Пересечённая линия

— Господин Кым, следите за светом фонарика в моих руках, — инструктаж доктора прост, но исполнить его всё равно достаточно сложно, когда тебе буквально слепят глаза. — Отлично. А теперь в другую сторону. Очень хорошо. Сонджэ всё ещё немного дезориентирован. Моргает по пробуждению медленно, даже заторможено. У его кровати стоит капельница, которая подаёт в кровь необходимые для поддержания здоровья вещества. За спиной размеренно пиликают аппараты, высчитывающие его пульс. В нос неприятно бьёт резкий аромат стерильного антисептика. Хочется поскорее убраться отсюда, но тело чувствуется вялым и тяжёлым. Сколько он спал? Он пытается вспомнить, как вообще попал сюда. Обратный отсчёт событий возвращает его к дому Ён Шиына. К обжигающе-горькому вкусу выпивки и ледяным потливым рукам Ангела. Он помнит, как он пришёл к нему в гости близко полуночи, а дальше всё, как во мраке. Даже обрывки не складываются в единую картину. Но, возможно, это и к лучшему. Возможно, лучше ему не помнить вещей, за которые ему сто процентов станет стыдно. Он лишь надеется, что Новенький в порядке, и что Сонджэ ничего серьёзного не начудил. — Вы проспали три дня, — оповещает его доктор, на грудном бейджике которого значится фамилия «Сон». — Вы помните, как сюда попали? Сонджэ качает головой. — За Вами приехала скорая. Ваш друг оказался очень оперативным, обратившись за помощью сразу же, как только Вы потеряли сознание. Друг? Ён Шиын вызвал ему скорую? — Как себя чувствуете? — оптимистично уточняет у него доктор Сон. — Как кусок дерьма, — бурчит Сонджэ с предсмертным стоном коровы. Его горло болит и дерёт так, будто он сутки не вынимал изо рта член. Привкус желчи, кажется, не перебьёт даже мятная жвачка. — Понимаю, — мужчина в белом халате осторожно записывает показания в медицинскую карту. — Избавление от интоксикации при сильном алкогольном отравлении может занимать время. Мы несколько раз вызывали у Вас рвоту, когда Вы ненадолго приходили в себя. Обычно это должно пройти за несколько дней, но в случае язвы желудка дела обстоят куда более серьёзно. — Язва желудка? — переспрашивает Сонджэ хриплым голосом. Рвота вполне себе могла объяснить это мерзкое состояние во рту. Жутко хочется почистить зубы и прополоскать рот. Раз двадцать. Но язва желудка? Почему бы и нет? Сонджэ собирает в себе целый букет заболеваний. — И сколько мне осталось? — О чём Вы? — улыбается ему доктор Сон. — О, Вы не умираете, Сонджэ. Не скажу, что язва желудка это то, что можно игнорировать, но жить с ней очень даже можно, если принять кое-какие ограничительные меры. Например, перестать курить, поработать с хроническим стрессом и прекратить питаться одной лишь лапшой. Не стану спрашивать, откуда у Вас поддельные документы, но для Вас же будет лучше, если к выпивке Вы вернётесь всё же в возрасте, когда купить её Вы сможете легально. Подождите… — То есть, как это — я не умираю? А как же обмороки? Головные боли? Частые кровотечения носом?.. Я ничем не болею? — Для почти восемнадцатилетнего человека Ваш организм, конечно, не образец идеального здоровья. У Вас хроническое переутомление, просадка иммунитета на фоне сильного нервного срыва, обезвоживание и недоедание, что очень странно для двадцать первого века. Совокупность этих факторов и привела Вас к язве. Но я дополнительно направлю Вас на МРТ и к отоларингологу на всякий случай. Сонджэ в замешательстве. Он ещё пока не понимает, что ему делать с этой информацией. Радоваться ли словам доктора о том, что он не умирает? Расстроиться ли ему от того, что он ещё задержится в этом мире? Ведь Сонджэ вовсе не из тех, кто строит долгосрочные планы на будущее. Он привык жить бессмысленно, одним днём, так, словно завтра никогда не наступит. Он опускает взгляд на своё запястье на левой руке, где сигаретные ожоги оказываются на виду без привычного напульсника. К счастью, доктор Сон не концентрирует на этом внимание и нарочито ведёт себя так, словно в упор не видит этих отметин. Если вопросы и имеются, чувство такта всё же удерживает их при себе. Сонджэ только недавно пришёл в себя. Последнее, что сейчас нужно, это как-то препятствовать его поправке и бередить что-то, говорить о чём Сонджэ будет не готов. — Ваш отец ждёт за дверью, — с улыбкой кивает доктор. — Думаю, я могу разрешить ненадолго увидеться вам. Его отец? Кым Джэхван? Что он здесь делает? Как он узнал, что Сонджэ здесь? — Он уже несколько дней практически ночует под палатой, с тех пор, как Ваш друг смог с ним связаться. Ён Шиын… Звонил Кым Джэхвану? Как он только узнал его номер? В памяти всплывают обрывки воспоминаний из того вечера, когда он приволочил свою пьяную тушу в квартиру Принцессы. А ведь Сонджэ сам рассказал ему, под каким именем в его телефонной книге записан собственный отец. Что ж, загадка разгадалась сама собой. Но мама. Мама знает? — Моя мать тоже здесь? Кым ЧонА. Она приходила? Сонджэ не знает, на что он надеется, когда уточняет это у доктора. Что он хочет услышать? Что маме резко стало не всё равно? Что она приехала к нему ещё в свадебном платье, только-только повенчавшись со своим новым мужем? Что она так же засыпала под его палатой и волновалась за его жизнь? Будто это возможно. Она была бы счастлива, если бы Сонджэ умер. — Она не приходила, но Вашему другу и Вашему отцу удалось до неё дозвониться в итоге и поставить в известность, насколько я понял. Неужели Кым Джэхван звонил Кым ЧонЕ? Коммуникация между родителями Сонджэ минимальная. Мама старается полностью вычеркнуть своего старшего брата из своей жизни, ровным счётом, как и Сонджэ. Её нельзя винить, но не то чтобы это её оправдывало. — Ваш друг тоже приходит каждый день во второй половине дня, — сообщает ему доктор бодро. — Думаю, если Вы будете чувствовать себя хорошо, мы сможем устроить его визит, как полагается. Ён Шиын наведывается к нему? Переживает? В каком сюрреалистическом мире он оказался? Вызвал ему скорую. Связался с его предками. Приходит после школы проведать. Они говорят об одном и том же Ён Шиыне? Точно? Может, Сонджэ всё-таки ударился головой, и стоит сделать МРТ? Потому что последний раз, когда он проверял, всё в Ангеле давало понять, что он боялся Сонджэ, отталкивал, сторонился. Даже если обещал быть с ним немного мягче, теплее. Ён Шиын этого не умеет. Не с Сонджэ. — Ладно, я впущу Вашего отца минут на пятнадцать, хорошо? — доктор Сон вопросительно кивает. — Но не больше. Вы должны отдыхать, Сонджэ. Сейчас это наш с Вами приоритет. — Я дрых три дня. — И ещё несколько дней подрыхнете, — отвечает ему в тон доктор. Сонджэ не готов встретиться взглядом с Кым Джэхваном. Он не знает, почему не сообщает доктору, что не желает этой встречи, что не жаждет её. Однако отказывать уже поздно, ведь мужчина осторожно проходит в палату, как только доктор Сон покидает её. Кым Джэхван выглядит измождённым, не спавшим толком несколько суток. Ему бы и душ, в принципе, не помешал, да сменная одежда. Взгляд серьёзный, взволнованный, не на шутку испуганный. Тёплый и неравнодушный. Будто он переживал, не находил себе места. Сонджэ не знает, куда себя деть, когда отец на него так смотрит. От щемящей нежности становится странно у сердца и тяжело в груди. Он бросает в сторону Кым Джэхвана короткие, вороватые, непродолжительные и не пристальные взгляды. Его лицо горит, словно от стыда. Словно он сделал что-то не так. Сонджэ понятия не имел, что у него язва. В той временной линии, из которой он пришёл, он не оказывался в больнице по этой причине (хотя желудок, кается, частенько болел). И уж тем более тогда отец не приходил его навестить. — Сонджэ, как ты? — Кым Джэхван не подходит ближе, он сохраняет дистанцию, так необходимую его сыну для поддержания самообладания. Ощущение личного пространства позволяет создать видимость нейтралитета и приемлемость встречи, но привычная горечь и желчь слов так и норовит выплеснуться. — Я так беспокоился… — Оказывается, я не помираю, — отшучивается Сонджэ в своей манере. Смешок выходит нервным и на высоких нотах достаточно низкого по своей природе голоса. Сарказм предпринимает тщедушные попытки хоть как-то защитить травмированную психику. — Я всего лишь напился, а вы тут все драму устраиваете. — Доктор сказал, что у тебя язва желудка. Это не шутки, Сонджэ. Это серьёзно, — Кым Джэхван встречает его комментарий с прохладой, будучи не в настроении шутить. — Ну, я думал, в моём теле намного больше всякой хуйни, которая меня убивает, — Сонджэ пожимает плечами, подбив под спиной подушку. — Даже странно, что я относительно здоров, если учесть мою родословную. Дети инцеста, знаешь ли, ещё и не таким страдать могут. Хотя, посмотрим, что покажет томография. Возможно, я всё-таки умираю. — Сонджэ, — в голосе Кым Джэхвана ощутимо считывается боль. — Ты так сильно надеешься на плохие результаты? Почему? Ждёшь смерти? — Такие, как я, не должны жить. Разве, не это писалось в Библии? Что я — плод скверны? Мерзкий и гнусный? — Сонджэ криво улыбается ему своими клычочками, обнажив дёсны. — В Книге Левита… Ветхом Завете… Вы с матерью лучше об этом знаете. О том, какой грех мы волочим все втроём. Вот только почему-то лишь я один по-настоящему расплачиваюсь за это. — Прекрати, — тяжело выдыхает отец. — Прошу. Перестань. — А что такое? — ещё больше распаляется Сонджэ. — Не нравится слушать это? Не нравится признавать правду? Кым Джэхван хмурится, прикрыв веки, и роняет громкий вздох. — Ладно. Я зайду к тебе, когда ты успокоишься, — ровно сообщает он сыну. — Можешь проваливать и не приходить. Я не звал тебя сюда, — грубо выплёвывает слова Сонджэ. — Верно, — тихо признаёт Кым Джэхван. — Я последний, кому бы ты позвонил. Я знаю. Можешь ненавидеть меня, сколько тебе влезет, Сонджэ, за то, что я пришёл. Но не вымещай свою злость на этом мальчике, Ён Шиыне, который позвал меня, хорошо? Он всего лишь беспокоится о тебе. С Шиыном по этому поводу у Сонджэ будет отдельный разговор. — Я сам разберусь с этим, — каркает Сонджэ раздражённо. — Не смей говорить мне о нём. И больше никогда не подходи к нему. — Как знаешь, — Кым Джэхван устало кивает. — Я оставлю тебя. Отдыхай. Сонджэ продолжительно смотрит на дверь, за которой исчезает фигура его отца. Он и сам не знает, почему он так завёлся. Не то чтобы общение с Кым Джэхваном в основном было гладким, но только сейчас, когда мужчина ушёл, до Сонджэ начинает доходить, что, возможно, он перегнул. На лице отца читалось искреннее беспокойство. Он несколько дней провёл в больнице рядом с Сонджэ, наплевав на работу. Он был здесь. С ним. Как его папа. Но он… Он общался с Шиыном. Шиын позвонил ему, даже после всего, что вчера узнал. Позвонил чудовищу. — Блять… — ругается он себе под нос. — Как же всё уже заебало… Его плохое настроение не улучшается ни со временем, ни с порцией безвкусной больничной еды, ни с коротким сном, в который он проваливается против воли. Раздражает каждая мелочь: гомон врачей в коридоре, навязчивый запах лекарств, пропитавших собой весь воздух, солнечные лучи в окне. Белый потолок, белые стены, белые простыни — всё будто вымыто до стерильной пустоты, в которой невозможно спрятаться. В таком состоянии он и принимает в своей палате ещё одного посетителя — Ён Шиына. Его плохое настроение не улучшается ни с бесшумным проскальзыванием мальчика в палату, ни с тем, что глаза его Ангела находят его распластавшимся на постели, с иглой капельницы под кожей. Шиын здесь прямиком со школы, без домашнего душа и смены одежды. Серая толстовка поверх школьной формы, тени под глазами как результат тяжести ещё одного пережитого школьного дня. Сонджэ серьёзно намерен подарить