенно ярко сияло обручальное кольцо с аккуратным рубином. И тонкая, золотая цепочка с крошечным снитчем. Ещё один его подарок. Сердце Гарри, закованное в лёд паралича, бессильно заколотилось в груди.       Палочка звала его. Мозг посылал яростные команды – пальцам сжаться, губам крикнуть, лёгким вдохнуть глубже – но тело лежало мёртвым грузом.       Чужие пальцы с силой вцепились в его плечи, перевернули на спину. И он увидел знакомое змеиное лицо. Кто-то неумело, с грубой жестокостью нанёс на его черты подобие жизни. Щёки были нарумянены неровными полосами, брови окрашены рыжим карандашом, а губы… Любимый оттенок «дерзкой амазонки» был нанесён тонко и аккуратно на бледные губы. Волдеморт улыбался не своей надменной и холодной улыбкой. Это была карикатура на улыбку Джинни – широкая, солнечная, но застывшая как маска. В уголках рта играла судорога, выдавая напряжение.       — Гарри, дорогой, — голос был медовым, но в его глубине дребезжал шипящий осколок стекла. — Ты так поздно. Мы все заждались.       Он наклонился, Гарри почувствовал на щеке прикосновение ледяных губ. Внутри что-то щёлкнуло. Контроль вернулся волной мучительных ощущений: покалывание в кончиках пальцев, спазм в диафрагме, вытолкнувший хриплый вздох. Мужчина попытался пошевелить рукой, она неуклюже дёрнулась. Заклятье не отступило, его ослабили ровно настолько, чтобы Гарри мог двигаться, но не сопротивляться; говорить, но не кричать; слушать, но не спорить. Его охватила дрожь от внутреннего усилия сломать оковы. Гарри откашлялся, пытаясь выдавить из себя хоть звук.       — Где… — прохрипел он.       — Тс-с-с, — Волдеморт приложил палец в кольцах Джинни к своим накрашенным губам. Жест был вычурным, заимствованным. — Не надо шуметь. Дети… сегодня такие чувствительные. Иди, посмотри на них. Они так соскучились по папочке. Ах, дорогой, ты купил мне цветы. Это так мило!       Его рука обхватила локоть Гарри. Он вёл его, почти волоча, в столовую. Ноги Гарри путались, будто он шёл через густую смолу. Вначале пальцы, вцепившиеся в локоть Гарри, сжимались с преувеличенной заботой. Однако, почувствовав под тканью рубашки напряжение мышц, непроизвольное сопротивление плоти, покрытые красным лаком ногти впились в кожу Гарри так, что тот ахнул от боли.       — Не упирайся, — прозвучало у него над ухом. Шёпот был лишён всякой игривости. — Иди ровно. Ты портишь картину.       Давление ослабло, хватка вновь стала «нежной», голос вернул томную интонацию.       — Прости, душа моя. Я просто так боюсь, что ты споткнёшься в темноте. Ты же так устал…       Дверь была приоткрыта. Внутри, за большим дубовым столом, при свете канделябров сидели Джеймс и Лили. Мужчина хотел рвануть к детям, закрыть собой, но мышцы отвечали вяло. Он мог только сжать кулаки, одержав маленькую победу над проклятием, которое стремилось оставить руки безвольными и открытыми.       — Папа пришёл, — сказал Джеймс. Голос был совершенно лишённым интонаций. Улыбка растянулась на губах, но не коснулась пустых глаз.       — Мы тебя ждали, — подхватила Лили тем же механическим шёпотом. Её стеклянный взгляд прилип к отцу. — Мама так старалась для сегодняшнего ужина.       Каждое слово было идеальным гвоздём, вбиваемым в крышку его гроба. Дети сидели ровно, сложив руки на коленях. Их лица, обычно такие подвижные и живые, были как у фарфоровых кукол. В них не было узнавания, страха или любви. Непростительное заклятье действовало в его доме, на его детях.       — Посмотри, как подросли наши малыши, — прошептал Тёмный Лорд, его голос дрогнул от притворного умиления. Он подошёл к Джеймсу, ласково провёл рукой по взъерошенным волосам. Мальчик даже не моргнул. — Марволо, сегодня такой помощник. — Волдеморт произнёс имя с такой нежностью, словно это было величайшее благословение. — Покажи отцу, как ты заботился о сестре.       