Сквозные раны

Вы должны научиться любить кого-то так, чтобы благо этого человека было для вас важнее вашего собственного.

Часть I.

Глава 1

Со скоропостижной смерти отца минует два месяца, когда Чонгука назначают членом Сената. Церемония проходит без торжества: облачённый в мантию, он клянётся государству в верности. Его лицо непроницаемо, не выражает ни радости, ни ликования. Он знал с самого детства, что этот день рано или поздно наступит. — Мои поздравления, сенатор Чон. — Ухмыляясь, Хосок хлопает его по плечу. Зал заседаний они покидают первыми. Чонгук на ходу стягивает мантию и, оставшись в привычном классическом костюме, поправляет галстук. Под ногами тянется мраморный пол. За их спинами — эхо шагов и тихие разговоры членов Сената. Вплотную прижавшись, Хосок с тихой усмешкой шепчет: — Эти старики обсуждают, что ты проявляешь недостаточно уважения к ним. Холодная неприязнь вязко, назойливо разлетается по груди. Чонгук не отвечает — но отголосок злости заметен по тому, как заходили по скулам желваки. Его секретарь Мин Юнги стоит поодаль, у колонны рядом с парадной лестницей, окружённой гобеленами. Увидев их, он подрывается с места и, поправив полы пиджака, спешит навстречу, чтобы забрать мантию и передать Чонгуку планшет. — Во сколько тебя ждать? — спрашивает Хосок, стоит Мину скрыться за их спинами тенью. Его сонбун не позволяет ему поднимать в этом здании головы, сталкиваться с сенаторами взглядами. Пока ему не дадут слово, здесь ему не позволено даже говорить. — Я позвоню тебе после ужина с Хевон. Уверен, это ненадолго. — Бедняжка Хевон, — произносит Хосок нараспев, но тут же мрачнеет: на его наручном войде вспыхивает голограмма сообщения. — Что-то серьёзное? — лениво бросает Чонгук, пролистывая многочисленные уведомления на планшете. — Чимин, похоже, опять переборщил с расходами. Это уведомление от банка. Утром Чонгук видел нарезку новостей: сводный брат Хосока, прижав хрупкую ладонь к груди, с искренностью, достойной восхищения, рассказывал о разумном потреблении. Обладая высшим сонбуном, он «считает своим долгом помогать обитателям гетто — и почти все свободные деньги спускает на благотворительность». — Установи ему лимит, — безразлично произносит Чонгук, блокируя планшет — понимающий всё без слов Юнги забирает его мгновенно. — Чтобы потом я узнавал, как он клянчит пару сотен миллионов у родственников своей матери? Давай ты будешь советчиком только для себя самого, дружище. Как у тебя дела с Хевон? Ты хоть трахнул её или так и ходишь вокруг, как рядом со святыней? Дружба с таким, как Чон Хосок, держится на безразличии Чонгука. Большую часть из того, что тот ему обычно говорит, он пропускает мимо ушей. Так и сейчас — оказавшись на улице, прощается коротким кивком и направляется к Роллс ройсу, притормозившему у обочины. Машина трогается и набирает скорость. За окном безлико пролетает город: яркие вспышки голограммической рекламы, фасады высотных посеревших зданий. Мысли в голове Чонгука текут вяло, отрешённо. Он должен радоваться тому, что сегодня произошло, но не испытывает даже простого удовлетворения. Внутри него всегда сдавлен невидимый пласт, будто вот-вот должна подступить судорога, которая всё никак не перемкнёт. Хмурит лоб, опускает окно, закуривает. Полностью развязывает и откидывает галстук. День выдался долгим. Точно таким же, как все другие дни до этого.