Ён Шиыну хотя бы гигиеническую помаду, потому что на эти сухие, треснутые где-то посередине губы просто нельзя смотреть без слёз. Пыльные кеды, тяжёлый рюкзак на зажатых плечах, бисер пота собрался у висков и приклеил волоски к коже жарой позднего июня. Чёлка растрёпана волной горячего и влажного летнего ветра, словно Ён Шиын делал то, что ненавидит всем своим существом — бежал сюда. — Выгляжу дерьмово, знаю, — Сонджэ давит из себя злую усмешку, озвучивая то, что, наверняка, роится сейчас в мыслях этого мальчишки. — Я этого не говорил, — Шиын едва заметно качает головой. — У тебя лицо с субтитрами. Шиын не знает, как прокомментировать сарказм. Несмотря на колкость собственного языка, он не то чтобы разбирается в таких тонкостях и нюансах. Однако всякий раз его тишина словно делает всё вокруг… Враждебней. Ему казалось, они уже давно прошли это. Прошли холод и отчуждение как перманентную реакцию на присутствие рядом самого Сонджэ. Во всяком случае, они уже должны быть далеко позади — после того, что Сонджэ устроил в тот вечер. Его плохое настроение не меняется. Оно становится лишь хуже. Примешиваются злость и даже ярость, когда Ён Шиын глядит на него так пристально. Когда посещение Сонджэ для него, скорее, больше похоже на дань потребности, чем на собственную волю. На обязательный пунктик, который требует отметки в виде галочки. На то, что ощущение ответственности за случившееся тем вечером можно скинуть с себя лишь проверкой, что Сонджэ в порядке теперь. Он не Ан Сухо, для которого Шиын вытаскивает из своих недр скупые залежи нежности. Он чёртов Кым Сонджэ. Мог бы и не приходить. — Зачем ты здесь? — без настроения уточняет Сонджэ, стараясь не сорваться на маты. Шиын выглядит так, будто на него тот-час же выливают ведро ледяной воды. Будто вопрос Сонджэ озвучивается для того, чтобы обесценить его усилия, его время. Будто это не разумеется само собой. Его ресницы дрожат, как если бы его застали врасплох, атаковали его приоткрывшуюся из-под стальной брони непроницаемости уязвимость. Сонджэ хочет этого. Уколоть, задеть. С каким-то садистским удовольствием выудить хоть какою-то реакцию от Ангела, чей эмоциональный диапазон варьируется от «устал» до «хочу умереть». Сонджэ жаждет этого — этого требует его поломанная, отдавшая слишком многое психика. Чтобы на него посмотрели как-то иначе, чем на мусор, после всего, что он для Шиына сделал. Чтобы глаза Ён Шиына стали мягче, и исчезло это постоянное чувство того, будто Сонджэ — злодей. — Я хотел узнать, как ты, — Шиын отвечает не сразу, с деликатным вниманием подобрав слова. С его губ это звучит почти как «я за тебя переживал». Человек, которому было бы плевать, не стремился бы успеть первым же делом после школы проведать его. Ён Шиын в о л н у е т с я за него. Однако Сонджэ слишком зол на него. Какого чёрта он посмел контактировать с родителями Сонджэ? С его монстром-отцом? — Не помер, как видишь, — цедит он сухо, ледяным тоном. Шиын глядит на него, не моргая. Его щёки делаются румяными от холодной волны унизительных и неблагодарных ответов, заставляющих его испытать стыд за само его присутствие здесь. Он тушуется, нервно вцепившись пальцами в лямку собственного рюкзака в манере хоть какого-то подобия заземления, стабилизации. — Это всё, что ты хотел узнать? — Тебе обязательно вести себя, как мудак? — Какого хуя ты позвонил моему отцу? — Сонджэ игнорирует чужой упрёк, продолжая гнуть свою линию. Где-то в глубине души он знает, что Шиын прав. Что он, Сонджэ, действительно ведёт себя, как скотина, по отношению к тому, кто этого совсем не заслуживает. Ён Шиын спас ему жизнь и в рамках разумного действовал так, как велели ему правила хорошего тона — уведомить о состоянии Сонджэ его законных опекунов. Однако ничего в ситуации Сонджэ разумного нет. Его матери, только выскочившей замуж, плевать на него, а отцу… Разве ты не помнишь, что я тебе сказал? Разве не знаешь, что я происхожу от чудовища? Разве не видишь этого, Ён Шиын? Слова ударяют грубо, почти зло. И Шиын принимает их молча. Как удар по лицу. Только медленно втягивает воздух через нос. У него едва заметно дёргается челюсть — так, будто он слишком сильно стиснул зубы. Сонджэ видит, как натягивается ткань кожи на побелевших от бессилия костяшках. Шиын опускает взгляд на несколько секунд, успев уже не раз пожалеть о том, что вообще пришёл сюда. Инициатива стремительно развивает в нём чувство стыда, с которым Шиын мириться не намерен. В нём ещё достаточно гордости, чтобы не уступать, чтобы не проглотить слова так, будто оскорбления являются чем-то должным. — М-м-м, — холодно отзывается Ангел в ответ, — не знал, что мне нужно было дать тебе умереть на полу гостиной комнаты, — он натягивает на лицо маску безразличия, и Сонджэ почти пробивает на смех от её фальши. Возможно, эмоции, которые он вызывает в Ён Шиыне, не из приятных, но Ангел слишком неумело пытается скрыть этот пузырящийся лавой под кожей вулкан. — В следующий раз, когда вздумаешь припереться в гости в таком состоянии, так и сделаю. Придурок. Осознание того, что Ён Шиын сейчас уйдёт и, возможно, больше никогда к нему не будет снова так б л и з к о, накрывает сознание Сонджэ, как цунами. Он всё ещё зол, но страх того, что мальчик вот-вот захлопнет за собой эту дверь, становится сильнее кучки агрессивных всплесков. Что-то существенно изменилось между ними после той ночи, стало ощутимей, и даже Шиын будто не способен это игнорировать. Эмоциональная близость ещё хрупкая, ещё слабая, но именно она разжигает в глазах Ён Шиына боль. Боль от мысли, что его прогоняют. От понимания, что его способ сказать «мне не всё равно», отторгают. Он реагирует на Сонджэ так же остро, так же ж и в о. Так же уязвимо. И ещё непонятно, как стоит воспринимать это чувство. Как следует обозначать фигуру Сонджэ, не вписывающуюся в его привычную, монотонную и тусклую реальность своей яркостью. Но его тело уже двигается к двери. — Постой, — в голосе Сонджэ не остаётся и намёка на злость. Шиына это останавливает, но этого пока что оказывается мало для того, чтобы набраться смелости обернуться и снова выйти на зрительный контакт. — Прости… — Сонджэ цепляется за всё, что только может — за всё, чтобы Шиын только остался. — Не уходи. Я не это имел в виду. Чёрт… Я долбаёб, Шиын-а. Я… Я не имел в виду то, что сказал. Спасибо. Спасибо, что не остался равнодушным. Просто… Я не умею принимать это. Я не… Я не привык. Не привык к заботе. К тому, что кого-то волнует, выживу я или сдохну. Что кому-то есть до меня дело. Прости. Не уходи. Пожалуйста. Плечи Шиына тяжело поднимаются, а затем опускаются, как при глубоком вдохе. Он оглядывается на Сонджэ, будто всё ещё размышляет о том, как ему поступить: уйти, позволив гордости взять верх над разумом, или пойти со своей уязвимостью ва-банк. К счастью Сонджэ, Ангел выбирает второе через несколько секунд повисшей в прохладном воздухе палаты тишины. — Ты… Ты тоже прости, — Шиын проговаривает это тихо, будто едва приходя к этой мысли. — За что? — Я не уверен, что делаю это правильно… Я… Никогда в жизни ни о ком так не переживал, как о тебе в тот вечер, — Шиын опускается на стул рядом с кроватью, ставит на пол рюкзак. — Казалось, ты был на грани. Пьян, эмоционально разбит. Я не знал, что из сказанного тобой тогда было правдой, Сонджэ. Не знал, чему верить. Не знал, как укомплектовать собственные эмоции тогда. Не знал, как вести себя с тобой. Не знал, пришёл ты причинить мне вред или лишний раз навредить самому себе. Ты… Ты сказал, что, если я не открою, ты выкинешься с балкона… Сонджэ не припоминает, чтобы Шиын когда-либо изъяснялся такими длинными предложениями. Ни с ним, ни с Ан Сухо. Иногда он предпочитает маленький, едва заметный кивок головы как форму ответа. Иногда вообще сокращает его до медленного моргания. А здесь — г о в о р и т. Взгляд Шиына ненавязчиво, но в то же время достаточно грузно скользит по ничем не прикрытому, не раз травмированному запястью Сонджэ. Задерживается на старых шрамах, оставленных после многочисленных сигаретных ожогов. Однако о причинах спросить он так и не набирается смелости. Как часто, замечая у других людей признаки селфхарма, вы спрашиваете у них, зачем они так с собой поступили? Разница взглядов на мир и различие ценностей одних и тех же вещей не дают вам право лезть в чужую жизнь. Но красноречивый взгляд Шиына говорит о том, что ему тревожно, волнительно, не всё равно. Возможно, впервые он по-настоящему смотрит на Сонджэ, как на человека с болезненным тёмным прошлым, с глубокой личностью. Как на что-то большее, чем едкий, жалящий сарказм, грязные подкаты и поверхностную кривую улыбку. — Ты не должен извиняться, — останавливает его Сонджэ. — Нет, — но Шиын продолжает, будто ему важно объясниться. — Звонок твоим родителям доставил тебе неприятности. Это было необходимо, но это не отменяет того, какой психологический урон это тебе нанесло. Ты рассказал мне кое-что личное о себе тем вечером, а я первым же делом взял и обесценил твои страдания. Прости, — Шиын замолкает на несколько секунд, чтобы его извинения в полной мере смогли достучаться до Сонджэ. — Если… Если то, что ты мне рассказал, — правда, то я хочу, чтобы ты знал, что это моего к тебе отношения не изменит. — Да, — хмыкает Сонджэ хрипло. — Ты как ненавидел меня, так и будешь ненавидеть. Однако, несмотря на защитную реакцию психики, которая выбрала дурацкую шутку в ответ, всё внутри Сонджэ дрожит так, будто он находится на пороге катарсиса. Словно ему только что сказали самые важные в его жизни слова. Ён Шиын принимает его таким. Без осуждения, без брезгливости. Не гонит прочь. — Я не ненавижу тебя, — качает головой Шиын. — Ты вызываешь во мне массу эмоций, к которым я не привык. Я ещё не научился определять, что это за чувства. Иногда мне хочется тебя ударить, а затем попросить обнять, а потом сломать тебе руки. — Вай, Ён Шиын. Это самое тёплое, что мне когда-либо говорили. Ты влюблён в Ан Сухо, помнишь? — Сонджэ слетает на шутливый, дразнящий тон, стараясь как-то скрыть факт резко подскочившего пульса. И тщетно — Шиын может увидеть это на показателях мониторов, может услышать, как это надоедливое «пип-пип-пип» сбивается на ускоренный темп. — Не издевайся, — просит его Шиын. — Я серьёзно. Близость и общение с тобой подобны прогулке по минному полю. Если так, тогда я разоружу для тебя каждую из всех. — И, возможно, часть меня боится, что ты уйдёшь, как Бомсок, оставив дыру в моей груди. Я тяжело впускаю людей в сердце. Но ещё тяжелее — отпускаю их. В своей родной реальности у Сонджэ не было возможности увидеть эту уязвимость в его Ангеле. Они встретились, когда Ён Шиыну было уже больше нечего терять. Когда сердце продолжало биться в фактическом мертвеце. Ни улыбки. Ни надежд. Ни шансов. Если Сонджэ умудрился влюбиться в него тогда, страшно даже подумать, что с ним делает этот Ён Шиын — живой, язвительно перечащий, откровенный, делящийся с ним слабостью в обмен на те сведения, которые он имеет о Сонджэ. Кажется, будто они всё ещё сидят на качелях во дворе поздним звёздным вечером и вспарывают друг для друга свои самые сокровенные секреты, лишь бы научиться доверять. — И не надейся отделаться от меня, Ён Шиын. Я серьёзно, — фыркает Сонджэ, чем вызывает в другом мальчике у л ы б к у. Сонджэ кажется, он едет крышей. Кажется, что его смачно накачали лекарствами, и теперь ему мерещится всякое. Ён Шиын улыбается уголками губ. Ему. — Что? — Шиын спрашивает удивлённо, поймав на себе продолжительный, зачарованный взгляд Сонджэ. — У тебя замечательная улыбка. Ты знал? Кончики ушей Шиына моментально становятся