Come Back (I Still Need You)

Звонок раздается во вторник. Они на середине какого-то документального фильма про нелепое животное, название которого Шейн даже не пытается запомнить. Илья засыпает минут через десять, уткнувшись ему в плечо: рот приоткрыт, дыхание громкое, пульт все еще болтается в его руке. Телефон Шейна вибрирует на журнальном столике. Он осторожно выбирается из-под Ильи, подтыкает ему плед и смотрит на экран. ДОКТОР ЛЬЮИС БОЛЬНИЦА Живот неприятно сводит. Он выходит в коридор, прежде чем ответить. — Алло? — Шейн? Это доктор Льюис. Голос ровный, профессиональный, но в нем есть что-то еще: не тревожное, не плохое, а просто напряженное, заряженное. — Все… все в порядке? — выпаливает Шейн. — Что-то случилось? Он же сказал, что утром голова не болит, он… — Шейн, — мягко перебивает она, — ничего плохого не произошло. Правда. Просто у меня есть новости. Хорошие. Ты можешь приехать сегодня после обеда? Желательно без Ильи. Я хочу сначала поговорить с тобой. Мир слегка кренится. — Хорошие? — повторяет он, чувствуя, как кружится голова. — Типа… реально хорошие или «по-врачебному» хорошие? Она даже коротко и устало смеется. — Реально хорошие. Приезжай к трем? — Да. Да, хорошо. Я буду. Он кладет трубку и на секунду прислоняется лбом к стене, глубоко дыша. В гостиной храпит Илья: громко, спокойно, совершенно безмятежно.