* * *

Хевон выбрала популярное место в центре города — ресторан на открытой веранде, имитирующей живой лес, точно бы раскинувшийся вдалеке, и лёгкие, едва уловимые звуки птичьей трели, которые долетают до них, стоит ей замолчать, опустив бокал, и в повисшей тишине взглянуть на Чонгука. В такие моменты она ждёт, что он что-то скажет. И он говорит: — Ты выглядишь прекрасно. Губ Хевон касается сдержанная улыбка. Бриллианты, украшающие её тонкую шею и мочки ушей, блестят в искусственных сумерках. Она знает, что красива, знает, как держать себя, как посмотреть на мужчину, чтобы вызвать у него голод. Чонгук голода не испытывает, хотя и находит её привлекательной. Как и у него, у Хевон высший сонбун. Это значит, что несколько поколений её семьи были государству угодны и полезны, не совершали преступлений, получали классическое образование, рожали достаточно детей и не омрачали родословную мезальянсом. От брака с такой, как Хевон, знаешь, чего ожидать. Она будет достойной матерью и женой. — Ты не выглядишь особо счастливым после сегодняшнего назначения. — Хевон склоняет голову набок, мягко улыбнувшись. В этом жесте нет ничего от флирта. Её осанка ровная, во взгляде — ни тени заискивания. — Рано или поздно это должно было произойти. — Спасибо, что решил отпраздновать со мной. Я ценю это. Время — ресурс, которым они друг с другом обмениваются. Уже полгода, как они помолвлены, но за это время Хевон ни разу не высказала Чонгуку претензий, у них не было ни ссор, ни недопониманий. Одним словом, идеальная пара. Прощается он смазанным поцелуем в щёку. Тоненькими пальцами Хевон придерживает на себе шубу, ёжится от вечернего холода, пока Чонгук открывает заднюю дверцу её автомобиля. Он мягко ей улыбается, просит позвонить, когда она доедет до дома, а Хевон, замерев на месте, кажется растерянной, немного даже напуганной. Внезапно она льнёт к нему и сталкивается губами с его. На поцелуй Чонгук отвечает не сразу. Он не закрывает глаза — и вблизи видит идеально ровную кожу и трепещущие веки, подсвеченные тенями. Ладонь ложится на её талию, притягивает ближе, и Хевон тихо стонет, почти сразу же отстраняясь. Она не поднимает на него взгляд, поправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Смущённо произносит: — Я позвоню, как доеду. До встречи. Перед глазами — её спина и то, как она обнимает себя руками, удерживая шубу на плечах, и весь её облик зыбко, едва уловимо сквозит несчастьем. Чонгук закуривает, провожая взглядом уезжающую машину. Проезжая часть почти пустынна — в центре города движение скудное. Пять лет назад инициатива ограничить въезд в некоторые районы исходила не от кого иного, как от отца Чонгука, и Сенат её охотно поддержал. Он едва докуривает, когда его водитель останавливается у обочины. В машине он набирает Хосока, говорит, что скоро будет. На другом конце — громкие разговоры, смех, перезвон бокалов. Особого воодушевления Чонгук не испытывает, представляя, как напьётся, трахнет очередную шлюху, но в эти мгновения он по-настоящему отключается, не думает о времени, о том, быстро или медленно оно течёт. На пороге загородного особняка, скрытого от чужих глаз, Хосок победоносно улыбается и отпивает из рокса, прислонившись к распахнутой двери. — Ты быстро. Заскучал с Хевон? — Ты говорил о подарке, — холодно произносит Чонгук, проходя мимо и снимая пиджак. — Ему двадцать шесть, кажется. Или двадцать семь. Сокджин выкупил его на аукционе в Чеджудо. — Поймав косой взгляд, Хосок прибавляет: — Сам он его не трогал и мне не давал. Мы хотели отдать его тебе сегодня. Важный день — соответствующие подарки. — На последних словах он закидывает руку Чонгуку на плечо, увлекая за собой. — Сказать по правде, надеюсь, он тебе быстро надоест, и ты поделишься с нами. Чонгук скидывает его руку. — Какой же ты, блядь, мерзкий. — Не все такие брезгливые, как ты, дружище. Я не против подобрать за другом. Гостиная почти пуста: гранитные стены отражают эхо голосов, под ногами скрипят половицы. Вдали Чонгук различает Сокджина и Чимина, которые о чём-то увлечённо спорят, играя в дартс. Пошатываясь от выпитого, Чимин едва стоит на ногах. Хосок сразу же идёт к ним, а Чонгук здоровается односложно и, прежде чем Сокджин расплывётся в нетрезвой улыбке, направляется к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. — От него даже благодарности не