розовыми. Он одинаково плох как в реакции на флирт, так и принятии комплиментов. — Прекрати. — С чего это я должен прекращать? Смирись уже с тем, что нравишься мне, Ангел. Начинай привыкать. Я только начал. Шиын смущённо отводит взгляд в сторону. В добавок к светящимся, словно две лампочки, кончикам ушей он начинает розоветь в щеках. — Доктор сказал, что тебе нужно побольше отдыхать, — мягко отходит от темы Шиын. — Так что я пойду. Мне как раз на допы пора, но я вернусь завтра. Сухо тоже заглянет, если ты не против. — Почему я должен быть против Сухо? Мы же дружим. Шиын никак на это словесно не отвечает, но его взгляд говорит Сонджэ всё, что ему нужно знать. О Бомсок — его личная, неотрефлексированная травма, и она ещё слишком свежа. Если бы Шиын только знал, на что пойдёт Бомсок. Если бы он только знал, зачем Сонджэ переместился во времени в эту альтернативную вселенную. Если бы Сонджэ только мог ему рассказать, на что он готов пойти ради безопасности Ан Сухо. Ради безопасности самого Шиына. Для него не существовало бы ни одной черты. Ни одной линии. Он пересечёт всё, что потребуется, лишь бы его Ангел улыбнулся вот так ещё раз и больше никогда не забывал, как это делается. — Тогда мы придём вместе, — кивает Шиын. — Отдыхай, Сонджэ. Возможно, в капельнице, действительно есть что-то снотворное. Возможно, Сонджэ просто досыпает недоспанное за все те ночи тревог, когда он думал, что вот-вот вернётся в свою пустую вселенную назад, где больше уже не существует Ён Шиына. Он поворачивается на бок, спиной к закрывшейся за Ангелом двери, сворачивается в клубочек и на удивление быстро забывается сном. Он уверен, что в следующий раз, когда он просыпается, за окном уже поздний вечер. Но будят его не естественные обстоятельства, а два шёпотом пререкающихся между собой голоса за его спиной. Он открывает глаза, пытаясь прийти в себя, но старается не шевелиться, чтобы ничем не выдать, что больше не спит. — Этого не случилось бы, живи он со мной. Сонджэ уверен, что этот голос принадлежит Кым Джэхвану. — Если бы родители и ты не запрещали мне видеться с ним, если бы мы могли проводить больше времени вместе, я бы о нём позаботился. — Ты? — Кым ЧонА издаёт насмешливый смешок-шипение. — Ты не умеешь заботиться, оппа. Это мы с тобой уяснили ещё восемнадцать лет назад. Не притворяйся хорошим. Мы оба знаем, что ты не такой, Джэхван-а. Сонджэ знает, что его мать храбрая лишь на словах. На самом деле, она каждый раз превращается в ту самую четырнадцатилетнюю девочку, над которой надругался её старший брат, всякий раз, когда им приходится встречаться. Всё внутри неё бьётся в истерике от страха перед ним, тем, что они находятся в одной комнате. Эти встречи редкие и никогда не заканчиваются на позитивной ноте. Эта тоже обречена на провал, Сонджэ в этом уверен. Он даже немного удивлён, что вместо свадебного путешествия она всё же пришла к сыну. Наверное, на этом настоял пастор Кан, а иначе других идей по поводу того, почему мама здесь, у Сонджэ нет. — Я знаю, что то, что я сделал с тобой, ЧонА, непростительно, — шёпотом проговаривает мужчина. — Но не отыгрывайся за это на нашем мальчике, умоляю тебя. Посмотри на него, — Сонджэ становится трудно дышать из-за кома, застревающего в горле. — Он твой сын. Наш сын. Наш мальчик. Наш ребёнок заболел. Наш ребёнок размышляет о самоубийстве. Он причиняет себе боль — ты видела его запястье? Наш малыш прижигает себя сигаретами! Как ты могла допустить это? Как ты могла это проглядеть? Как ты можешь быть настолько бездушной, бессердечной? Как? Наш мальчик ненавидит себя, ищет смерти, а ты спокойно смотришь на это? Сонджэ прикладывает все усилия, что в нём только имеются, чтобы удержать положение тела в видимости сна и не позволить плечам предательски вздрогнуть. Он даже не регистрирует тот факт, что в глазах становится мокро, и одна сторона подушки начинает напитываться капельками его слёз, образуя неприятное влажное пятно-лужу под его щекой. — Думаешь, у тебя есть право диктовать мне, как поступать? Из всех людей — ты? — цедит она в ответ. — Я не хотела рожать его — сёстры не должны рожать от своих братьев, — но родители заставили меня оставить его. С риском того, что он может не выжить, родиться больным, слабым, с отклонениями. Они вынудили меня дать ему жизнь, привести в земное тело наш с тобой грех. Я хотела отдать его в приют, но родители сказали, что их последняя воля — чтобы Сонджэ остался со мной. Называешь меня бездушной? Бессердечной? Ты убил мою душу. Он убил моё сердце. Вы уничтожили меня. Думаешь, я сама не думала о смерти, когда он тянулся ко мне, а я не могла это принять? Когда он звал меня среди ночи после ночных кошмаров, плакал, стучался ко мне в двери, а я не открывала? Когда он сильно болел, а я молилась над его кроватью, одновременно о том, чтобы он выжил и чтобы Бог забрал его? Когда с каждым годом он внешне становился твоей копией, когда каждую весну приносил мне охапку одуванчиков и в лоб спрашивал, почему у всех любящие мамы и почему я не люблю его? Думаешь, я не ненавижу себя за то, что не могу дать ему ту любовь, которую он заслуживает? Каждый день. Я умираю каждый день. Это душит меня, Джэхван. Но я не собираюсь оправдываться. Я родила его, но никогда мамой ему по факту не была. Я не собираюсь кормить его пустыми обещаниями и травмировать его тем самым ещё больше. Сонджэ жмурится от грудной боли и впивается в нижнюю губу до крови кромкой зубов. На языке тут же чувствуется привкус роз, соли и металла. Мутный взгляд падает на поражённые ожогами участки кожи на запястье. Сейчас, пожалуй, он прижёг бы себя ещё раз. Сейчас он был бы не против по-настоящему умереть, наверное. — Позволь мне позаботиться о нём, ЧонА. Считай свой долг перед родителями исполненным. Их больше нет. Думаю, с нами больше нет и Бога. Мы остались одни, — вкрадчиво просит её Джэхван. — Наши родители мертвы, но наш мальчик живой, ЧонА. Разреши мне позаботиться о нём. Разреши мне сделать всё правильно, взять ответственность. Он ещё может полюбить эту жизнь, стать счастливым. Разреши мне любить его. Позволь быть рядом. Он мой ребёнок. Он моё всё. Все эти годы я наблюдал за них издалека, не имея возможности стать ему отцом, другом. Не имея возможности сказать, что он ни в чём не виноват, что всё это только моя вина, и он не несёт ответственность за мои поступки. Пускать меня в свою жизнь или нет — решение будет исключительно за Сонджэ. Но будь я проклят, если стану спокойно смотреть на то, как мой сын убивает себя. Сонджэ всю жизнь учили считать отца монстром. Он совершил нечто бесчеловечное, нечто, что не искупить за всю жизнь. Его учили игнорировать его существование, стыдиться своего рождения и просить прощения у Бога в каждой молитве. Учили прогонять его, если подойдёт, выбрасывать его подарки, даже если это в принципе были единственные подарки, которые Сонджэ получал в жизни. Кым Джэхван единственный был рад его дню рождения. Единственный, кто не забывал о нём в Рождество. Как монстр может любить? Внутри будто всё трещит, раскалывается. Небеса не прощают, но Кым Джэхван прав: Бога с ними давно уже нет. Его родители стоят за его спиной, спорят о том, что считают для Сонджэ важным, пока он тихо рыдает и подслушивает их речи. Голос матери, если исключить присущие ему ноты агрессии, звучит устало, изнеможённо. Голос отца — отчаянно, болезненно, надрывно. Монстры не должны сочувствовать, переживать, ощущать себя бессильными. Монстрам должно быть всё равно. — Прошу, ЧонА. Дай мне шанс всё исправить хотя бы с Сонджэ. Возможно, для каких-то моментов уже поздно. Возможно, он никогда не сможет меня простить — ну и пусть. Мне не нужно его прощение. Я лишь хочу видеть его здоровым, счастливым. У него впереди вся жизнь. Не дай своей боли сломать его. Мы теряем его, ЧонА. Прямо сейчас. Наш сын ускользает от нас. С каждым сигаретным ожогом, с каждой мыслью о том, что без него миру было бы лучше. Помоги мне сберечь его. Он ни в чём не виноват, ЧонА. Не можешь любить его, отпусти, чтобы он смог найти любовь в другом месте. Ты можешь ненавидеть меня, презирать, умолять Бога наказать меня, но, пожалуйста, будь милосерднее к Сонджэ. Мы остались одни, сестра. Родители не рядом. Сонджэ — всё, что у нас есть. Всё, что есть у меня. Не губи его. Хочешь — вставь нож мне в сердце, я не стану отпираться. Но не мучай нашего сына. Не отбирай единственную радость в моей жизни. Сонджэ с детства помнил черты лица Кым Джэхвана, даже если ещё не знал тогда, что этот мужчина был его отцом. Он и понятия не имел, что значит так много для него. Сонджэ учили, что монстры не способны на любовь, на опеку. Но почему голос Кым Джэхвана сейчас дрожит? Почему кажется, будто он плачет? Будто он воспринимает состояние своего сына как личную оплошность? Всхлип предательски раскрывает его прикрытие и всё-таки разрушает попытки притвориться спящим. Сонджэ устал, у него нет сил делать вид, что он ничего не слышит, что ему всё равно, что он в порядке, что фантомные боли ожогов не охватывают его запястье. Его родители резко замолкают, когда он приподнимается корпусом тела и в положении сидя поворачивается к ним лицом. Оказывается, плакал здесь не только он. Кым ЧонА бесшумно слизывает с уголков рта слёзы, не зная, где найти силы на то, чтобы после всего сказанного ею посмотреть в лицо сыну. Кым Джэхван же наоборот глядит на Сонджэ покрасневшими, мокрыми глазами. И от этого внутри происходит тотальный разрыв шаблонов, полнейший когнитивный диссонанс. — Сонджэ… Разве может он взять монстра за руку? Может назвать его «папой», когда знает, что мама страдает от последствий того дня до сих пор? Разве может он принять это? — Я хочу, чтобы вы оба ушли, — Сонджэ не уверен, что даже это принесёт ему облегчение — тишина в палате и холодное одиночество, которое он ненавидел всю свою жизнь. Отвержение матерью колет сейчас где-то в груди как никогда больно. Может, потому, что теперь он достаточно взрослый, чтобы понять, почему мама не способна на любовь к нему. Не потому, что она злая, не потому что Сонджэ — нежеланный ребёнок, а потому, что она и себя-то любить не умеет. Ей уже за тридцать, но внутри она ни на день не стала старше после той ночи, когда к ней в комнату пришёл старший брат. Неравнодушие отца вызывает в Сонджэ множество конфликтующих между собой, противоречивых эмоций. Было бы проще ненавидеть его, презирать, если бы он был однозначно отрицательным персонажем. Доверие к нему ощущается неправильным, идущим против чего-то человеческого. А с другой стороны, кто на это смотрит? Божественный суд после смерти придумали лишь для успокоения чувства справедливости, ведь знают, что в большинстве случаев при жизни никто наказания за свои проступки не несёт. Люди придумали себе какой-то там «следующий раз», «следующую жизнь», надеясь на то, что отмщение обязательно ещё догонит. Но как Сонджэ действительно стоит поступить? Мама выходит из комнаты первой, не проронив ни слова. Отец же задерживается, словно надеется на что-то большее. — Ты тоже, — осаждает его Сонджэ сухим и обезвоженным тоном голоса. У него нет сил спорить ни с кем из них. Нет сил принимать решения в этот момент. Ему просто хочется, чтобы этот мучительный день уже наконец закончился. Он хочет заснуть и, возможно, никогда уже больше не просыпаться. Кым Джэхван кивает с пониманием, сожалением, а затем оставляет сына одного. Сонджэ не хочет думать о том, что услышал во время разговора своих родителей. Он и о них самих думать не хочет. Он закрывает глаза, надеясь ускользнуть обратно в сон, однако тот до утра больше так и не приходит.

