Черный шелк и снег на коже

Замок щёлкнул с той финальной, безвозвратной чёткостью, которая всегда отмечала границу между внешним миром и их личной вселенной. Гулкий треск захлопнувшейся тяжёлой двери отрезал наконец все звуки зимнего вечера и оставил Феликса в объятиях звенящей, наэлектризованной тишины их просторной квартиры. Воздух здесь был другим – густым, тёплым, знакомым до боли, пропитанным смешанными запахами двух жизней, сплетённых воедино за три года. Снаружи, за этими стенами, он всё ещё был тем самым стеснительным Феликсом, чьи плечи инстинктивно сжимались в людных местах, чей взгляд немедленно опускался в пол при любом намёке на внимание. Милый парень. Тихий омега. Солнышко. Ласковый и безобидный. Но здесь, в этой внезапно наступившей пустоте, просыпалось иное существо. Существо, чьи мысли были липкими и тёмными, как патока, чьи фантазии крутились не вокруг романтики, а вокруг одного – полной, беспрекословной отдачи. И сегодня, двадцатого января, в день, отмеченный в календаре жирным, сжимающим внутренности рубежом – ТРИ ГОДА – он решил выпустить это существо на свободу. Не просить. Не намекать. Подарить. Подарить себя как вещь. Самую ценную, самую желанную, самую постыдную вещь, какую только мог вообразить его разгорячённый мозг. Он не сразу двинулся с места, стоя посреди гостиной в луче бледного зимнего света, пробивавшегося сквозь огромное окно. Его тонкие пальцы, холодные от волнения, теребили край мягкого домашнего свитера. Идея, созревавшая в нём мучительно долго, месяцами питавшая его одинокие ночные думы и тайные касания под одеялом, теперь кристаллизовалась в чёткий, неотвратимый план. Он чувствовал её физически – как холодный, тяжёлый ком внизу живота и как лихорадочный жар под кожей, разливающийся по всему телу. Сегодня он перестанет быть просто милым. Он станет подарком. Шоком. Воплощённым воплем тех желаний, которые он никогда не решался произнести вслух даже шёпотом в кромешной темноте. Он глубоко вдохнул запах дома – кофе, цитрусы, древесина дорогого паркета – и медленно выдохнул, выпуская вместе с воздухом последние остатки сомнения. Его босые ноги на холодном паркете развернулись и понесли его сначала в спальню. Начал он с ритуала порядка. Беспорядок был непозволителен, фон должен быть безупречным, как холст для будущей картины. Он сдернул обычное бельё с их огромной кровати, аккуратно сложил его в плетёную корзину для стирки, стоявшую в углу. Потом достал из шкафа тот самый комплект – чёрный шёлк, холодный и скользкий на ощупь, как поверхность ночного озера. Он натягивал простыню, тщательно разглаживая каждую складку ладонью, добиваясь идеальной гладкости. Подушки взбил и поставил ровно у изголовья, создавая симметричную композицию. Каждое движение было медленным, осознанным, почти медитативным. Он создавал сцену. Алтарь. И сам должен был стать жертвой на нём. После этого он развернулся и направился в ванную. Настоящая алхимия начиналась там. Он зашёл в ванную комнату и включил свет. Яркий луч упал на белый кафель, на огромное зеркало, на хромированные краны, сверкающие, как хирургические инструменты. Он потянулся к шкафчику под раковиной, где хранились все его средства для ухода. Сначала – скраб. Он выдавил на ладонь густую кремообразную массу с тонким запахом миндаля и мёда. Начал втирать её в кожу круговыми движениями, начиная с шеи, потом плечи, грудь, живот. Абразивные частички мягко полировали его бледную кожу, снимая омертвевшие клетки, делая её гладкой и сияющей, будто фарфоровой. Он стоял перед зеркалом, наблюдая, как под его пальцами тело становится другим – очищенным, подготовленным, лишённым всего лишнего. Потом – спина, бёдра, икры. Каждый дюйм. Он ополоснулся под душем, смывая белые крупицы и ощущая, как кожа задышала, стала бархатистой, невероятно чувствительной к прикосновениям. Теперь – ванна. Он заткнул пробку, повернул краны. Вода хлынула горячая, почти обжигающая, той температуры, что заставляет мгновенно покрыться гусиной кожей. Он добавил под струю