дождёшься, — слышится в спину голосом Сокджина. — Ты промазал. Часы мои. — Ты опять делаешь ставки? — спрашивает Хосок Чимина с нескрываемым раздражением. Ступень за ступенью — и постепенно голоса стихают. Наверху расположено шесть гостевых комнат, одна из которых всегда отводится Чонгуку. Дом Хосока — одно из немногих посторонних мест, где он останавливается на ночь, отчасти потому что знает Хосока с глубокого детства, с того самого дня, как родители свели их, не оставив иного выбор, кроме как стать друзьями. После пробуждения Чонгук опасался доверять даже ему, но, учитывая пристальное внимание сенаторов, у него осталось не так много мест, где он может расслабиться. Хватило одной ночи с парнем из клуба, попытавшимся поставить ему прослушку, чтобы понять: Хосок, по крайней мере, ни разу не пытался его сдать. Из раза в раз возвращаясь в особняк, Чонгук довольствуется дружбой, основанной на том, что ни один из них не желает смерти другому. В коридоре приглушённый свет подсвечивает настенные картины. Хосок не из тех, кто следует моде на всё «настоящее», созданное рукой человека, но в гордыне и демонстрации собственного превосходства ему нет равных. Он не упустит возможности показать, что может позволить себе редчайшие картины именитых художников, а не карикатуру, воссозданную искусственным интеллектом. Деньги, которые он с азартом тратит на аукционах, должны подпитывать хотя бы его тщеславие. Когда Чонгук распахивает тяжёлую дверь, в нос ударяет запах дешёвого парфюма. Свет в комнате горит не весь. Он оглядывается, слыша, как дверь захлопывается за спиной, и замечает силуэт парня, стоящего у зеркала, к нему спиной: каштановые волосы, тонкая шея, выступившие под белой футболкой лопатки. Их взгляды сталкиваются сначала в отражении. Чонгук видит его так, будто он — светотень, инородно вписанная в пространство. Парень разворачивается медленно. Его движения скованны, осторожны, но он не кажется напуганным. Застыв на месте, Чонгук дольше обычного смотрит ему в глаза. В полутьме они мерцают, словно парень вот-вот заплачет, но — нет: челюсть стиснута, взгляд — безжизненно-невидящий. Бледные губы поджаты в складку. И вдруг судорожно поднимается грудь, как от выбитого дыхания. Чонгук нарушат молчание первым: — Не стоит пугаться только потому, что узнал меня. Взгляд спускается по его фигуре и задерживается на худощавом запястье, обхваченном браслетом с датчиком движения. Подрагивающими пальцами парень цепляет ткань футболки, затем прячет руки за спину. Чонгук бросает пиджак на кровать и идёт к нему, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. — Как тебя зовут? Молчание. Их разделяет шаг, когда он понимает, что резковатый запах парфюма принадлежит парню. Тот ниже его на полголовы. Раскосые глаза, россыпь родинок на лице и чёткая, гранённая линия челюсти. Несмотря на болезненную сероватость кожи и воспалённые белки глаз, парень кажется даже красивым. Понятно, почему Сокджин выбрал его. — Ты можешь говорить, — произносит Чонгук ровным голосом, показывая, что не злится, и следит за тем, как затрепетали чужие ресницы, как заходил под тонкой кожей кадык. Парень открывает было рот, намереваясь что-то сказать. Но так и не издаёт ни звука, продолжая прятать руки за спиной. Сжимается, чуть отшатывается, не рискуя, однако, отойти. — Если у тебя нет языка, это может быть проблемой для нас, — прохладно усмехается Чонгук. — Есть… — Поднимает глаза на мгновение и тут же прячет, опуская голову, будто что-то бережёт во взгляде. На то, что он боится, всё это не похоже. Скорее, таким образом оборванец пытается его зацепить. Найти человека с высшим сонбуном, который захочет оставить при себе на месяцы или годы, — это билет в счастливую жизнь для людей вроде него. Чонгуку ужимки парня безразличны, он не испытывает злости оттого, что шлюха ведёт себя как шлюха. И просто для того, чтобы применить другую тактику, он больше не спрашивает — требует: — Скажи своё имя. В этот раз тот отвечает почти сразу, и голос у него низкий, грудной: — К-ким Тэхён. Приказы и вправду действуют лучше вопросов. Вопрос предполагает право выбора — отвечать или нет. А такие, как этот парень — Тэхён, — не научены выбирать. Чонгуку не нужно уточнять: он знает, что у него восьмой — самый низкий — сонбун. Это значит, что Тэхён по меньшей мере — сын насильника или убийцы, если только