***

— … а потом я ему такой: «Чувак, ты заблокировал мне выезд», — Ан Сухо обильно размахивает руками, сопровождая свой эмоциональный рассказ жестикуляцией. Он сидит на краю постели Сонджэ в своей ветровке цвета морской волны, поза непринуждённая, почти лениво-расслабленная. Ён Шиын тихо сидит на стуле у кровати; едва заметная улыбка прячется в уголках его потрескавшихся от ветра губ. — Кстати, там в кульках кое-что от моей бабушки для тебя. Когда я сказал ей, что навещу тебя в больнице, она принялась готовить рисовую кашу, паровой омлет и мугук на курином бульоне. Не знаю, что ты сделал, но ты ей понравился. Сонджэ и сам не знает, что он сделал, чем заслужил расположение бабушки Сухо. Возможно, их объединяет то, что они оба знают правду, знают будущее. — Передай своей бабушке мою благодарность, — Сонджэ делает небольшой кивок, поправив очки на переносице. — Больничная еда просто пытка. — Зато она то, что как раз нужно для твоего желудка, — в своей манере душнит Шиын. — Нельзя жить на одном остром рамёне. — Не рамён довёл меня до этого, а какая-то там сраная бактерия, — в тон ему пытается поумничать Сонджэ. — Господи, я бы сейчас пошёл на убийство ради порции жареной курочки, — ноет Сонджэ удручённо, — хрустящей такой, в панировке. С картошкой фри и кисло-сладким соусом. — Ты можешь сам отблагодарить мою бабулю, — качает головой Сухо. — На моём дне рождения, например. Ты же придёшь? Не обещаю, что там будет курочка, но пицца и мороженое я гарантирую. Верно. День рождения Ан Сухо. Скоро. Последние несколько дней пролетели так быстро, что Сонджэ практически упустил счёт времени. Он переводит глаза на Ён Шиына. — Что? — Шиын уточняет у него тихо, поймав на себе сосредоточенный, внимательный взгляд Сонджэ. Не стоит забывать, зачем он здесь: чтобы не дать свету в душе этого Ангела погаснуть. Чтобы не позволить Чон Ёнбину и Кан Уёну совершить нечто непоправимое. Чтобы защитить Ан Сухо от того, что может случиться так скоро. — Ничего, — выдыхает Сонджэ, разорвав зрительный контакт. — Я постараюсь прийти на твой день рождения, Сухо-я. — В смысле постараешься? Не понял. — Ну знаешь, — в тон ему с сарказмом отвечает Сонджэ, — я не мазохист, чтобы приходить в места, где будет пицца, которую мне нельзя будет съесть, — он театрально гладит себя по животу с притворно-жалостливым видом. — Так что… Возможно, это прозвучит смешно и жалко, но Сонджэ раньше никогда не приглашали на празднование чужого дня рождения. Он понятия не имеет, что следует подарить: кроссовки, картину с номерками для разрисовки, набор пазлов, носки с пеной для бритья? Может, скинуться с Ён Шиыном на наушники Marshall? — Я собирался готовить суп из водорослей, — осторожно сообщает ему Шиын. — Он полезен для желудка. — Ну тогда я точно не смогу отказать, — Сонджэ растягивает уголки губ в кривой усмешке, обнажая дёсны. — Как я могу устоять и не попробовать твой суп, Ангел? Я обязан буду прийти и отведать суп по-Ён-Шиыновски. — Эй! — возмущается Сухо наигранно. — Прости, чувак, — ни капельки не чувствуя сожалений, разводит руками Сонджэ. — Наш Шиын-и не каждый день нас едой балует. — Я, вообще-то, тоже не каждый день рождаюсь. Кончики ушей Шиына становятся нежно-розовыми. Его взгляд делается мягким, спокойным, в нём меньше настороженности. Можно биться об заклад, что он тоже переживает. Для него это тоже будет впервые — отмечать день рождения д р у г а, которого у него до появления Ан Сухо не было. Ему волнительно. Он в предвкушении. Сонджэ ценно это. Ценно это тепло в глазах Новенького, эта лёгкая, едва заметная улыбка. Даже ненавязчивая, но почти неочёмная болтовня Сухо — Сонджэ рад и этому. Это доказывает, что они живые. В мире, из которого он пришёл, им больше никогда не исполнится двадцать. Ан Сухо пролежал в коме, из которой так и не выбрался, почти два года, и скончался, когда едва ему стукнуло девятнадцать. Ён Шиын совершил суицид в свои восемнадцать незадолго до Рождества. Сонджэ здесь, чтобы удостовериться, что они все ещё пойдут отмечать двадцатилетие Сухо. — Вчера видел Бомсока в компании тех предурей из нашего класса, — внезапно, будто задумавшись, бормочет Сухо. — Он выглядел счастливым. Будто наконец влился в коллектив. Что-то тёплое в глазах Шиына тут же остывает, становится колким, ледяным, едва читаемым. — Они пристали всем скопом к парочке тринадцатилеток, вымогали у тех деньги. — Ты же не полез к ним разбираться, правда? — с надеждой интересуется у него Шиын, надеясь услышать «нет». — Нет. Клиент ждал с заказом. Да и они меня в рабочей форме не узнали, — успокаивает его Сухо. — Строят из себя королей улиц, а на деле — жалкие посмешища да и только. Как храбро — нападать на детей, зная, что те не дадут отпор. Это вполне в духе О Бомсока — бить тех, кто слабее него, или платить кому-то, чтобы неугодных ему избили вместо него. — Мне кажется, Хан Тэхун и Ли Чончан просто используют его. Бомсок покупает им холодные напитки, школьные обеды, новую одежду, — делится мыслями Шиын вкрадчиво. — Он для них не больше, чем кошелёк. — Не похоже, что Бомсока это тяготит, — Сонджэ тоже высказывается, раз уж была поднята эта тема. — Это не первый раз, когда он пытается купить чужое расположение деньгами его отца. С нами не прокатило. Посмотрим, как надолго он задержится среди них, теперь, когда никто не ставит ему никаких ограничений. — Он… Какой-то другой с ними, — поддерживает его Сухо. — Будто совершенно другой человек. — Не думаю, что мы вообще видели настоящего О Бомсока. Возможно, он и сам давно не знает, как быть настоящим. Он адаптируется к настроению компании, с которой дружит сегодня. — Вам совсем его не жаль? — Шиын переводит взгляд с предмета своих воздыханий на Сонджэ. — Он был нашим другом. То, что он потерялся и запутался, не делает его каким-то плохим, не таким. Если бы у тебя была возможность узнать, что Бомсок может сделать с Сухо, думал бы ли ты о нём по-прежнему так же, Ангел? — Я тоже могу запутываться и теряться, и всё же я никогда не снизойду до того, чтобы оскорблять за спиной моих друзей, даже бывших, — честно отвечает на его вопрос Сонджэ. — Он перестал быть моим другом, когда настроил против тебя пол-школы, Шиын. Может, тебе нормально получать издевательства с каждого уголка, но мне нет. Я не хочу видеть, как он продолжает распускать о всех нас слухи, и не позволю этому сойти О Бомсоку с рук. Шиын никнет. Его внутренний конфликт видно почти невооружённым глазом сейчас. Понятно, о чём он молчит, о чём сожалеет, о чём думает. Но сценарий уже выбран. Сонджэ знает, к чему всё идёт. Он знает, что может снова произойти в день рождения Ан Сухо и после него. Он знает. И ни за что, н и з а ч т о этого не допустит.

***

Ён Шиын: Распарь ноги, чтобы не заболеть.

что? это ещё зачем?

Ён Шиын: Ты попал под ливень. Промок весь.

хочешь скину фотки, каким горячим я выгляжу, когда я мокрый?

как раз поменял аватарку в тиндере

там началась прям истерика

Ён Шиын: Я не нуждаюсь в таких фото.

правильно:)

пользуйся воображением, Ангел

Ён Шиын: Кым Сонджэ! Ён Шиын: Я не знал, что ты сидишь в приложениях для знакомств.

ну, может, тебе я и не нравлюсь но это не значит, что я в принципе не пользуюсь спросом, Принцесса

жаль, что ты не хочешь взглянуть на фотки

мне тут сказали, что я выгляжу сексуально, кстати

но сидеть в мокрых шмотках и впрямь отстой

отец выделил мне свою сухую одежду, пока мы не перевезли моё барахло к нему

Ён Шиын: Как ты себя чувствуешь?