почти половину флакона дорогой пенки для ванны с изысканным запахом бергамота и сандала – чтобы заглушить, перебить, усилить свой природный, сладковато-лимонный аромат, сделать его сложнее, соблазнительнее, замаскировать все следы повседневности. Пена взбилась высокая и густая, как взбитые сливки. Он выключил воду и медленно погрузился в белоснежное облако. Тепло мгновенно обволокло его с головы до ног, проникая глубоко в мышцы, растворяя остатки напряжения и страха. Он лёг, запрокинув голову на холодный кафель края ванны, и закрыл глаза. Пар густыми клубами поднимался к потолку, рисуя мимолётные, неприличные силуэты, которые тут же таяли. Вода омывала каждый дюйм его кожи, смывая повседневность, оставляя лишь голое, готовое к преображению тело. Он лежал так долго, может быть, десять минут, может быть, двадцать, пока пальцы на руках не сморщились от влаги, а разум не очистился от всех посторонних мыслей. Потом медленно, словно выполняя какой-то священный обряд, вышел и завернулся в большой пушистый белый халат, который сразу впитал капли воды. И снова подошёл к зеркалу. Зеркало было запотевшим, покрытым мелкими каплями конденсата. Он провёл ладонью по гладкой поверхности, очищая широкую полосу. Его отражение проступило сквозь туман – бледное, почти прозрачное, с россыпью золотистых веснушек на скулах, переносице, плечах, будто кто-то рассыпал по нему сверкающую пыль. Ангельское, хрупкое лицо с огромными, слишком честными голубыми глазами. Лицо, которое он сейчас собирался осквернить самым прекрасным, самым желанным образом. Его руки, тонкие, с длинными изящными пальцами, взялись за следующий инструмент – бритву. Это был самый интимный, самый унизительный и оттого самый возбуждающий этап всей подготовки. Он нанёс густую ароматную пену для бритья на внутреннюю поверхность бёдер, туда, где кожа была особенно нежной, синеватой, с просвечивающими тонкими венами. Взял новое, острое лезвие. Первое касание холодного металла к горячей коже заставило его вздрогнуть. Лезвие скользнуло легко, оставляя за собой полоску идеальной, девственной гладкости. Мурашки бежали следом за холодным металлом. Он тщательно выбрил одну ногу, потом другую, следя за тем, чтобы не осталось ни одного волоска. Потом широко расставил ноги, оперся одной дрожащей рукой о прохладную раковину и, затаив дыхание, аккуратно, сантиметр за сантиметром, выбрил лобок, сделав интимную зону абсолютно чистой, открытой, уязвимой. Вид этой наготы, этой обнажённости, преднамеренной и жертвенной, заставил кровь прилить к его щекам и, контрастно, похолодеть в кончиках пальцев. Возбуждение нарастало волной, но он сжимал зубы и продолжал. Но самое сложное ждало впереди. Он повернулся, встав в неловкой, раскрытой позе, и с помощью маленького ручного зеркальца добрался до места между ягодиц. Каждое движение было выверенным, осторожным, полным стыда и тайного возбуждения, которое пульсировало где-то глубоко внутри. Он нанёс пену туда, где кожа была наиболее чувствительной, почти нежной, как лепесток. Осторожно, почти боязливо, провёл лезвием. Ощущение было странным – холодок металла, щекотка и лёгкое пощипывание. Он удалил каждый крошечный волосок, делая кожу там абсолютно бархатистой, беззащитной, готовой принять всё, что ему будет дано. Для него. Всё только для него. Для его взгляда, его прикосновений, его обладания. Закончив, он снова ополоснулся уже прохладной водой, чтобы смыть остатки пены и закрыть поры. Кожа горела от трения, но была идеальной, как у новорождённого. Он вытерся мягким полотенцем из египетского хлопка и обернулся в халат. Первая часть ритуала была завершена. Теперь он босиком на холодном паркете прошёл обратно в спальню. Сердце колотилось у него в груди с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется наружу, оставив на шелке кровавое пятно. Он опустился на колени перед прикроватной тумбочкой из тёмного дерева, и его пальцы, всё ещё влажные, дрогнули, когда он потянул за ручку нижнего ящика. Внутри, на чёрном бархате, лежали его