Мальчик поднял руку. В его маленькой ладони лежал столовый нож, тот самый, с резной ручкой, который Джинни купила на распродаже. Лезвие было безупречно чистым.       — Он сам накрывал на стол, — прошептал Волдеморт с гордостью. — Без единой подсказки. Передай папе, Марволо. Пусть оценит твою самостоятельность.       Рука Джеймса протянулась через стол. Глаза мальчика были прикованы к отцу. Ни угрозы, ни просьбы – только ожидание. Гарри видел, как неестественно напряжены тонкие детские пальцы, сжимающие рукоять. Одно резкое движение Волдеморта – и этот нож мог оказаться в горле Гарри или, что страшнее, повернуться против самого Джеймса. С чудовищным усилием Гарри поднял руку и принял металлическую рукоять из ладони сына.       — Они сегодня такие послушные. — его длинный палец коснулся щеки Лили. Девочка медленно повернула к нему голову, её движения были плавными, неестественными. — Не то, что вчера… вчера было шумно. Но я всё им объяснил.       С кухни донёсся резкий, пронзительный звон механического таймера. Волдеморт вздрогнул. Театральная улыбка померкла, на долю секунды лицо стало яростным. Его рука непроизвольно дёрнулась к бедру, где лежала палочка. Глаза сузились в щелочки абсолютной ненависти к наглому и глупому звуку.       — Молчать, — вырвалось у него с шипением, обращённым в пустоту.       Однако будто вспомнив сценарий, он моргнул, и гримаса раздражения сменилась преувеличенно-радостной паникой.       — Ах! Жаркое! — воскликнул он фальшиво-радостным тоном, имитируя хлопотливость. — Я, знаешь ли, душа моя, не силён в этих… кухонных делах. Там столько правил. Но для тебя… для нашей семьи... — он обвёл рукой комнату. — Я старался. И ты обязан это попробовать. Обязан оценить, как много усилий… я потратил.       Волдеморт скользнул на кухню, и оттуда донёсся звук его напева – бессвязного, лишённого мелодии, просто набора нисходящих и восходящих нот, которые резали слух своей безжизненностью. Звук пустоты, пытающейся подражать музыке.       Гарри остался стоять посреди столовой, глядя на детей. Голова кружилась, разум лихорадочно работал, оценивая ситуацию. Но сердце было разбито вдребезги и кровоточило.       «Джинни, — думал он. — Где Джинни?»       Нож выпал из рук. Дети не реагировали. Он отступил на шаг, затем ещё на один. Каждый новый шаг был пыткой, но мужчина добрался до гостиной.       Камин догорал, отбрасывая неестественные тени. Гарри обошёл диван.       Джинни лежала на диване, укрытая пледом. Её рыжие волосы были аккуратно раскинуты на подушку. Лицо было бледным, но удивительно мирным, без каких-либо следов боли или ужаса. Она выглядела так, будто просто задремала, ожидая его. На вязанном свитере зияла дыра. Аккуратная, хирургически точная. Края ткани были тёмными и тяжёлыми от пропитавшей их крови, но сама рана… была чистой. Пустой. Без единого клочка плоти или осколка кости внутри.       Мир вокруг потерял цвет и форму. Он услышал собственный стон, вырвавшийся из самой глубины его существа. Мужчина схватился за спинку соседнего кресла. Перед глазами плыли чёрные пятна. Его Джинни. Её смех, упрямый взгляд…. Всё это теперь лежало здесь полностью опустошённым.       Когда первоначальный шок начал отступать, его взгляд начал замечать детали. Неестественное напряжение в согнутых пальцах её правой руки, будто за секунду до конца они пытались вцепиться в жизнь, в память… в него. Последнее свидетельство её одиночества было страшнее любой раны. Гарри хотел сказать ей хоть что-нибудь, коснуться её тела… Но не мог.       Горячая, слепая ярость поднялась в нём, грозя смести рассудок. Однако в эту же секунду её сменил пронизывающий до костей ужас за детей и перед тем, что сейчас произойдёт.       — Милый! Ужин пода-ан! — позвал Волдеморт с кухни. И в этой певучей фразе прозвучала угроза. Неповиновение не входило в этот жуткий сценарий.       