если ты про мой желудок, то я продолжаю соблюдать эту скучную диету, пока принимаю лекарство

но если ты про мой неожиданный переезд к отцу, то я всё ещё в шоке

Сонджэ серьёзно. Он точно не помнит, в каком состоянии пребывал, когда Кым Джэхван предложил ему пожить у него недельку-другую, когда его сына выписали из больницы. Он и сейчас, сидя в старых растянутых, но сухих шмотках отца, плохо соображает, как в итоге здесь оказался — в небольшой квартире брата матери. Сказать, что ему неловко, — ничего не сказать. Мужчина пыхтит на кухне ради их первого в жизни совместного обеда. Он готовит для него — для Сонджэ, — и пока что всё происходящее воспринимается больше ссюром, чем чем-то реальным.

но это не значит, что я его простил

не думаю, что вообще когда-либо смогу

до сих пор, блять, не понимаю, что делаю здесь:)

как меня угораздило согласиться пожить с ним какое-то время

не знаю, чем это закончится

в душе не ебу, что нужно делать. мы практически ничего друг о друге не знаем

Ён Шиын: Я понимаю. Ён Шиын: Не грузи себя и побольше отдыхай.

конечно, мамуль

Ён Шиын: Не паясничай.

люблю, когда ты за меня переживаешь, это очень мило

и когда ругаешься

Ён Шиын: Тоже назовёшь это «милым»?

нет. когда ты ругаешь меня — это горячо

Ён Шиын: Выколите мне глаза, чтобы я больше никогда не видел этих подкатов.

ты вообще понимаешь, как раздражающе мило выглядишь, когда хмуришься?

Ён Шиын: Нет. Но прекрасно понимаю, как раздражающе выглядишь ты всегда.

Шиын-а, если продолжишь так флиртовать, я подумаю, что нравлюсь тебе

ты любишь Сухо, помнишь? :)

Ён Шиын: Если ты продолжишь так думать, я подумаю, что ты ударился головой. Ён Шиын: И зачем ты мне напоминаешь об этом так, словно я забыл?

мало ли

может, ты влюбился в кого-то другого, а я не в курсе

Ён Шиын: Я не обязан посвящать тебя в подробности своей личной жизни. Шиын отвечает ему колко, сухим сарказмом, но Сонджэ это по-правде даже веселит. Он воспринимает каждую язвительную реплику в ответ как знак внимания. Для него «Шиын меня не послал сразу» — уже маленькая победа. Принцесса может притворяться неприступным, сколько ему влезет, но Сонджэ знает правду. Он видел его взгляд тогда, когда он пришёл посетить его в больнице. Это не было похоже на человека, которому всё равно. Он дорог Шиыну. Но как же ему узнать насколько?

ты же знаешь, что я не отстану?

Ён Шиын: Знаю. Это единственное, в чём ты стабилен. Сонджэ как раз успевает с улыбкой отложить в сторону телефон, когда Кым Джэхван ставит перед ним миску горячего супа. — Это был он? — ненавязчиво интересуется отец. — Тот мальчик, который тебе нравится? Шиын? Ты так улыбался, печатая сообщения… Ему всё ещё так дико от осознания, что его папа всё знает и… И не желает ему гореть за это в Аду, как пожелали бы некоторые верующие. Ни одна религия не признаёт любовь мальчика к мальчику или девочки к девочке, и католическое христианство в том числе. Пастор Кан, новый муж матери, всегда проявлял к Сонджэ понимание и сострадание, однако сложно будет вообразить его реакцию, если он узнает о том, кем для Сонджэ является Ён Шиын. — Что это? — не желая развивать эту тему дальше, Сонджэ пытается переключиться на суп, приготовленный отцом. К счастью, Кым Джэхван больше не задаёт ему смущающих вопросов. — О, это куриный суп с женьшенем, — он неловко улыбается, почесав затылок. — Если честно, я готовил его впервые, поэтому надеюсь, что на вкус он хотя бы будет не так плох… Слышал, он полезен при проблемах ЖКТ. Сонджэ опускает взгляд на другую руку отца, на которой красуется покрасневший волдырь. Он впервые готовил суп для сына и даже пострадал в процессе. Как Сонджэ может взять и обесценить старания? Как он может сказать что-то колкое? И в то же время, как он может не сказать? Давать шанс отцу всё ещё чувствуется чем-то неправильным. Это не стирает того, что он по молодости сделал. Так как Сонджэ может ничего ему не сказать? — М-м-м, — лишь мычит он протяжно и тихо. Кым Джэхван располагается на полу за низким столиком напротив Сонджэ, насыпает ему в чашу рис. — Если хочешь, после обеда мы можем заехать в твой гошивон и забрать что-то из твоих вещей, — осторожно предлагает мужчина сыну. — Если хочешь, конечно. Я не настаиваю. — Ок, — коротко кивает Сонджэ. Не понятно только, с чем он соглашается: с тем, чтобы поехать, или тем, чтобы не ехать, поэтому добавляет для ясности: — Съездим. Он вынуждает себя ковырнуть палочками рис, схватиться за ложку и набрать в неё немного юшки, поднеся к губам. Он не имеет понятия, почему мамина еда всегда была такой пресной, безвкусной. Может, потому, что готовилась она без любви, без усилий, не для тех, кого хотелось порадовать. Суп отца прост до невозможного, бульон немного мутный, в нём многовато соли. И всё же давно Сонджэ не пробовал ничего вкусней. — Что скажешь? Есть можно? Сонджэ не может выдавить из себя слова благодарности. Он ещё не умеет воспринимать отца как-то по-другому, кроме как в полностью негативном спектре. Он ещё не умеет наслаждаться его компанией, вместе кушать, жить под одной крышей, р а з г о в а р и в а т ь. Он ещё не умеет быть нормальным сыном, ведь ничто в них не нормально. Однако он кивает без едкого сарказма, без ненависти. Суп действительно вкусный. Кым Джэхвану этого более чем достаточно. Он не давит, не пытается задушить Сонджэ своим присутствием. Ему достаточно просто существовать в жизни сына. Будет, конечно, неплохо, если им удастся что-то построить до конца его жизни, но на многое он не рассчитывает — не имеет на то права. Сонджэ чуждо сидеть с ним за одним столом, носить его одежду, обитать в его квартире. Возможно, он не привыкнет к этому даже через двадцать один день. Но прямо сейчас он не хочет думать об этом. Не хочет думать о том, почему та, что должна была любить его, не любит. Не хочет думать о том, почему любит тот, от которого любви вообще не ожидалось. Он просто ест отцовский куриный суп с женьшенем — мутный, пересоленный, причинивший в своей готовке ожог. И сейчас этого достаточно.

***

Так непривычно ставить в известность Кым Джэхвана о том, куда Сонджэ собирается. Новый контроль даже ощущается как-то смешно. Раньше всем было наплевать на то, с кем он шатался, а сейчас, когда есть человек, которому не всё равно… Нет. Это всё равно нелепо. Сонджэ девятнадцать. В этой реальности, конечно, ему всё ещё семнадцать, но по факту ему девятнадцать. Он привык, что его не ищут, что не ждут дома. Он привык, что дом — не дом. Понять тревоги мужчины, наверное, можно, ведь ещё совсем недавно он обнаружил на запястье сына шрамы от сигаретных ожогов. Ещё недавно Сонджэ говорил ему, что хочет умереть. Ещё недавно он напился и довёл себя до истощения. — Я увижусь с Сухо и Шиыном. Ничего такого, — и почему это он оправдывается вообще? С чего это он обязан отчитываться перед отцом? — Хорошо, — мягко кивает мужчина. — Будь осторожен, ладно? — Да что со мной может случиться? Я живучий. — Тебя только недавно выписали, сынок, — настаивает Кым Джэхван. — Ладно-о-о, — растягивает Сонджэ, раздражённо закатив глаза. — Я погнал! — Погоди, — Кым Джэхван касается его плеча, тормозя у зеркала в коридоре. Он ныряет в карман своих джинсов и извлекает оттуда старый бумажник. — Вот, — мужчина протягивает сыну несколько мятых купюр. — Я ничего не смыслю в том, как нужно ухаживать за людьми, которые тебе нравятся. Купи этому мальчику, Шиыну, конфеты, там, или цветы какие-то. Своди его куда-нибудь. Он сейчас серьёзно даёт ему деньги на это? Сонджэ как-то вообще не представляет Ён Шиына с букетом цветов в руках. Он скорее засунет его Кыму в зад, чем поставит у себя дома в вазу. А шоколадки… Лучше вообще даже не давать воображению волю. — Это не свидание. Нас будет трое. — Ну, если ваш друг захочет пораньше уйти, угости Ён Шиына хотя бы кофе. — Он мне им в лицо плеснёт потом. — Всё настолько плохо? — Ну, плохо со всеми, кто не Ан Сухо, — пожимает плечами Сонджэ. Шиын принял бы от того с охотой, что угодно: хоть клок травы, сорванной у дороги, хоть надкушенное невкусное мороженое с красной фасолью, хоть банку с воздухом, которым Ан Сухо дышал. — В любом случае, хорошо проведи время, Сонджэ, — сдаётся и выдыхает Кым Джэхван, сложив на груди руки. — И дай этому мальчику время. Он ещё поймёт, какой ты классный. Вот увидишь. Сонджэ в это с трудом верится, конечно, ну да ладно.