сокровища, купленные втайне, с трясущимися руками и пылающим лицом за несколько дней до этого. Чёрные кружевные подвязки с крошечными стальными застёжками, холодными на ощупь. Чулки с ажурной, словно паутина, стрелкой, идущей от бедра до щиколотки. Боксеры из тёмно-вишнёвого шёлка, тонкие, как лепесток розы, почти невесомые. И последнее – маленький бантик из атласной ленты на клеевой основе. Упаковка. Он выложил всё это на кровать рядом с собой и просто смотрел на эти предметы несколько секунд. Его дыхание участилось, стало поверхностным. Но прежде чем надеть её, требовалась иная подготовка. Более глубокая. Телу нужно было напомнить, чего оно хочет, растянуть его, размягчить, сделать податливым и жаждущим. И ещё – снять это проклятое напряжение, которое копилось в нём весь день, с самого утра, с учащённого сердцебиения и липких ладоней. Он был слишком возбуждён мыслями о предстоящем, и это возбуждение нужно было немного усмирить, чтобы не закончить всё слишком быстро от одного только взгляда Хёнджина. Это должна была быть разрядка, чтобы потом можно было выдержать больше. Намного больше. Чтобы не опозориться в самый ответственный момент. Халат соскользнул с его плеч на пол бесшумным облаком. Он лёг на спину на холодный, чёрный шёлк простыни, и контраст температур заставил его вздрогнуть всем телом. Соски моментально затвердели, выпирая двумя маленькими, тёмно-розовыми бусинами. Воздух комнаты касался его обнажённой кожи, вызывая мурашки. Он закрыл глаза и просто лежал, пытаясь успокоить дыхание. Но тело не слушалось. Его правая рука, будто движимая собственной волей, скользнула вниз по плоскому животу, мимо пупка, и обхватила его член. Он был уже наполовину возбуждён, маленький, изящный, цвета спелой карамели, с капелькой прозрачной влаги, блестевшей на узкой щели головки. Феликс застонал низко, глубоко в горле. Звук был грубым, непривычным в тишине комнаты. Он начал двигать рукой в медленном, знакомом ритме, ладонью, смоченной этой естественной смазкой. Но это было детской забавой. Слишком невинно. Слишком обычно для того, что он задумал. Ему нужна была репетиция. Подлинная. И ещё – ему нужно было это напряжение внутри него, это дрожащее ожидание, выплеснуть наружу, чтобы потом встретить его с чистого листа, чтобы быть пустым сосудом, готовым принять в себя всё. Со стоном сожаления он оторвал руку и потянулся к ящику тумбочки снова. Его пальцы нащупали прохладный силикон. Он вытащил не самый большой вибратор, а тот, что был чуть толще, с выраженными изгибами и текстурированной поверхностью. Игрушка. Он также достал бутылочку с лубрикантом – лёгким, нелипким, почти не пахнущим. Он щедро полил игрушку, потом смазал собственные пальцы, которые уже слегка дрожали от предвкушения. Его сердце бешено колотилось, но теперь это было не только от нервов. От предвкушения физического. От знания, что сейчас будет. От того, что он сам себе делает. Он принял позу, которую считал и унизительной, и невероятно эротичной. Согнул ноги в коленях, широко разведя их, подтянув пятки как можно ближе к ягодицам. Он был полностью открыт. Зеркало на потолке – их с Хёнджином давняя, грязная прихоть – отражало всю эту картину: его бледное тело, яркие пятна румянца на щеках, сосредоточенное, разгорячённое лицо. И его собственные глаза в отражении – тёмные от возбуждения, почти чёрные. Кончик холодного, скользкого вибратора коснулся его растерянного, сжимающегося впустую отверстия. Он вдохнул полной грудью, пытаясь заставить мышцы расслабиться, и мягко, но настойчиво надавил. Силикон, уступая, начал входить внутрь. Ощущение было непривычным, растягивающим, заполняющим. Он проталкивал его глубже, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как его внутренности медленно, неохотно принимают этот объём. Его собственное дыхание стало прерывистым. Он не думал ни о ком. Только об ощущениях. О том, как его тело открывается. Как холодок сменяется теплом его собственного тела. Как мышцы сопротивляются, а потом поддаются с тихим стоном. Он