Гарри вернулся в столовую, движимый инстинктом отца, чьи дети находились в пасти зверя. Он опустился на свой стул во главе стола. Его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки так, что ногти впивались в кожу, вызывая тупую, но ясную боль. Мужчина ощущал на себе взгляды детей. Они неотрывно следили за ним. Если Гарри отводил глаза к окну, он чувствовал, как их пустые зрачки провожали его движение. Джеймс и Лили дышали в унисон, смотрели ему в лицо в ожидании любого повода, чтобы… что? Улыбнуться? Броситься на него? Гарри не мог отвернуться. Он был вынужден искать в них хотя бы искру былой жизни.       Тёмный Лорд выпорхнул с кухни. Он нёс большое, овальное блюдо под серебряным колпаком. Волшебник двигался с преувеличенной осторожностью, но в каждом шаге читалась неловкость тела в чужой роли. Волдеморт поставил блюдо с торжественным стуком прямо перед Гарри.       — Главное блюдо, — прошептал он, и его такие завораживающие и такие мёртвые глаза встретились с взглядом Гарри. В них была исключительная ясность и глубокое наслаждение от спектакля, от мести, растянутой на семейные ритуалы. — Я вложил в него всё своё сердце… Нет, — поправил он, его накрашенные губы искривились в задумчивой гримасе. — её сердце.       Он снял крышку.       Пар поднялся к потолку, неся с собой противоречивый аромат: чеснок, розмарин, запечённое мясо и медный подтон.       На блюде в окружении идеально запечённого картофеля и моркови лежало оно. Тщательно приготовленное, с хрустящей золотистой корочкой. Оно было деформировано жаром, но форма была мучительно узнаваема. Её сердце.       Тело попыталось взбунтоваться. Желудок сжался в спазме, требуя извергнуть содержимое. Мышцы спины напряглись для рывка. Но внутренний электрошок сработал мгновенно и сокрушительно. Спазм превратился в беззвучный кашель, спина осталась прикована к стулу, слёзы выступили на глазах от бессилия. Он был вынужден глотать собственное бешенство и отчаяние. Мужчина поднял глаза на Волдеморта.       Тот стоял, склонив голову набок, заламывая руки в жесте, который он, должно быть, подсмотрел у Джинни, но вышедшем у него излишне жёстким. Его улыбка стала ещё шире, обнажая напряжение в скулах, едва сдерживаемую за маской «идеальной жены». Он играл роль. Отчаянно, яростно, вкладывая в эту фарсовую пародию на семейное счастье всю силу своей воли. И эта фальшь, наброшенная на уродливую правду его существа, была страшнее любого гнева.       — Надеюсь, тебе понравится… — начал Волдеморт сладким голосом, но замолчал, увидев выражение лица Гарри. Его улыбка застыла, а затем опала. На её месте проступило что-то голодное и любопытствующее. Тёмный волшебник склонил голову. — Что это у тебя в глазах? — спросил Волдеморт уже без всякой игры, простым заинтересованным голосом. — Отвращение? Гнев? Нет… Боль. Интересно…. Это та самая боль, о которой все столько говорят? Та, что «разрывает сердце»? — его палец с рубиновым кольцом постучал по краю блюда. — Физиологически, судя по всему, оно цело. Значит, это метафора. Как утомительно вы всё усложняете… — мужчина с усилием вернулся к роли, но в уголках его губ теперь играла презрительная усмешка. — Но неважно. Вкушай, дорогой. Метафоры тоже крайне питательны. Особенно, когда они… свежие.       Волдеморт вложил нож в руку Лили. Её пальчики автоматически сомкнулись на рукояти.       — Наша маленькая принцесса хочет, чтобы папочка попробовал. Не так ли, Риона?       Девочка медленно кивнула, кукольная улыбка дрогнула.       — Папа, попробуй, — сказала она тем же мёртвым голосом. — Пожалуйста.       Взгляд Волдеморта говорил: «Откажешься – и она попробует сама. Или попробует на тебе. Может быть, на брате. Это будет твой выбор, Гарри. Ты всегда так любил выбирать». Мужчина медленно обогнул стол, его лодочки тихо стучали по полу. Он остановился за спиной Гарри, ледяные пальцы легли на плечи, сжимая с мнимой нежностью.       — Ну же, главное блюдо нельзя оставить нетронутым. Это… неуважение к труду хозяйки.       