Чудо

Огоньки костра озорливо мерцали на тёмном фоне. Наблюдать за ними было одно удовольствие, и человек у костра приковал к ним всё своё внимание. Больше смотреть было не на что. Тëмные деревья грудой нагнулись над поляной, закрывая всё небо. Человек был уверен, что небо было тоже тёмное. Он не смотрел наверх, ведь был железно уверен в этом. Ветра не было, но всё равно бросало в дрожь, будто огонь совсем не грел. Костер нельзя было назвать костром: так, костерок. Чудо, что он ещё не потух. В кустах что-то хрустнуло. Сидящий у костра сначала не придавал этому внимания, но после того как это повторилось несколько раз, медленно повернул голову в сторону шума, накинув накидку на плечи повыше. Он зажмурился, подождал какое-то время, когда скрипы веток утихнут, и только потом открыл глаза. Взгляду предстала небольшая фигура, вставшая, рассунувшись, в потëртом бежевом тренче. Старый плащ, который видел лучшие годы. На нем следы встреч с дикой природой, избиений и плохой погоды. Когда-то белая рубашка, брюки и галстук, находятся в немного лучшем виде, чем плащ. На лице — сияющая улыбка. Они встретились глазами. — У тебя глаза мертвеца, — мягким тоном сказал пришедший, садясь у костра напротив, скрещивая ноги. Он пытался выглядеть что-то в этих глазах, и ему показалось, что в бесцветных, сухих зрачках появились нотки увлечения, расслабления. Ему хотелось, чтобы это было правдой. Может, поэтому и казалось. Они оба понимали, что не могут находиться вместе. Был закон во Вселенной, нельзя и всё тут. Небесный порядок, правило, как хотите, но нарушать его нельзя. Человек в плаще этому нарушению явно радовался, будто он был создан, чтобы это правило нарушить. — А ты всё такой же хмурый. Напомни, я принесу тебе выпить. Может, подобреешь чуток, — сказал он, словно знает человека напротив всю жизнь и вполне может называть его приятелем, товарищем. — А ты всё ещё приходишь сюда... — в меру недовольно, но больше печально ответил тот. Он понуро смотрел на лицо собеседника через искорки костра, и они словно поджигали его, заставляя искриться и светиться. Он улыбнулся. Вернее, просто поднял края губ. А потом сказал: — Скажи честно, ты настоящий? В ответ раздался тëплый смех. Такой смех, который слышишь от добротно рассказанной шутки. Человек в плаще поставил подбородок на колени, и, не переставая хихикать, проницательно стал разглядывать другое лицо. — Я не удивлюсь, если ты — моя шизофрения. Такого не может быть. — Почему же? Вот он ведь я, перед тобой, в живом обличье. Можешь потрогать, я не кусаюсь. Не бойся. Я прекрасно знаю, что мои убеждения на тебя не работают. Никогда не работали. — Почему ты пришёл сюда? — Тебя не было в прошлый раз. Костёр не горел. Я уж подумал, ты потерялся где-то. Был неподалёку. — Это не ответ, — он прикусил губу и кротко подумал, что могло служить причиной уклончивого ответа. Он посмотрел на его лицо, спокойное, мудрое, лишённое чувства напряжённости. Вызывающее улыбку. — ты мог придти к другим. Почему ко мне? — Ну-ну, я же обещал, помнишь? Сейчас меня другие не интересуют. Меня мы с тобой интересуем. Послышался глубокий вздох. — Меня это не спасёт. Меня уже никто не спасёт, понимаешь? — он снова поднял накидку на плечи. Она постоянно сползала. — Я знаю. Эти слова проплыли в голове ещё несколько раз, эхом. Ну знаешь ты. И что с этого? Ты этим хвастаешься? — Человечество, может, и полная дрянь, но ты ведь не хочешь быть полной дрянью? Давай будем не как все, — словно ответили на его мысли. Наступила неловкая пауза. Каждый подумал о своём. Человек всегда думает только о себе. Даже акт самопожертвования насквозь прожжëн эгоизмом. Как бы отдать свою жизнь подороже. — Мир станет лучше, если я найду способ помочь тебе. Ведь ты не похож на плохого человека. Совсем, — сказала фигура в плаще. — Ты думаешь, мир это заметит? В ответ улыбнулись. — Для одних мир не изменяется даже после чудовищной катастрофы. Для других важен любой шум, любое движение. От звуков эхо, что отражаются от стен, от осторожных взглядов, от еле слышных шëпотов. Он снова захотел рассмотреть лицо человека в плаще, но ему помешал костёр. Он стал ярче и больше, и теперь, кажется, даже грел. Подул настоящий ветер, затрепетали кончики волос. Человек в накидке опустил голову и всмотрелся в траву. — Будь готов простить себя. Твоё сердце закрыто, когда ты молчишь и коришь. Я вижу, что тебе очень плохо. Во всех смыслах и планах. Мне тоже. Знаешь, как мне грустно, что люди забыли, что такое настоящая доброта? Они не чувствуют тепло других. Думают, что не существует больше таких людей на свете, что просто так подойдут и поддержат. За это можно ненавидеть человечество. Оно заставило самих себя не верить, что человеку не нужно принимать чужую помощь. Это не так. — Найди теплоту. Вцепись в неё зубами, руками, и держи так, будто это единственное, что сдерживает тебя от падения в пропасть. Потому что так оно и есть. Он посмотрел наверх. Костёр горел как обычно. Человека в плаще уже не было. — Приходишь всегда в самые тяжелые моменты, мимолетно существуешь и исчезаешь на долгий срок.. Не слишком ли похоже на голоса в голове? Он уже ушёл, но голос его звучал отчëтливо, словно он всё ещё сидел рядом. — Если я один из твоих голосов в голове, позволь мне быть самым громким.