протолкнул игрушку ещё глубже, пока она не вошла почти полностью. Потом вытащил почти до конца и снова вогнал. Ритм. Медленный. Глубокий. Растягивающий. Его левая рука снова обхватила член, начав надрачивать его уже яростно, отчаянно, в такт коротким, толкающим движениям вибратора внутрь и наружу. Он не представлял Хёнджина. Он представлял само растяжение. Наполнение. Потерю контроля. Его сознание сузилось до точки здесь и сейчас. До жужжания в ушах, до стука сердца, до ощущения силикона, скользящего внутри него, и руки на его члене. Он включил вибрацию. Сначала на минимальный режим. Низкое, настойчивое, почти не слышное жужжание разлилось по его тазу, отозвавшись глухим эхом в костях, заставив всё его нутро затрепетать. Это было невыносимо приятно. Унизительно. Божественно. Он закусил губу, чтобы не закричать. Звук вибрации смешивался со звуком его тяжёлого дыхания. Он ускорил движения руки на члене. Игрушка внутри него давила на стенки, находила чувствительные точки, заставляя его вздрагивать. Он двигал ею, меняя угол, ища то самое место. И когда он нашел ту самую точку, его тело вздрогнуло, как от удара током. Глаза закатились, спина выгнулась неестественной дугой. Немой крик застрял у него в горле. Вибрация, ударяющая прямо по простате, смешалась с яростной работой руки, и он понял, что сейчас взорвётся, что это слишком, что он не сдержит. Но он и не хотел сдерживать. Это была цель. Выпустить пар. Сбросить напряжение. Прийти в себя опустошённым и готовым. Оргазм накрыл его сокрушительной, бело-горячей волной, выворачивая наизнанку, стирая все мысли. Его тело затряслось в немых, судорожных конвульсиях, живот втянулся, из горла вырвался хриплый, животный вопль, а по его плоскому животу и груди разлились тёплые, липкие, обильные полосы его же семени. Он лежал, судорожно глотая воздух, чувствуя, как вибратор всё ещё жужжит внутри, продлевая сладостные, почти болезненные спазмы. Это было опустошение. Очищение. Теперь он был пуст, чист и идеально подготовлен. Глиняная табличка, готовая принять оттиск своего владельца. Он выключил игрушку. Тишина снова заполнила комнату, теперь густая и тяжёлая от запаха секса и его собственного цитрусового аромата, смешанного с потом. Он медленно, с чувством глубокого, изнеможённого блаженства, вытащил вибратор. Ощущение пустоты было почти таким же интенсивным, как и наполнения. Он убрал игрушку в сторону и полежал ещё минутку с закрытыми глазами, позволяя последним судорогам утихнуть. Потом поднялся и босиком пошёл в ванную, чтобы смыть с себя следы. Он тщательно вымылся снова с мягким гелем, смывая липкость и запах, оставляя лишь гладкость и томление. Теперь – финальное преображение. Он вернулся в спальню и подошёл к кровати, где лежали его «сокровища». Сначала подвязки. Он закрепил кружевные ленты высоко на бёдрах, дрожащими от остаточного тремора пальцами застёгивая крошечные стальные застёжки, которые щёлкали тихо, но отчётливо. Потом чулки. Он аккуратно натянул их, следя, чтобы ажурная стрелка шла ровно по центру ноги от бедра до щиколотки, создавая иллюзию бесконечности. Шёлк чулок обтягивал его икры и бёдра, создавая контраст с бледной кожей. Он встал и посмотрел в зеркало на стене. Его ноги в чёрных чулках и подвязках выглядели длиннее, тоньше, соблазнительнее. Он повертелся, оценивая. Потом взял боксеры. Шёлк цвета спелой вишни был невесомым, почти неосязаемым. Он натянул их, они обтянули его бёдра и ягодицы, материал был столь тонок и эластичен, что практически ничего не скрывал, лишь намекал на формы, оставляя воображению додумывать остальное. Он снова посмотрел в зеркало. Его отражение было размытым в полумраке, но он видел достаточно. Он выглядел распутно. Как дорогая, изысканная шлюха. Щёки горели. Он повязал вокруг шеи галстук Хёнджина – из плотного шёлка, тёмно-серого, почти чёрного цвета. Он завязал его не как аксессуар, а как ошейник. Как знак собственности. Длинные концы спадали на его грудь, лаская, щекоча соски сквозь тонкую ткань. Последний штрих – тот самый маленький, вызывающе-невинный атласный бантик. Он приклеил его у самого начала межъягодичной складки, прямо над тем местом, которое только что было так бесцеремонно растянуто и заполнено. Финишный акцент. Последний штрих на упаковке подарка. Теперь – атмосфера. Он взял коробку со свечами. Десятки их – толстые, тонкие, в стеклянных стаканах и кованых подсвечниках. Он расставлял их по комнате – на тумбочках, на комоде, на полу вдоль стены, на подоконнике, создавая целое море огня. Потом зажигал одну за другой, используя длинную декоративную зажигалку. Комната постепенно погружалась в тёплый, пульсирующий полумрак, где тени от пламени танцевали на стенах непристойные, извивающиеся танцы. Воздух наполнился густым, сладким ароматом розы, кожи и едва уловимой ванили, который должен был смешаться с их естественными запахами. Он подошёл к окну. За стёклами была ночь, чёрная и глубокая. Снег шёл уже сильнее, крупные хлопья медленно кружились в свете уличного фонаря, как в гигантском снежном шаре. Было без пятнадцати семь. Он задернул шторы, оставив лишь небольшую щель. Потом лёг в центр огромной кровати на спину и уставился в потолок, в то самое зеркало, где теперь отражалось его собственное, преображённое тело, утопающее в чёрном шёлке и окружённое морем живого огня. Он лежал неподвижно. Сердце, после недавней разрядки, билось ровнее, но всё ещё учащённо. Он прислушивался к звукам дома. Тиканью старинных часов в гостиной. Гудению холодильника на кухне. Своему собственному дыханию. И к звукам из-за окна – далёкому гулу машин, шуму ветра. Каждый скрип в подъезде, каждый отдалённый гул лифта заставлял его вздрагивать, живот сжиматься от спазма – то ли страха, то ли невыносимого предвкушения. Он лежал, как жертва на алтаре. Его пальцы время от времени касались шёлка боксеров, проверяя, как они сидят. Он думал о том, как Хёнджин отреагирует. Увидит ли в этом то, что он задумал. Поймёт ли. Или просто рассмеётся. Страх и желание боролись в нём, создавая вихрь эмоций, который кружился в груди. Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Но образы приходили сами – образы Хёнджина. Его лица. Его рук. Его тела. Его голоса. Феликс сглотнул. Он был готов. Он хотел этого. Хотел именно этого. И вот. Тот самый звук. Ключ, входящий в замочную скважину. Металлический, чёткий, неумолимый щелчок, который прозвучал в тишине громче любого крика. Сердце Феликса ёкнуло и замерло на секунду. Потом забилось с новой, невиданной силой, готовое вырваться из груди. Дверь открылась. Прозвучали шаги в прихожей. Тяжёлые, размеренные, полные неоспоримой власти. Знакомый скрип половицы под весом его тела. Феликс замер, перестав дышать. Он слышал, как снимается пальто, как вешается на вешалку. Ещё шаги. Ближе. Сначала ворвался запах – холодный, колючий аромат зимней улицы, мороза и снега. Потом, накрывая его, как волна, – тёплый, глубокий, горьковато-сладкий запах дорогого кофе, который всегда витал вокруг Хёнджина. И под всем этим, как фундамент, как сама суть, – его альфа-запах. Древесный, тёплый, мускусный, с ноткой чего-то дикого, необузданного. Запах хищника. Его хищника. Шаги замерли в дверном проёме спальни. Тишина повисла густая, плотная, сладкая, как патока, и Феликс почувствовал, как по его животу, под тонким шёлком боксеров, пробегает судорожная, щекочущая дрожь. Он медленно, с преувеличенной театральностью, будто находясь в трансе, повернул голову на подушке. Хёнджин стоял на пороге, всё ещё в чёрном брючном костюме и белой рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц у горла. На его тёмных, почти чёрных волосах таяли кристаллики снега, сверкая в свете свечей, как крошечные алмазы. Его острые, будто высеченные из тёмного гранита черты, оставались неподвижны, маска строгого бизнесмена ещё не растаяла. Но глаза… Его глаза. Тёмные, глубокие, они скользнули по комнате, по морю огня, и наконец упали на тело, распростёртое на кровати. И в них не было ни удивления, ни вопроса. Был взгляд. Взгляд владельца, вернувшегося