Он с преувеличенной старательностью отрезал тёмно-рубиновый кусочек и насадил его на кончик вилки. Протянул Гарри.       — Откуси. Хотя бы кусочек. Для вкуса.       Вилка замерла в сантиметре от губ. Гарри чувствовал исходящее от него тепло и тот самый невыносимый запах. Его желудок взметнулся новым спазмом, челюсти свело.       — Я… не могу, — хрипло вырвалось у него.       Выражение лица Волдеморта изменилось, обнажая истинную натуру. Он отвёл руку с вилкой в сторону, его взгляд скользнул через стол. Джеймс и Лили, как по команде, повернулись.       — Жаль, — тихо произнёс Волдеморта. В голосе скользнула неподдельная досада. — Возможно, дети захотят… попробовать вместо тебя. Или им станет скучно наблюдать за твоей неблагодарностью. А скучающие дети… непредсказуемы. Особенно с острыми столовыми приборами в руках.       В голове Гарри произошёл чудовищный по своей ясности расчёт.       Отказаться. Плюнуть, сломать стол, наброситься. И тогда… Волдеморт начнёт играть с детьми. Джеймс возьмёт нож. Лили будет улыбаться, пока её брат… Нет. Смерть не только для Гарри, но и для их душ, даже если тела выживут. Он не может оставить их наедине с этим, не может сделать их орудием.       Подчиниться. Согласиться на извращённый союз. Предать Джинни. Спасти детей.       Или… симулировать. Выиграть время. Остаться рядом с Джеймсом и Лили. Ждать шанса, что однажды Волдеморт ослабит хватку…       Мысль была подобно лезвию, но ради них... Решение было принято.       Он медленно пододвинул поближе к себе блюдо. Поднял руку. Пальцы не дрожали. Мужчина взглянул на тёмного волшебника. В его глазах мелькнуло торжествующее любопытство – он видел, как внутри Гарри что-то ломается и перестраивается.       Гарри больше не видел ни Волдеморта, ни комнаты, ни даже этого куска мяса. Взял в руки «жаркое», не замечая жара и стекающего по ладоням сока. Пальцы вжимались в теплую мякоть, оставляя следы. Поднес ко рту. Приоткрыл губы. Сомкнул челюсти. Разорвал кусок. Разжевал. Проглотил.       Вкус был… как перец и медь. Текстура – мягкой, волокнистой. Тело взбунтовалось, но разум подавил спазм горла.       Откусив во второй раз, мужчина опустил взгляд. В месте укуса обнажилась плотная, слоистая внутренность. Виднелись камеры, напоминающие крошечные пещеры. Он разглядывал эту архитектуру страдания, созданную для ритма, которого больше не было.       И вот когда от сердца осталась лишь неровная половина, Гарри остановился. Сердце остывало в его ладони, становясь просто куском пищи.       — Ох, Гарри, ты ешь столь… аппетитно. Разве перед тобой можно устоять?       Тёмный Лорд коснулся запястья Гарри, удерживая его на месте. И откусил от сердца кусок с приглушённым влажным щелчком. «Свадебный торт», разделенный молодожёнами. Его лицо не выражало ни отвращения, ни удовольствия. Он кивнул, чтобы Гарри продолжил, и небрежно вытер рот салфеткой.       Гарри доел сердце до конца. Подобрал со скатерти последние крошки запекшегося мяса, поднёс пальцы ко рту. В комнате стояла тишина, будто съеденное сердце поглотило все звуки мира.       — Вкусно, — негромко сказал Гарри. — Спасибо, дорогая.       На лице Волдеморта расцвела победоносная улыбка, затем на миг дрогнула, сменившись лёгким разочарованием – он победил, но всё ли отнял? Он склонился к Гарри, липкие от помады губы почти коснулись уха. И тогда Том Реддл прошипел своё поздравление. Шёпот был сладок, как яд, и холоден, как могильная плита. В нём присутствовала только торжествующая пустота, одетая в лохмотья изуродованной любви.       — С днём всех влюблённых, душа моя.       В этих словах отразилась вся его суть – тотальная жажда обладания вплоть до последнего кусочка плоти, до последней капли жизни. И Гарри осознал, это не просто месть. Это свадьба. Извращённая церемония, где он – жених, Джинни – принесённая в жертву невеста, а их дети и её собственное сердце – ужасающие атрибуты нового, вечного союза, навязанного ему из глубин самой смерти.