полай и зубки покажи

      свербит.       давит на сонную артерию, за ряд ребер переломанных цепляясь худощавыми пальцами. это почти идопоклонничество; ошибкой фаталити было верить, доверять, позволить оставить на своем изрезанном сетью тугих сереющих шрамов такой неизгладимый, горько-сладкий след, который не затереть ни наждачкой, ни напильником. это чувство - доброкачественная опухоль, глубокий шрам поперек лица, оставленный когтями хайда. и ей так тошно, о, ей тошно, и её изломанное тысячекратно тело трещит по швам и болит невозможно, она убивала и её убивали, но Уэнсдей за жизнь цеплялась когтями и зубами, не всегда своими, не всегда желанно. а тонуть-то приятно; за паникой следует тишь да гладь божья благодать, странное спокойствие, когда вода заливается в уши и пульсирует тихо, сжимая плотным одеялом.       но никакое ощущенье скорой смерти, никакая боль не сравнится с тем, что захватило её шею болезненной удавкой, и чем больше она брыкается, тем сильнее она затягивается; он пахнет духами Carolina Herrera Good Girl и горелым сахаром. Уэнсдей тянется псом бездомным к охотно предлагаемому вниманию, трется щекою о ладонь и почти ощущает, как хвост истерично за спиной бьется, хотя это не она тут - псина, но поводок однозначно на ней. и ей бы хотелось противиться, о, ей бы хотелось, но она знает, что не сможет. Уэнсдей никогда в своей жизни не ощущала себя более правильно, чем находясь рядом с Энид.       они никогда по-настоящему не прикасаются друг к другу. из боязни ли, что это приведет к чему-то, из отторжения ли глубинного. привыкшая забирать с трудом переносит расставание с драгоценнейшей из своих игрушек; Уэнсдей ощущает кипящую под кожей, наверное, грусть, пока Энид где-то там скрытной куницей выгибаясь по дрягвам да лесам густым существует. она вся - выученный рефлекс, одичалый зверь, натянутый как стрела в ожидании удара и валидации если не от нарциссичной матушки, так уж хоть от кого-то, потому что Уэнсдей тварь зловредная и лучше удавится, чем вслух выскажет что-то приятное без ироничных подтекстов.       и Уэнсдей впервые не знает, что ей сказать, когда она перед собой видит пушистую цветную морду Энид вновь. после первого раза уродливые шрамы долго рассекали ее смазливую мордашку и ночами она скулила, не в силах заснуть просто так. закон человечий возвышенно гласит justitia in suo cuique tribuendo cernitur, а закон волчий диктует, что она вообще-то умрет послезавтра. и Уэнсдей знает прекрасно, что она сама будет готова каждому оборотню на расстоянии ста миль от Энид зубами выгрызть глотку, если в её сторону что-то недобросовестное пролаят. стать живым частоколом из острых костей вокруг неё, ради нее.       но ведь сколько волка не приручай, тот все равно травмированный и созависимостью.