домой и обнаружившего, что его самая ценная, самая капризная вещь сама, добровольно, выложила себя на обозрение. Феликс физически ощутил этот взгляд – как прикосновение раскалённого металла, как пощёчину, как ласку. Он не мог отвести глаз. Не мог пошевелиться. Просто смотрел, как Хёнджин стоит и смотрит на него. Минута тянулась, как вечность. Потом Хёнджин медленно вошёл в комнату. Его шаги были тихими, но отчётливыми. Он подошёл к кровати, остановившись у самого её края. Его тень накрыла Феликса. Он смотрел сверху вниз, его лицо было нечитаемым. Потом его взгляд скользнул вниз по телу Феликса, задерживаясь на деталях – на чулках, на подвязках, на выпуклости в боксерах, на галстуке на шее, на бантике. Феликс видел, как кадык альфы качнулся, как сжались его челюсти. Воздух вокруг Хёнджина как будто сгустился, стал тяжелее. Его запах усилился, стал более острым, более доминантным. Кофе и снег и тёмная древесина и что-то ещё – что-то животное, первобытное. — Годовщина, — сказал наконец Хёнджин. Его голос был низким, ровным, без эмоций. — Три года. Феликс кивнул, не в силах вымолвить слово. Его горло пересохло. Хёнджин медленно поднял руку и провёл указательным пальцем по краю подвязки на бедре Феликса. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки. — И это… мой подарок, — произнёс Хёнджин уже не вопросом, а утверждением. Его палец продолжил движение вверх по ноге Феликса, к краю боксеров. Феликс снова кивнул. — Говори, — приказал Хёнджин тихо, но твёрдо. — Я хочу слышать. — Да, — выдохнул Феликс. — Твой подарок. Хёнджин замер, его палец остановился. Потом он резко выпрямился и начал расстёгивать манжеты своей рубашки. Движения были резкими, отрывистыми. Он сбросил пиджак на пол, не глядя. Потом потянулся к галстуку на шее Феликса. Он взял конец шёлка в пальцы и потёр его между большим и указательным пальцем. — Мой галстук, — сказал он. — Наглость. Одним резким движением он дёрнул за конец. Узел разошёлся. Галстук соскользнул с шеи Феликса на простыни. Хёнджин бросил его на пол. Его глаза теперь были прикованы к обнажённой шее и груди Феликса. К его соскам, твёрдым и тёмным под тонкой кожей. — И эти… — он наклонился, его дыхание стало горячим на коже Феликса. — Эти вишенки тоже лишние. Его рот закрыл левый сосок. Он не целовал. Он захватил его целиком, втянул в себя. Его язык был шершавым, горячим. Он двигал им по нежной коже, заставляя Феликса вздрогнуть и издать тихий стон. Потом зубы. Лёгкий укус. Не больно, но достаточно, чтобы заставить Феликса выгнуться и вскрикнуть. Хёнджин перешёл к правому соску, повторив те же действия. Его руки тем временем опустились на бёдра Феликса, сжимая их так, что на бледной коже оставались отпечатки пальцев. — Хёнджин… — простонал Феликс. — Молчи, — отрезал альфа, не отрываясь от его груди. — Я не разрешал тебе говорить. Он ещё несколько секунд обрабатывал его соски, потом поднялся. Его губы были влажными, блестящими. Он смотрел на Феликса сверху вниз, и в его глазах наконец появилось выражение — голодное, хищное. — Раздвинь ноги, — скомандовал он. — Шире. Я хочу видеть, что ты мне приготовил. Феликс послушно раздвинул колени. Шёлк боксеров натянулся, обрисовывая каждую выпуклость. Хёнджин сел на край кровати, его рука легла на внутреннюю поверхность бедра Феликса. Его пальцы впились в кожу. — Снимай, — сказал он, указывая на боксеры взглядом. Феликс дрожащими руками потянулся к поясу, но Хёнджин остановил его. — Не ты. Я. Я сам сниму с тебя всё. Его пальцы вцепились в тонкий шёлк. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Хёнджин просто разорвал боксеры сверху вниз с силой, которая заставила Феликса ахнуть. Теперь он лежал полностью обнажённый, кроме чулок и подвязок. Его член, маленький и розовый, подрагивал на животе. Хёнджин уставился на него. — Такой маленький, — прошептал он. — Такой беспомощный. Он протянул руку и взял его в ладонь. Его пальцы были тёплыми, шершавыми. Он сжал — не сильно, но достаточно, чтобы Феликс почувствовал давление. Потом начал медленно двигать рукой вверх-вниз. Феликс застонал, закрыв глаза. — Открой глаза, — приказал Хёнджин. — Смотри на меня. Феликс послушно открыл глаза. Хёнджин смотрел на него не отрываясь, его рука продолжала двигаться. Его взгляд был тёмным, интенсивным. — Ты всё это сам придумал, — сказал Хёнджин. — Сам приготовился. Я вижу. Чувствую. Ты уже играл здесь без меня. Готовил себя. Феликс покраснел до корней волос. Он не ожидал, что Хёнджин сразу поймёт. — Да, — прошептал он. — Проказник, — прошипел Хёнджин, его рука ускорила движение. — Настоящий проказник. Думал, я не замечу? Думал, не почувствую, как ты тут один развлекался? Он наклонился ближе, его губы почти касались уха Феликса. — Это непослушание. И за это я тебя накажу. Понял? Феликс кивнул, не в силах вымолвить слово. Страх и возбуждение смешались в нём в один клубок. Хёнджин внезапно отпустил его член. Феликс ахнул от неожиданности. Хёнджин встал и начал расстёгивать свою рубашку. Он сбросил её на пол. Потом ремень, брюки. Он стоял перед Феликсом полностью обнажённый. Его тело было мускулистым, рельефным, с чёткими линиями пресса и мощными плечами. Шрамы, родинки, тёмные волосы на груди и ниже. И его член – огромный, тёмный, с толстой, пульсирующей головкой, уже полностью возбуждённый. Феликс не мог отвести от него глаз. Он всегда поражался его размерам. И сейчас страх от этого смешивался с диким желанием. — Перевернись, — приказал Хёнджин. — На живот. И подними свою попку повыше. Хочу видеть, во что ты там превратился. Феликс перевернулся. Шёлк простыни был холодным под его горячей кожей. Он встал на колени и поднял таз как мог выше, чувствуя, как неловко и унизительно выставляет себя. Он чувствовал, как Хёнджин садится на кровать рядом с ним. Потом его руки на его ягодицах. Грубые, тёплые. — Бантик… — прошептал Хёнджин, его пальцы касались атласной ленты. — Милый бантик. Думал, это меня смягчит? Сделает подарок милее? Он сорвал бантик одним резким движением. Феликс вздрогнул от неожиданности и лёгкой боли. — Нет, — продолжил Хёнджин, его голос стал низким и опасным. — Это только разожгло меня ещё сильнее. Показало, как сильно ты хотел, чтобы я тебя взял. Как сильно готовился. Его пальцы раздвинули ягодицы Феликса. Феликс замер, чувствуя, как его обнажают. Потом дыхание Хёнджина на его коже. Горячее, влажное. И язык. Плоский, шершавый язык, который не церемонился. Он водил им по его отверстию, потом надавил и вошёл внутрь. Феликс вскрикнул, вжав лицо в подушку. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком грязно. Язык Хёнджина был везде – внутри, снаружи. Он лизал, кусал, сосал, заставляя мышцы сжиматься и расслабляться. Феликс извивался под ним, не в силах вытерпеть это бесконечное наслаждение. Он хватался за простыни, стонал, кричал. Хёнджин не останавливался. Он держал его за бёдра своими сильными руками, не давая вырваться. Казалось, это длилось вечность. Наконец он остановился. Феликс лежал, плача в подушку, его тело дрожало, как в лихорадке. — Достаточно, — сказал Хёнджин, его голос был хриплым от возбуждения. — Теперь ты готов. Но не совсем. Он потянулся к тумбочке, к тому самому ящику. Открыл его. Феликс услышал звук открывающегося футляра. Потом щелчок. И низкое, мощное жужжание. Хёнджин вернулся с вибратором в руке. Он был больше и толще, чем тот, что использовал Феликс. И чёрный. Безжалостный. — Это, — сказал Хёнджин, — чтобы окончательно подготовить тебя. Чтобы ты принял меня без проблем. Чтобы ты запомнил, кто здесь хозяин. Он щедро смазал игрушку лубрикантом. Потом приставил к отверстию Феликса, которое уже было влажным от его слюны. — Расслабься, — приказал он. — И прими. Всё. Он начал вводить вибратор. Он был толстым. Очень толстым. Феликс закричал, когда он начал входить внутрь. Ощущение растяжения было невыносимым. Но Хёнджин не останавливался. Он вгонял его глубже и глубже с медленной, неумолимой силой, пока тот не вошёл полностью. Потом включил вибрацию на полную мощность. Тело Феликса затряслось. Он