***

Сонджэ приходит на место встречи точно по адресу, дополнительно сверяя местонахождение Сухо и Шиына по приложению для слежки, тайно установленному им на их телефоны. Полезная штучка, которой Сонджэ баловался в былые времена его работы на «Союз». Сейчас же, после того как от них откололся О Бомсок, за которым нужно было присматривать более тщательно, это уже не более чем мера предосторожности. Установить это приложение Бомсоку он не успел, к сожалению, но так как Сонджэ известны его цели, ему делается спокойней на душе от мысли, что на экране своего смартфона он видит два красных маячка — Ан Сухо и Ён Шиына. Он мало что знает о важных местах в оригинальной временной линии, из которой он прибыл сюда; в основном только людей и их предположительные поступки. Поэтому удостовериться в том, что по вечерам Ён Шиын не шатается по узким переулкам, а допоздна учится в своей комнате дома, становится для Сонджэ каждодневным ритуалом, сберегающим его нервные клетки. Поставить приложение на телефон Сухо было легко, даже слишком, а вот на телефон Шиына, который даже это держит при себе, — оказалось сплошным квестом. Сонджэ находит их сидящими на постеленной под их задницы красной курточке Сухо. Расстояние между ними минимальное, почти заставляющее задаваться вопросами о природе их связи. Нет, они не держатся за ручки, конечно, но по одному лишь взгляду Ён Шиына можно кое о чём догадаться, если ты смышлёный. Принцесса по-прежнему крайне плох в том, чтобы как-то скрывать свои чувства к Сухо. Сонджэ не знает, что не позволяет ему подойти поближе. Он замирает от них где-то в тридцати шагах, таращась на их спины. Шум реки помогает Сухо немного прийти в себя после окончания рабочей смены в кафе. Вечерний, практически ночной ветер остужает разгорячённую кожу. Освежающий сладковатый вкус ледяного энергетика стреляет мелкими пузырьками на языке. Кадык Сухо двигается при сглатывании, взгляд устремлён куда-то вперёд без какой-то конкретной фиксации на каком-нибудь из объектов. — Ах, кайф, — он испускает низкий стон удовольствия, лениво развалившись на бетонной плите набережной. — Здесь так хорошо. То, что любишь после денька пахоты. Сидящий рядышком с ним Ён Шиын то и дело бросает на него осторожные, недолгие взгляды, будто смотреть подолгу — платно. Будто его оштрафуют, если Сухо заметит. Пальцы сжимают жестяную баночку, скорее, для заземления органов чувств, чем от сильной жажды, несмотря на действительную сухость в горле. От Ан Сухо всё ещё слегка несёт смесью запахов ресторанной еды, пота и совсем отдалённо — стирального порошка, — но не то чтобы Шиына это как-то беспокоило. Они соприкасаются плечами, и в моменте для Сонджэ эта картина выглядит слишком интимно, чтобы взять и разрушить её своим появлением. — Эй, где там Кым Сонджэ, м? — Сухо опускает взгляд на часы на своём запястье. — Обещал же прийти, ну. — Я не знаю, — тихо отвечает ему на это Шиын, едва различимо пожимая плечами. — Тут салюты сегодня должны запускать, а он возьмёт и всё пропустит, блин. Как будто Сонджэ в жизни салютов не видел. — Ты доверяешь ему? — неожиданно интересуется у него Шиын. — Кым Сонджэ. Ты доверяешь ему? — Ну, если бы он хотел что-то хреновое вычудить, присоединился бы к Бомсоку, не думаешь? Сонджэ чудной, порой необъяснимо странный. Иногда я абсолютно не могу его понять. Порой он несёт какую-то дичь в стиле моей бабушки. Типа, знаешь, — усмехается Сухо, — однажды он сказал мне, что он пришёл из будущего, чтобы спасти наши задницы. Шиын отводит взгляд в сторону реки, но ни на чём так и не концентрируется. — А что? Чего это ты вдруг спросил у меня? Он тебе тоже что-то странное говорил? — Да так… Сонджэ старается игнорировать любой сторонний шум, кроме их разговора: шуршание листвы деревьев, мелкие и спокойные накаты волн, врезающиеся в берега, далёкая какофония автострады. Нельзя пропустить ни слова, ведь каждое из них может быть очень важным. — Каждый из нас по-своему чудик, Шиын-а. Было бы скучно, будь мы нормальными. Думаю, как раз то, что мы все с лёгким приветом, и привело нас всех друг к другу. Доверяю ли я Сонджэ? На сегодняшний момент — да. Иногда он придурок. Иногда он мудак. Иногда я не одобряю его методы. Но он хороший человек, Шиын-а. — Х-хороший, — одними губами проговаривает Ангел. — Ты нравишься ему, ты знаешь? — Сухо молвит так, словно это секрет. Будто Сонджэ всё это время тщательно скрывал это, что, конечно, не так. Шиын знает. Не умеет признавать это, не умеет отвечать на это, не знает, что делать с этим, но он знает. — Он очень заботится о тебе, Шиын-а. — Зачем ты говоришь это мне? — Шиын поворачивается к нему несколько дёрганно — в небо выпускается первая искорка салюта. — Не знаю. Может, я хочу, чтобы ты был счастлив? Шиын вдруг поднимает на него взгляд полный отчаяния, отторжения, испуга. Он словно понимает, к чему Сухо ведёт. Но признать то, что любовь всей своей твоей жизни тебя не любит, не так просто. Ён Шиын взаправду испытывает много противоречивых чувств к Кым Сонджэ, он сам признался ему в этом тогда, в больнице. Это автоматически выделяет Сонджэ среди других людей — какая-никакая, а всё-таки привязанность. Не исчезай. Не делай мне больно. Не предавай меня. Я тебе доверяю. Однако ни одно из чувств к Сонджэ и близко не стоит к тому, как Шиын смотрит на Ан Сухо. Ничто не похоже на любовь. — Но я люблю тебя, Сухо-я. — Шиын-а, я… Кажется с новой вспышкой салюта вспыхивает и сердце Кым Сонджэ. Небо над их головами окрашивается разноцветными искрами огней, что сделало бы это событие очень романтичным и памятным. Ён Шиын обрывает Сухо на полу-слове, подаётся вперёд, будучи больше не в силах совладать с собой, и прислоняется к его губам с первым в его жизни поцелуем. Неуклюжий, неумелый, не знающий как, но всё же тянущийся к Ан Сухо всем своим существом. Сонджэ раскалывает на мелкие осколки от увиденного. Ему хочется исчезнуть, стереть это из памяти, найти в себе силы на уважение к тому, что первый поцелуй Ён Шиына, несмотря на все его старания, достался не ему. Ему хочется верить, что где-то там есть параллельная реальность, в которой его самого вообще не существует, в которой Сухо влюблён в Шиына настолько же, насколько Шиын в него. Ему хочется верить, что хоть где-то его маленький Ангел может быть счастлив. Лучшее, что он может сделать, — уйти. Ему и самому хочется. В груди сжимает всё так сильно, что почти даже сложно сделать вдох и выдох. Порядка в голове нет, там полный бардак из разнокалиберных, спутанных и чётко не сформированных мыслей. Он отходит от них на достаточное расстояние, чтобы взору даже их спины больше не были доступны. Руки трясутся так, будто он только что ими кого-то впервые в жизни убил. Непослушные пальцы достают последнюю сигарету из пачки — он не покупал новые с тех пор, как у него изъяли фальшивые документы. Он больше не курил, так как обещал Принцессе заботиться о своём здоровье и вместо сигарет налечь на чупа-чупсы (которые тоже не то чтобы полезны, но хотя бы лёгкие не уничтожат). Пламя зажигалки мерцает в стёклах его очков, отбивается в тёмной радужке глаз. Втянутый дым не приносит долгожданного удовольствия, не разгоняет туман в разуме, зато у Сонджэ имеются идеи того, как быстро себя заземлить, как переключить фокус внимания. Он задирает напульсник вверх к локтю без сомнений, без хоть грамма страха, а затем подносит тлеющий окурок к россыпи бледных уродливых шрамов на его запястье. В нос резко бьёт запах горелой плоти. Физическая боль стремительно расползается по руке, вынудив его до крови закусить губу и поморщиться. Три года. Он не прижигал себя почти три года, но счётчик его достижений этим вечером скидывается на чёртовы нули. Лучше думать о том, как ноет запястье, чем о том, как Ён Шиын целовал Ан Сухо, как сказал ему, что любит его. Лучше ругать себя за пагубную, дерьмовую привычку, чем за надежды на чувства того, кто н и к о г д а к тебе их не испытывал. Лучше… Лучше никогда. Никогда не влюбляться в чёртового Ён Шиына. — Ненавижу! Как же я тебя ненавижу! Что ты со мной сделал? — Сонджэ растирает пальцами пепел по новой некрасивой ране, из которой сочится жидкость — смесь воды и белков плазмы крови. Глаза почти ничего не видят перед собой из-за горячих слёз. — Ненавижу!

***

Губы Ён Шиына тёплые и потрескавшиеся. Они на вкус, как ананасовая газировка, которую мальчик отпил из баночки. На вкус, как фейерверк, как лето. Но Ан Сухо не чувствует той же эйфории в груди. Не ощущает того же, что сейчас толкает в его руки Шиына. Сухо не целует в ответ, однако и не предпринимает попыток пошевелиться, чтобы не спугнуть одноклассника. Один лишь Бог знает, каких усилий стоило Шиыну взять и поцеловать его. Какое отчаяние, какая смелость. Он ждёт, чтобы тот сам отстранился, и через несколько мгновений так и происходит. Шиын выглядит сбитым с толку, несколько раз растеряно моргает, будто ещё не до конца осознаёт, что только что произошло. Что он распахнул своё сердце для Сухо, но тот туда так и не вошёл. — Я… — мямлит он несобранно. — Хэй, — Сухо ловит его запястье — осторожно — для заземления. — Хэй, Ён Шиын. Взгляни на меня. — Я… Я не… Ты… То есть… Можно лишь представить, какой ураган разражается сейчас в его голове, его мыслях, его чувствах, на которые не сумели ответить. — Шиын-а, — Сухо долго думал, что скажет, если это случится — если Шиын наберётся сил признаться ему. — Шиын-а, всё хорошо, слышишь? Ты не сделал ничего плохого. Даже не пытайся сейчас в чём-то себя обвинить, прошу. Шиын близок к тому, чтобы эмоционально закрыться от него, уйти в себя, зарыться в своё персональное несчастье быть отвергнутым, быть отшитым любовью всей его жизни. — Я… Я ужасен… — Шиын-а, — Сухо инициирует дополнительный физический контакт и касается его подбородка, чтобы поймать взгляд и суметь переключить на себя всё внимание, пока мальчик совсем не провалился в себя, не ускользнул. — Смотри, я всё ещё здесь, я никуда не ухожу. — Ты знаешь, что я имею в виду. — Знаю, — Сухо дарит ему маленькую улыбку. — И не вижу в этом ничего ужасного и плохого. Это не значит, что ты какой-то не такой. С тобой всё в порядке. Я тоже люблю тебя, Ён Шиын. Очень. Но не так, как ты того заслуживаешь. Не так, как тебя можно любить, как ты этого хочешь. Я не… Я не способен дать тебе то, что ты хочешь, понимаешь? — Это… Это потому, что я парень? — по глазам Шиына видно: он прикладывает все усилия, которые может, лишь бы только не заплакать. — Я не нравлюсь тебе, потому что я парень? — Дело не в том, парень ты или нет, Шиын-а. Дело во мне. Я действительно люблю тебя. Но не так, — Сухо осторожно подбирает каждое слово, стараясь не давить. — Ты же мой лучший друг, ты мне как брат. Ты… Один из самых близких для меня людей во всём мире. Я не знаю, существуют ли соулмейты, но благодаря тебе я начинаю в них верить. Когда тебе плохо, плохо и мне. Когда тебе больно, я тоже страдаю. Но та часть меня, которую ты зовёшь, к которой ты тянешься, молчит. Я не могу принудить себя чувствовать. Я не могу поступить так с тобой. Больше всего на свете я хочу, чтобы твои чувства разделяли, чтобы их ценили, их видели. Но это буду не я. Ты ещё встретишь того, кто будет хотеть тебя так, как тебе это нужно. Ты найдёшь того, кто будет тебя держать. Ты влюбишься. Снова. И возможно та любовь будет сильнее. — Не будет, — отрезает Шиын тихо. — Ты этого не знаешь. Возможно, ты уже его встретил, но сам этого ещё даже не понимаешь. Шиын-а, всё будет хорошо. Прости меня, я не хотел тебя разочаровывать или обижать. Я очень ценю тебя, прошу, помни это. Шиын отстраняется и разрывает как касание, так и зрительный контакт. Смотреть на Сухо сейчас слишком тяжело, слишком больно, он потратил больше сил, чем мог, и теперь его энергия буквально на нуле. Несколько долгих секунд он смотрит на свои руки, будто только что совершил ими что-то ужасное, а затем выдавливает из себя единственное, что кажется правильным в подобных ситуациях. Ситуациях, где на твои чувства не отвечают взаимностью: — Мне лучше уйти. — Шиын-а… — Сухо понимает, что мальчику необходимо личное пространство, но всё же кажется не правильным взять и отпустить его просто так, когда он явно не в самом лучше состоянии. — Давай я отвезу тебя домой. — Нет, — он тут же выставляет перед собой руку, будто даёт сигнал предупреждения, чтобы Сухо не двигался к нему ближе. Он поднимается на ноги немного шатаясь, ещё сильнее увеличивая между ними дистанцию. — Я хочу пройтись. Один. Мне… Мне нужно. — С тобой точно всё будет в порядке? Я переживаю. Шиын кивает. Кажется, энергии больше нет даже на слова. — Прошу, напиши мне, как вернёшься домой, — просит его Сухо. — Шиын, мы всё ещё друзья, и я беспокоюсь о тебе. Пообещай, что напишешь, как будешь дома, прошу. Я знаю, что многого требую от тебя в моменте, после всего, через что ты прошёл этим вечером. Твоё желание оттолкнуть меня в ответ понятно. Но не закрывайся от меня, умоляю. Пообещай, что напишешь, хорошо? Шиын снова дарит ему кивок, будто Сухо не отпустит его без ответа. А затем, когда говорить больше не о чем, он наконец совершает последний выброс энергии, чтобы уйти.