не совершил что-то непростительное сам, обрекая на никчёмную жизнь не только себя, но и своих потомков. Подцепив пальцем его подбородок, Чонгук вынуждает поднять голову. Тэхён смотрит бегло, нехотя, прежде чем упрямо увести бликующий взгляд в сторону. Хочет поиграть? С губ Чонгука слетает ледяная ухмылка. — Как давно ты этим занимаешься? — Нам… нам ведь необязательно говорить, — почти шепчет. Голос у него сипит. — Если бы я трахал любую дырку, то не нужно было выкупать тебя. Тэхён ничего не говорит, не порывается тут же выслужиться или оправдаться, и Чонгук ощущает, как это молчание задевает его внутренний нерв. Пальцами он сильнее стискивает упрямцу подбородок. Тот судорожно выдыхает — снова трепещут длинные ресницы, — облизывает свои полные губы и наконец говорит: — Я стал таким не по своей воле. — Я спросил тебя не об этом. — В груди взметается раздражение. — Полгода, — раздаётся после заминки ответ, заставляющий неприязненно поморщиться. Не ослабляя хватку, Чонгук тянет Тэхёна на себя, отчего тот спотыкается, почти падая ему на грудь, но всё равно не выставляет спрятанные руки вперёд. Лица касается его тёплое дыхание. На расстоянии нескольких сантиметров кожа у него кажется совсем тонкой. — В-вы… — Тэхён судорожно сглатывает. — Если вы сделаете мне слишком больно, я могу потерять сознание. Это почти просьба. Произнесённая так, чтобы не вызвать гнева. Взгляд Чонгука скользит по его приоткрытым губам: сухая, потрескавшаяся кожа, сбито срывающиеся вздохи и дрожь, едва заметная. — Разденься и на колени. — Всё, что он говорит, ощущая, как животное возбуждение стягивает низ живота. Вблизи этот парень кажется ему ещё более красивым, но какой-то безыскусной, болезненной красотой. Пальцы Тэхёна подрагивают. Первым делом он стягивает штаны, оставаясь в трусах. Затем — явно нехотя, постоянно отводя взгляд в сторону — снимает футболку. На миг он цепенеет, когда слышит, как со звоном расстёгивается ремень Чонгука, но так и не смотрит на него — не видит, как тот разглядывает его впалый живот, сухие мышцы под выступами рёбер и розовый рубец шрама, стянутый на солнечном сплетении. Защитив себя ладонями, Тэхён пытается спрятать увечье. — Садись, — повторяет Чонгук и, наблюдая, отразятся ли на красивом лице всполохи эмоций, добавляет: — За полгода ты должен был научиться прятать зубы. По лицу Тэхёна, будто наперерез, взметается тень отчаяния. В этом парне нет страха раба, нет и пошлой кокетливости шлюхи. И даже понимание, что тот играет, желая запомниться и зацепить, не убавляет в Чонгуке разоружающего возбуждения. Он лишь слегка приспускает штаны с бельем, высвобождая полувставший член, а Тэхён садится на пол, на коленях подползает ближе, не меняется в лице, прячет всё, что может, за завесой каменной мимики. Чонгук несколько раз проводит ладонью по члену, свободную руку запускает в выжженные волосы парня, направляя его. Закрыв глаза, тот приоткрывает рот. Затем, спустя мгновение, будто собравшись духом, целует головку, языком облизывает уздечку, прежде чем податься вперёд, чтобы принять целиком, до сдавленного хрипа. Чонгук не даёт ему отстраниться сразу и удерживает за голову, наслаждаясь тем, как узкое горло влажно сжимается вокруг его члена. Дикое, кипящее возбуждение топит сознание в черноте, и он не сразу замечает ресницы, склеенные из-за слёз. Что-то в выражении лица Тэхёна, в том, как он жмурится, словно в ожидании удара, заставляет руку разжаться, выпутаться из волос. Чонгук исступлённо отводит бёдра назад и снова подаётся вперёд, в услужливо приоткрытый рот, до упругой тесноты. Он не слышит себя, когда его рот произносит: — Не закрывай глаза и смотри на меня. Тэхён вздрагивает, будто его пнули в грудь. Приоткрывает слипшиеся веки и невидяще смотрит снизу вверх, не мигая, так, как если бы смотрел в пустоту. Чонгук тихо рычит, вбиваясь сильнее, дурея оттого, как тёплые губы Тэхёна сомкнуты на его члене, как безропотно, беззвучно он даёт отыметь себя в рот. Слезу, скатившуюся по его скуле, Чонгук размазывает большим пальцем, поглаживает зачем-то его виски, заправляет влажную прядь волос за ухо. Тэхён снова жмурится, точно сдерживает горький плач, а затем старательно втягивает щёки и расслабляет горло сильнее. Словно на врождённом уровне знает, как сделать именно так, чтобы нравилось. Чонгук усмехается, оттягивая его за волосы и