кричал, но крик тонул в подушке. Вибрация била по его простате, по всем чувствительным точкам, заставляя его тело изгибаться в немой мольбе. Он был на грани срыва. Хёнджин держал игрушку внутри него, не двигая её, просто позволяя вибрации делать свою работу. — Нравится? — спросил он, наклоняясь к его уху. — Нравится, когда твою попочку растягивают, готовят для меня? Когда ты сам себе не принадлежишь? Феликс мог только кивать, рыдая. Его тело было вне его контроля. Оргазм снова накатывал, но он не мог кончить – Хёнджин не прикасался к его члену. Это было жестоко. Невыносимо. И он любил каждую секунду этого. Через несколько минут, которые показались вечностью, Хёнджин выключил вибратор и вытащил его. Феликс почувствовал пустоту – странную и неприятную. Он был растянут, как никогда. Готов. Хёнджин лёг на него сверху своим тяжёлым телом, прижимая его к матрасу. Его член, огромный и горячий, упёрся между ягодиц Феликса. — Теперь, — прошептал Хёнджин, его губы касались уха Феликса. — Теперь ты получишь то, что хотел. Он надавил. Его член был больше, чем любая игрушка. Феликс закричал, когда он начал входить. Это была боль. Острая, разрывающая боль. Но и невероятное наслаждение от того, что его принимают, что он принадлежит. Ощущение наполнения было всепоглощающим. Хёнджин входил медленно, неумолимо. Сантиметр за сантиметром. Феликс чувствовал, как его тело разрывается. Как оно принимает его. Как он заполняет его полностью. И когда Хёнджин вошёл до самого основания, Феликс почувствовал, что теперь он действительно принадлежит. Навсегда. Хёнджин замер, дав ему привыкнуть. Потом начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, каждый толчок заставлял Феликса стонать. Потом быстрее. Грубее. Его движения были резкими, сильными. Он вгонял себя в Феликса с силой, которая заставляла кровать скрипеть и биться о стену. Феликс кричал, но крики превращались в хриплые стоны. Каждый толчок попадал точно в простату, заставляя его визжать от наслаждения. Хёнджин держал его за волосы, за шею, за бёдра. Он полностью контролировал его тело, диктуя ритм. Он переворачивал его, менял позы. Однажды он посадил Феликса к себе на колени и заставил двигаться самому, держа его за бёдра. Феликс слабо пытался, но у него не было сил. Тогда Хёнджин просто подбрасывал его на своём члене вверх и вниз с такой силой, что Феликс кричал и цеплялся за его плечи. Потом снова на живот. Хёнджин лёг на него сверху и одной рукой обхватил его под грудью, приподнимая так, чтобы изменить угол. Теперь каждый толчок бил ещё глубже. Феликс рыдал от переизбытка ощущений. Он ничего не говорил. Не мог. Только стонал и плакал. И это нравилось Хёнджину. Он видел это по его глазам. Темп становился всё яростнее. Хёнджин дышал тяжело, у него на спине и груди выступил пот. Его запах стал ещё интенсивнее, заполнил всю комнату. Феликс был в трансе. Его сознание плавало где-то между болью и наслаждением. Он был инструментом в руках Хёнджина. И он любил это. — Кончай, — приказал Хёнджин, его голос был хриплым от напряжения. — Кончай сейчас. Его рука обхватила член Феликса и начала дрочить его в такт своим яростным толчкам. Этого было достаточно. Феликс взорвался с криком, который оглушил его самого. Его тело затряслось в судорогах. Внутренние мышцы сжались вокруг члена Хёнджина, выжимая из него низкий рык. И Хёнджин с этим рыком, который больше походил на рычание зверя, кончил внутри него, заливая его горячим семенем. Он рухнул на Феликса всем своим весом, прижимая его к матрасу. Они лежали так, оба тяжело дыша. Потом Хёнджин перекатился на бок, не вынимая себя, и притянул Феликса к себе. Он обнял его крепко, прижал к своей потной груди. Его рука легла на затылок Феликса, прижимая его лицо к своей шее. — Идиот, — прошептал он, поцеловав его в макушку. — Мой идиот. С годовщиной. Феликс прижался к нему, закрыв глаза. Он был разбит, опустошён и абсолютно счастлив. Он получил то, что хотел. Он был подарком. И его приняли. Жёстко. Безжалостно. Именно так, как он мечтал.