***

Кым Джэхван не давит на сына с расспросами о том, как прошёл вечер, и за это Сонджэ ему благодарен. Он закрывается в ванной после ужина, который толком и не съел, чтобы оценить масштаб новой травмы на запястье. Кожа вокруг свежего ожога выглядит покрасневшей и воспалённой. Приходится размочить напульсник прохладной водой, ведь подсохшая сукровица напрочь приклеила ткань к ране. Запах по-прежнему ужасный, видок тоже, но не то чтобы для Сонджэ это было впервые. Вода облегчает чувство боли, позволяет выдохнуть. Этого почти хватило, чтобы окончательно остыть и расчистить беспорядок в голове, но в общем и целом результатом он доволен. В моменте, когда стало слишком невыносимо в груди, его спасла последняя сигарета. Говорят, шрамы красят мужчин. Такие, как у Сонджэ, тоже можно считать «красивыми»? — Бля-я-я, — протяжно стонет он, осторожно вымывая рану от остатков пепла. На Бэкджин бы сейчас холодно посмеялся ему в лицо, если бы увидел его в таком жалком состоянии. — Уёбище, — обращается он к своему отображению в треснутом зеркале над умывальником. — Как ты мог так размякнуть, блять? А? — он набирает в ладони воды и расплёскивает её по лицу. Прядки его чёлки быстро мокнут и липнут ко лбу. — Как ты мог так влюбиться? Как ты мог позволить так с собой поступить? Ёбаный Ён Шиын, блять! Да пропади ты, нахуй! Почему я вообще в тебя влюбился? Что в тебе такого? Ты сраный магнит, блять. Иди нахуй! Нахуй! Телефон, лежащий на уголке ванной, раздаётся вибрацией. Сонджэ замечает входящий звонок краем глаза, тяжело и злостно выдыхая. Экран показывает ему имя Ангела, разговаривать с которым Сонджэ сейчас хочется меньше всего. Потому что не факт, что не сорвётся, если ответит ему. Не факт, что не наговорит чего-то, о чём потом будет горько жалеть. Он обещал не делать Ён Шиыну больно, но почему это обещание работает лишь в одну, мать его, сторону? — Уйди, — шипит он на имя на экране. — Уйди, блять. По-хорошему уйди, Принцесса. Не стану я тебе отвечать. Но за первым не отвеченным звонком следует второй. Мгновенно. Такая настойчивость почти несвойственна Шиыну, и Сонджэ, надо признать, даже одолевает небольшой интерес: что заставило его так нуждаться в Сонджэ в столь поздний час? Мысли имеются на этот счёт, и не одна. Но Сонджэ гордый. Если Шиын думает, что Сонджэ прискачет к нему по щелчку пальцев и упадёт к его ногам, то он сильно заблуждается. За вторым звонком с перерывом в двадцать две секунды следует третий. — Ой, иди ты в жопу! — возмущается он, прежде чем наконец тыцнуть подушечкой указательного пальца на иконку зелёной трубки. Разговор он начинает первым, не давая Ён Шиыну с ходу запудрить ему мозги: — Надеюсь, у тебя что-то крайне срочное, Ён Шиын. Я не в настроении сейчас до утра болтать, обсуждая серии «Сплетницы» или новый аэропортный лук мемберов ATEEZ. Он мог ожидать от этого мальчика всего, кроме простого «забери меня» дрожащим голосом. «С-Сонджэ… Пожа-а-алуйста». Всё внутри леденеет и обрывается. — Шиын? «З-забери меня…» Судя по тому, как тяжело ему даются слова, он… Пьян? — Ты что, пил? «Дыа», — тяжело выдыхает Шиын, даже не пытаясь как-то солгать ему и выкрутиться из положения. И именно эта прямота бьёт куда-то под дых Сонджэ. Честность сбивает любые остатки обиды, как намороженный лёд с крыши. Слышать Шиына таким непривычно: с частым рваным дыханием в трубку, с едва различимыми словами, которые с горем пополам толкает к губам язык. — Ёб твою мать, — шепчет Сонджэ ругательства, прислоняя ладонь ко лбу. Он ведь целовал Ан Сухо всего ничего назад, а сейчас сидит где-то там… Пьяный. И по забитому носу можно сказать — зарёванный. Что, Сухо отшил его? — Где ты? «Я не… Я не з-знаю. Я п-просто… Шёл». — И натолкнулся на спиртное по пути? — раздражается Сонджэ. — Блять, Ён Шиын, где и как ты вообще достал алкоголь? Сколько ты выпил? «Не… Немно-о-ожко…» — Да ты едва отвечаешь мне, блять. Это, по-твоему, немножко? «Я… Я п-пра-а-авда в… Выпил-л… Чуть-чуть-чуть». — Найди место, где ты можешь сесть, — рявкает в приказном тоне Сонджэ. — И не смей мне двигаться с него, ты понял? Узнаю, что ты сдвинулся с места, я тебя закопаю, Ён Шиын. Ты меня услышал? «С-Сонджэ-э-э…» — Что? «Здесь… Зде-е-есь шумно… Мног… Много лю-ю-юдей… Мне… Мне не нра-а-авится это м-место… З-забери меня скоре-е-е-е». Кым Джэхван не запрещает Сонджэ выйти из дома в столь поздний час, но разительно смягчается, когда в беглых пояснениях сына мелькает имя Ён Шиына, поэтому просто просит его быть осторожным и не творить глупостей. Сонджэ по-прежнему не знает, как реагировать на то, что его отцу оказывается далеко не всё равно, с кем и где проводит время его сын. Однако есть что-то приятное в том, что хоть кому-то есть до него дело. Всё это так и должно ощущаться? Так и должна чувствоваться родительская… Любовь? Приложение по отслеживанию местонахождения приводит Сонджэ на порог ночного клуба. Один лишь Бог знает, каким ветром сюда занесло такого, как Ён Шиын. Спасибо хотя бы, что мальчик потерянно сидит на асфальте недалеко от входа — потрёпанный, с разбитыми костяшками, словно уже успел с кем-то подраться, пока ждал прихода Сонджэ. Похоже, из клуба его вытолкнули силой. На и без того покрасневшем от спиртного в крови лице у скулы виднеется ссадина. Некогда расчётливый, холодный взгляд влажных глаз сейчас мягкий, рассредоточенный. Он только недавно закончил плакать — длинные ресницы всё ещё слипшиеся, и аллергия кожи на солёный элемент в слезах тоже пока не прошла. Ангел сидит тихо, медленно моргает куда-то в пустоту. Медленно поднимает голову наверх, когда Сонджэ нависает над ним высокой тенью, заслонив собой мягкое свечение яркой луны. — С-Сонджэ… — надо же, даже пьяным, Шиын безошибочно определяет, кто перед ним. Сонджэ думал, что у него подгорит, как только он его увидит. Что выскажет ему всё, что он о нём думает. Но Ён Шиын выглядит так, будто ему и так уже крепко досталось за этот вечер. Будто очередная порция грузящих слов сломает те самые подпорки, на которых Новенький вообще сейчас ещё держится. Его разум наводняют миллионы вопросов сразу. Как Шиын оказался здесь? Кто впустил его в клуб? Как он умудрился раздобыть себе выпивку или кто угостил его ею? С кем он подрался? Кто к нему приставал? В порядке ли он? Не причинили ли ему боль? Но в лоб поставить каждый из них перед Шиыном, который едва связывает вместе два слова — не лучшая идея, так что это, пожалуй, так и останется для Сонджэ загадкой. Он обещал себе, что не припрётся по щелчку, и вот он здесь. Пришёл комфортить после того, как Шиына отшили. Ну ты и тряпка, Кым Сонджэ. Каблучара чёртов. Ты сам это допустил. — Да ты в говно, я смотрю, — комментирует Сонджэ, оценивая его вид. Шиын ничего на это не отвечает и как-то неуклюже пытается подняться с сидячего положения. Для человека, который не тратит лишнюю энергию на телодвижения, Шиын на удивление оказывается очень даже активным. Он хватается за ногу Сонджэ, как за опору, оказывается на шатающихся коленях. Сонджэ хватает его под локти и осторожно тянет на себя, чтобы Принцесса обрёл чувство земли под подошвами его чёрных конверсов. В итоге нетвёрдые ноги качают его корпус вперёд, и Шиын прибивается к Сонджэ всем своим непривычно разгорячённым телом. Лицо мальчика тут же прячется в сгиб шеи Сонджэ, будто там находится лазейка, в которой можно спрятаться от всего окружающего мира. — Сонджэ-э-э… К-Кым… Со-о-онджэ… Его горячее дыхание дразнит кожу, руки цепляются за оранжевую ветровку, крепко зажимают её в пальцах, словно Сонджэ сейчас может уйти и оставить его одного. — Д-домой… Я х-хочу домо-о-ой… — шелестит Шиын едва различимо. — Тогда оторвись от меня, а иначе я и пошевелиться не могу, Принцесса. — Е-если я о-отпущу… Ты н-не уйдё-ё-ёшь? — с крайней уязвимостью уточняет у него Шиын, медленно подняв на него взгляд, обрамлённый треугольниками угольных ресниц. Губы Шиына расслаблены, с них то и дело срываются полу-выдохи. Сонджэ клянётся, он ёбнется с ним. — Для чего я вообще, по-твоему, сюда приехал? Поглядеть на тебя такого, насладиться видом, а затем свалить в закат? За какого урода ты меня принимаешь, вообще? Не беси меня, Ён Шиын. Я же говорил, я не в настроении, блять! — Прости-и-и, — виновато сопит ему в шею Ангел. В следующий момент Шиына выворачивает прямиком на залюбленную оранжевую ветровку Сонджэ. Рвота пачкает и футболку, виднеющуюся из-под незастёгнутой молнии. Кым Сонджэ делает глубокий вдох, прикрывает веки, чтобы сдержать себя. Если на него стошнило бы кого-то другого, тот человек был бы уже трупом. У Ён Шиына имеется слишком много привилегий, с л и ш к о м. — Я запрещаю тебе пить до конца твоих дней, нахуй. Ты меня понял? Совсем не умеешь, — ругается Сонджэ. Совсем промолчать не выходит, но реплика выходит в конечном счёте не самым обидным из того, что он потенциально мог бы сказать. Шиын заторможено утирает уголки рта манжетом своей серой худи, словно тело выполняет приказы мозга с сильным замедлением. Сонджэ садит его перед собой на раму велосипеда, привязывает его к себе руками облёванной ветровки. Посадил бы и сзади, да вот только к пьяному Шиыну доверия нет. В один момент он держится за Сонджэ, а в другой — вот-вот слетает на дорогу. Шиын расслабленно откидывается на его грудную клетку, не запрещая Сонджэ такое изобилие тактильности. Ангел не спрашивает у него, как Сонджэ в итоге его нашёл, сейчас у него даже нет сил узнавать, откуда ему известен код от его квартиры. Сонджэ просто вносит его через порог и паркует его тело на диван. Шиыну требуется время, чтобы прийти к мысли, что стены, в которые Сонджэ доставляет его, оказываются домом, безопасным местом. Он издаёт хнык, поморщившись. — Что? — хмыкает Сонджэ, стащив с себя оранжевую курточку, а следом за ней — и испачканную рвотой футболку. — Снова тошнит? — Нг, — Шиын медленно моргает, слегка приподнявшись. — Н-нет. Его мутный, осоловелый взгляд