вынуждая смотреть себе в глаза. Хлюпающая слюна белой пеной стекает из его рта. — Полгода не были потрачены даром. Бессилие, застывшее в медовых глазах, рикошетом распаляет Чонгуку грудь. Он проглатывает это странное, раздражающее чувство и, высунув член из влажной глубины, властно, без эмоций произносит: — Открой рот. Проглотишь. Тэхён кашляет, пытаясь отдышаться, и слабо покачивается телом, но рот послушно открывает, высовывая язык. Его ладонь ложится на собственный стояк, скрытый тканью трусов, давит в каком-то отупевшем стеснении. Голодный взгляд Чонгук плывёт вверх, по его гладкой медовой коже, по уродливому шраму. Он не помнит, чтобы когда-нибудь кончал от простого минета, но сейчас рука, сжатая вокруг болезненного возбуждения, ускоряет темп, а по позвоночнику холодится подступающий оргазм, стоит лишь не отводить взгляд от того, как блестит слюна во рту этой шлюхи. Белёсые капли выстреливают Тэхёну на язык, подбородок, попадают на выступающие ключицы. Он проглатывает безропотно, но взгляд у него всё ещё уязвимый, и сейчас, едва Чонгук кончает и отступает морок страсти, это злит его. Тело залито приятной слабостью, когда он, натянув штаны, застёгивает ремень и оценивающе оглядывает Тэхёна, так и не поднявшегося с колен. Сперма, засыхая, прилипает к его подбородку и ключицам. — Было неплохо, — говорит Чонгук, снова цепляя его подбородок указательным пальцем. — Сегодня я устал, поэтому не смогу тебе помочь, — он издевательски, что несвойственно ему, указывает на его стояк, — но могу отдать тебя своим друзьям, если хочешь. — Как вам будет угодно, — шепчет Тэхён без промедлений. — А сам бы ты как хотел? — с прохладной насмешкой. — Ты сказал, что стал шлюхой не по своей воле. Значит, когда-то ты знал, каково это — обладать выбором. — Это не имеет значения, если сейчас у меня его нет. Что-то в его ответах, в том, как он говорит, вынуждает Чонгука внутренне напрячься. — С каким сонбуном ты рождён? — Я с рождения восьмой. Значит, поплатился за то, что сделали родители — не он сам. — Ты слишком языкастый для того, кто не мог научиться даже читать, — произносит Чонгук, выпуская его подбородок и теряя слабый отголосок тлеющего тепла. Во взгляде Тэхёна мелькает что-то беспокойное, смазанное, почти стёртое. Но он молчит. Чонгук же не хочет вникать в его прошлое, поэтому лишь безразлично говорит: — Иди в соседнюю комнату — дверь справа. Ночевать будешь там. Завтра я снова приду к тебе. Тэхён поднимается с трудом, но не просит помощи. Колени у него красные, и он, заметив это, порывисто подбирает джинсы и надевает их в спешке. Остатки спермы вытирает футболкой, затем надевает её, грязную и смятую, старательно не глядя на Чонгука. И только у самой двери тихим, шелестящим голосом звучит: — Спокойной ночи. Чонгук вмиг взглядывает на Тэхёна, на бледность его лица, на болезненную сжатость губ, но не отвечает. Не провожает даже кивком. Спустя полчаса Чонгук спускается вниз — после душа, с приятной пустотой в голове. Сокджин и Чимин всё так же играют в дартс, наверняка делая ставки, и даже не замечают его, в отличие от Хосока, который тут же отставляет бесконечную порцию алкоголя и подлетает к нему с нездоровым нетерпением в глазах. — Ну как? Стоил своих денег? — Пусть поживёт пока у тебя. Завтра я снова приду. Улыбка Хосока становится шире, хитрее. — Настолько хорош? Чёрт, то есть мне пока нельзя? Чонгук морщится и презрительно смотрит на него. Хосок примирительно выставляет ладони вперёд: — Хорошо-хорошо. Я понял, чистюля. Пока что попридержу его только для тебя. — Не забывай его кормить. Он слишком худой. Хосок выходит за ним в коридор и по привычке закидывает руку ему на плечо. — Можно счесть за заботу, если не знать, как ты любишь широкие задницы. На Хевон поэтому не встаёт? Скинув его руку, Чонгук сказал только: — Увидимся завтра. Уже в машине он закуривает сигарету и усмехается своим мыслям: с задницей у этого мальчишки как раз проблем никаких нет. Он прикрывает глаза в предвкушении, полностью расслабляясь, и делает ещё одну затяжку. Этот вечер принёс чуть больше, чем другие такие же вечера, весь последний год изматывающие своим однообразием. С того момента, как он очнулся в этом теле, не зная, кто именно убил его прежнюю оболочку, Чонгуку кажется, что не только его жизнь, но и весь мир разделился невидимой линией, расколовшись надвое.