подолгу задерживается на обнажившихся плечах, грудной клетке Сонджэ, линии его косых мышц, частично скрытых под резинкой спортивных штанов. Глаза приклеиваются к торсу, к заметным формам бицепсов, словно мальчик никогда раньше не видел вблизи мужское тело. — Что ты так смотришь на меня? — дразнит его Сонджэ, криво усмехнувшись. — Нравится то, что ты видишь? У Шиына нет сил на саркастический ответ. Он лишь смущённо отводит взгляд и пытается обратно подняться на ноги, словно не доволен, что его оставили лежать на диване. — Что ты делаешь? — хмурится Сонджэ, наблюдая за тем, какой жалкой шатающейся походкой к нему приближается Новенький. Этот взгляд снизу-вверх, эта не пойми откуда взявшаяся разнузданность. Руки Шиына укладываются на его рёбра, ладони скользят по голой коже вверх, по плечам к шее, медленно, изучая, пока наконец не окольцовываются где-то за затылком. Шиын прислоняется лицо к его груди, трётся об неё, как котёнок, ищущий тепла. Сонджэ знает, что, скорее всего, мальчик не ведает, что творит. Это не настоящие его желания. Это лишь попытка заглушить боль. От Шиына несёт выпивкой, рвотой, но остаётся и что-то чисто Шиыновское — чистое и нежное. Незапятнанное. — Прекрати, — Сонджэ хватает его за запястья и отрывает от себя. — Хватит. Ты не хочешь этого. Но Шиын вырывает одну из рук из хватки и кладёт её целенаправленно на пах Сонджэ. — Т-ты… Ты же хочешь… — он подаётся вперёд, льнёт к нему всем своим разгорячённым телом, на удивление даже не разрывая зрительный контакт. — Т-трахни меня. Хён, тра-а-ахни меня… В любом другом случае Сонджэ бы не смог отказать в таком заманчивом предложении. Но в любом другом случае, кроме этого, Шиын бы его об этом и не попросил. Он грешен и кается, что множество раз представлял, как лишает Шиына девственности, как берёт его сзади или намеренно в миссионерской позе, чтобы Шиын не смел смотреть куда-то ещё, кроме лица Сонджэ. Он ласкал себя и кончал на костяшки своих пальцев, представляя, как охуенно ощущалась бы разница пропорций их тел, как красиво бы звучал Шиын, выуживая из своего голоса звуки, которые раньше никогда не формировались так глубоко внутри. Но сейчас он даже не возбуждён. Ни от льнущего к нему, казалось бы открытого и готового тела. Ни от влажных, красивых глаз, которые совсем недавно закончили плакать по ком-то другом. Ни от губ, которые попросили его о ласке. Его не возбуждает только что разбитое сердце и перспектива стать попыткой забыться. — Ха, — Сонджэ усмехается холодно и обиженно. — Должно быть, ты думаешь, что я настолько в тебя влюблён, что хочу тебя выебать при любом раскладе, да? Шиын молчит, лишь медленно моргает, глядя на него. — Что я сейчас возьму и дам тебе это. Было бы удобно — скинуть со мной напряжение, боль, а потом сказать, что ничего не было, ведь ты был пьян. Но знаешь что? Нет, Ён Шиын. Я не пересплю с тобой. Я не дам тебе того, что ты хочешь. И я тебе не грёбаный запасной вариант, к которому ты можешь пойти, когда тебя отшил твой ненаглядный Ан Сухо. Шиын издаёт задушенный громкий выдох. Сонджэ поднимает ту самую болезненную тему, уйти от которой Ангел пытался весь вечер. — Он не принял тебя, да? Именно поэтому ты позвонил мне? Именно поэтому ты сейчас просишь меня переспать с тобой, м? Потому что он тебя не любит? И потому что ты считаешь, что я достаточно ублюдочен, чтобы вставить тебе, даже когда ты настолько уязвим? Шиын замахивается рукой, чтобы отвесить Сонджэ пощёчину, но он сейчас слишком слаб и пьян, чтобы попасть в цель. Алкоголь с точностью ударил по всем его барьерам, по той стене, которую он возвёл между собой и людьми. — Я… Я даю с-согласие… В чё-ё-ём проблем-м-м-ма? — Ха, — чуть громче смеётся Сонджэ. — А я его не даю. И что ты мне сделаешь, м? Шиын растерянно моргает, будучи отшитым уже во второй раз за этот тянущийся целую бесконечную вечность вечер. — Я хочу, чтобы ты хотел меня, Шиын. Меня. Не желание заполнить пустоту. Не намерение стереть любые чувства к Сухо. Меня. — А если… Е-если я тебя никогдаа-а-а не захочу-у? Как человек, который заранее на многое не рассчитывал, Сонджэ, в принципе, был готов к чему-то такому. Но это не означает, что фантомная кувалда не трощит ему все кости внутри. — Значит, я так полагаю, ты никогда меня не получишь, — он пожимает плечами с наигранной непринуждённостью. — Всё просто. Шиыну требуется минутка, чтобы пересобраться, чтобы на пьяную голову быстро накидать план действий. И когда он наконец приходит к его исполнению, первым делом он обиженно и униженно толкает Сонджэ в плечо. — Т-тогда у-уходи… — Нет, — Сонджэ качает головой спокойно. — У-убирайся! Убира-а-айся! Убирайся-я-я! — вопит Шиын, вновь замахиваясь, чтобы ударить. Но Сонджэ ловит его руку, а затем обнимает небольшое тело Ангела со спины, силясь прервать попытки атаковать себя. — Пошёл во-о-он! — Успокойся, Новенький. — Я… Я не Н-Но-о-овенький… Не… П-Принце-е-есса… Не Ан-н-нгел… Я Ш… Нг, Шиын… Я Ён Шиын! — Хорошо, Ён Шиын, — Сонджэ прижимает обе его руки к груди, и не то чтобы у Шиына было много сил, чтобы по-настоящему взять и вырваться. — Я уйду. Но прежде ты примешь душ, переоденешься в чистое и ляжешь спать. Идёт? — О-отъеби-и-ись. — Господи, пьяный ты просто прелесть, — издаёт смешок умиления Сонджэ. — Пойдём. Шиына ещё раз тошнит — на этот раз горечью и над унитазом, — но зато желудок успевает прочиститься. Отлично. Отходняк на утро будет полегче, хотя как знать. С Принцессой, кажется, всё возможно. — Н-не трожь… Я сам-м, — он выставляет перед собой руку, когда Сонджэ начинает тянутся к его одежде, чтобы помочь снять. — Блять, да человечество успеет быстрее вымереть, чем ты избавишься от одежды, — подстёбывает его Сонджэ. — О-отверни-и-ись… — бурчит Шиын обижено, медленно стягивая с тела футболку. — Н-не смотри… — Забавно, что теперь ты запрещаешь мне смотреть, когда ещё пять минут назад просил меня тебя трахнуть. Ты бы так или иначе оказался бы передо мной голым, Ён Шиын. — Я… Я стесня-я-ясь… Они-и-и… Они говоря-я-ят, что я… Я похож на д-девочку… Я стесняюсь… Я н-ненави-и-ижу своё т-тело… Оно… Стран-н-ное… Но Сонджэ подходит ближе и не отворачивается, когда Шиын просит его. Шиын тут же тушуется, смущается, краснеет ещё сильнее, отводит взгляд, неловко стараясь закрыть руками хотя бы маленький мягкий член. Кожа Ён Шиына действительно гладкая, даже там. Его талия кажется хрупкой. Он ещё не снял белые носки с тонких щиколоток. — Эй, посмотри на меня, — Сонджэ осторожно приподнимает его голову за подбородок в неинтимном касании, но упрямые глаза оттого вниз смотреть не перестают. — Ён Шиын. Ты Ён Шиын. Не девочка. Ты не являешься ничем из тех ярлыков, которые на тебя вешают в школе. И в твоём теле нет ничего ужасного или отвратительного. Тебе не за что себя стыдиться. Ни за то, что общество навязало тебе комплексы на фоне какого-то там «идеала», ни за свой рост, ни за вес, ни за телосложение. Ты очень красивый. Услышь меня, когда я говорю это. Я не имею в виду ничего из того, что о тебе говорят другие люди. Румянец на немного пухленьких щёчках взаправду делает Ён Шиына похожим на ангела. — Давай вымоем тебя и уложим спать, чтобы этот утомительный день поскорее закончился, м? Шиын медленно и мелко кивает, а затем залезает в ванную с тёплой, но не горячей водой, поверхность которой уже покрыли ароматные пузырьки пены для ванн. Он не противится, когда Сонджэ бережно вспенивает его волосы шампунем, а наоборот ластится под касание чужих рук, под массаж длинных пальцев, будто никогда раньше не испытывал подобного кайфа. Он не касается Шиына больше необходимого, стараясь уважать границы и личное пространство, которое и так сегодня до неприличия сузилось. Зубы Сонджэ помогает почистить ему там же; мятная пена пачкает уголки Шиыновых губ, но Сонджэ аккуратно убирает остатки зубной пасты чистой водой. Шиын снова переключает себя в режим стыда, когда Сонджэ отыскивает на полочках шкафчика чистое полотенце и заматывает в него его полностью нагое тело. Кажется, Шиын горит буквально от каждого касания, даже если Сонджэ не намеревается придать этому романтический или сексуальный оттенок. Спустя какое-то время, Шиын кутается в свою пижаму, а затем и в одеяло, словно его давление упало и он замёрз. — Теперь я могу уйти, как ты и хотел, — Сонджэ сообщает ему тихо, опустившись на край кровати Ангела. — Я… Я не хотел-л… — шелестит Шиын из-под одеяла. — Ты прогонял меня. Сказал, чтобы я уходил прочь, — напоминает ему он, усмехнувшись. — Н-не так… Я… Не э-это имел в виду-у… Можешь… П-просто лечь рядом? Со мно-о-ой… Пожалу-у-уйста? Как Сонджэ может ему в этом отказать? Он укладывается поверх остатка одеяла, пока Шиын заворачивается в кокон — только макушка торчит. — Милашка, — отмечает в голос Сонджэ. Шиын бы сейчас поспорил с ним, послал бы его в зад и расчленил бы одним лишь взглядом. Но сегодня он слишком выдохся, чтобы перечить. Его дыхания даже не слышно, только небольшое амплитудное сотрясение одеяла служит индикатором вентиляции его лёгких. — Спи спокойно, Шиын-а. Тем временем телефон Новенького не перестаёт вибрировать то от входящих, то от сообщений. Посмотрев на экран гаджета на прикроватной тумбочке, Сонджэ обнаруживает, что достучаться до него пытаются не родители Принцессы, а никто другой, как Ан Сухо. Он достаёт из кармана спортивок свой собственный телефон и принимается писать Сухо сообщение.

он со мной

только уснул

Ан Сухо: слава Богу! Ан Сухо: я так перепугался, что с ним что-то случилось

ты прав, случилось

он сильно напился и, похоже, влез с кем-то в драку

Ан Сухо: он не пострадал? Ан Сухо: это всё моя вина Ан Сухо: спасибо, что оказался рядом с ним и заботишься о нём

я делаю это не для тебя

Ан Сухо: я знаю Ан Сухо: и я искренне желаю, чтобы он тоже об этом узнал О, рано или поздно, Ён Шиын узнает. Ан Сухо был его первой любовью, это факт. Но Сонджэ… Сонджэ намерен стать его последней.