***

Больница на этот раз ощущается иначе. Нет спешки, нет металлического привкуса паники во рту. Просто слишком яркий холл, уже знакомый волонтер у стойки информации, который машет ему рукой, лифт с отвратительной музыкой. Кабинет доктора Льюис маленький, захламленный и почему-то более уютный, чем все остальное здание. Книги повсюду. Растение, которое то ли цветет, то ли умирает — Шейн не совсем уверен. Фотография собаки в хэллоуинском костюме в рамке. Она встает, когда он заходит. Сегодня без белого халата, вместо него кардиган поверх медицинской формы, волосы собраны в небрежный пучок, под глазами темные круги. — Шейн, — говорит она и улыбается. По-настоящему, — проходи. Ноги странно подрагивают, когда он садится. Сердце колотится. — Это, — он сглатывает. — Вы сказали, что новости хорошие. Я изо всех сил старался не… ну, не додумывать. — Это понятно, — кивает она. — Давай сразу к делу. Она садится и выводит на экран снимки. Серо-белые размытые изображения мозга Шейн узнает сразу: за последние недели он насмотрелся на них достаточно. — Вот это, — она указывает на экран, — снимок, сделанный в ночь экстренной краниотомии. Массивное кровоизлияние. Сильный отек. Ты это помнишь. Он помнит. Хотел бы не помнить. Он сцепляет пальцы на коленях. — А это, — она переключает изображение, — сделано на прошлой неделе. Отек практически полностью ушел. Новых кровоизлияний нет. Структурных повреждений сверх того, о чем мы уже знали, тоже. Зоны, которые нас беспокоили… — она делает паузу. — Они выглядят поразительно хорошо. Она откидывается на спинку кресла, внимательно глядя на него. — Я давно в этой профессии, Шейн. Тяжелые черепно-мозговые травмы, нейрохирургия, реабилитация — я видела многое. Я никогда не видела, чтобы кто-то восстанавливался так. У него вдруг перестает работать рот. — То есть он… в порядке? — Более чем, — мягко говорит она. — Он ходит, говорит, отлично проходит когнитивные тесты, справляется со всеми проверками координации, которые я ему подсовываю. Головные боли уменьшаются ровно так, как мы и надеялись. Рефлексы в норме. Зрение в порядке. Мы, конечно, продолжим наблюдение, но… — она делает вдох, — с неврологической точки зрения он здоров. Смысл слов доходит не сразу. Он просто отскакивает внутри головы, пустой и звенящий. — Здоров, — повторяет он. — В смысле, полностью? Ее губы дергаются. — Вообще, да. И, — она открывает еще один файл с таблицами и заметками, в которых он ничего не понимает, — после долгих обсуждений с нашей командой спортивной медицины и, откровенно говоря, абсурдного количества споров, я готова допустить его к возвращению в профессиональный спорт. Что-то взрывается у него в груди. — В спорт, — тупо повторяет он. — Типа… хоккей? — Да, хоккей, — теперь она улыбается открыто, сдержанно и как будто изо всех сил старается не расплакаться. — Не завтра и не на следующей неделе. Но при постепенном, строго контролируемом протоколе возвращения, нет причин, по которым он не сможет выйти на лед в этом сезоне. Физически он готов. Мы будем следить за остаточными головными болями и усталостью, но его мозг, — она качает головой, все еще не веря, — его мозг в порядке, Шейн. Риски для него не выше, чем для любого другого игрока после сотрясения. Он смотрит на нее. Из-за стены доносится писк какого-то монитора. Между ними тихо гудит вентилятор компьютера. — Я хотела, — продолжает доктор Льюис уже тише, — сказать тебе первым. До того, как скажу ему. Ты был рядом при каждой плохой новости. При каждой страшной ночи. Ты заслужил новость, которая не ужасна, — она смотрит мягче. — И у меня есть ощущение, что тебе важно самому сказать ему эти слова. Горло сжимается. Он кивает автоматически, но зрение уже плывет, доктор Льюис превращается в цветное пятно. — Он, — голос ломается. Он прочищает горло и пробует снова. — Он думал, что больше никогда не выйдет на лед. Он говорил, что все нормально, но я три ночи подряд просыпался рядом с ним, а он просто… смотрел в потолок. Как будто в нем выключили свет. Челюсть Льюис чуть заметно напрягается. — Я знаю. — А теперь вы говорите, что он получает это обратно? — выходит высоко, надрывно, совсем не похоже на стиль Шейна. — После всего? После, — после того, что я ушел; после того, что я разбил ему сердце; после того, что я едва не потерял его навсегда… — Да, — твердо говорит она. — Он получает это обратно. Осторожно и под надзором очень строгого врача, который посадит его на лавку при первом же подозрительном силовом. Но да. Он вернет это обратно. Шейн втягивает воздух. Он выходит всхлипом: рваным, некрасивым, до боли наполненным облегчением. — Эй, — быстро говорит Льюис, подтаскивая к нему коробку салфеток. — Это нормально. Слишком много информации сразу. Он смеется и давится этим смехом, хватает салфетку и тут же промокает ее, вымачивая насквозь. — Простите, — выдавливает он. — Я просто… я думал… Вы говорили про отключение аппаратов. Они, — он прижимает ладонь к глазам. — Вы дали мне списки похоронных бюро. Буклеты. Помните? — Помню, — тихо отвечает она. — И еще я помню, как ты трое суток отказывался отходить от его кровати. И как он очнулся и первым делом спросил, когда снова можно будет заниматься сексом. Шейн выдает слезливый, хриплый смешок. — Да. Это было… очень в его стиле. — Я врач уже двадцать лет, — говорит она. — У меня еще ни разу не было пациента, который, выйдя из комы, уточнял сроки, когда сможет получить оргазмы. Он смеется сильнее. Слезы текут свободно. Абсурдность этого — то, как только Илья способен превратить операцию на мозге в шутку, — что-то в нем ломает. Весь страх, вся вина, все бесконечные «а если», за которые он судорожно держался с момента новостей о приступах, просто вырываются наружу. — Я думал, что все испортил, — признается он дрожащим голосом. — Расставание, ссоры, все те моменты, когда я орал, а он и так держался из последних сил. Я думал, если он умрет, мне придется жить с тем, что… что это и будет последней главой. Лицо Льюис становится мягким. Таким же, как у постели Ильи в ту ночь, когда она шепотом назвала его чудом. — Ты не был причиной кровоизлияния, — говорит она. — И ты здесь сейчас. Это имеет значение. Он беспомощно кивает, слезы продолжают течь. Грудь болит. Лицо болит. Ему все равно. — Извините, — снова бессмысленно бормочет он. — Перестань извиняться за то, что у тебя есть чувства, — отвечает она без злости. — Хочешь — иди порыдай в коридоре. А потом иди и скажи своему парню, что он получил свою жизнь обратно. Слово парень бьет еще одним ударом. Он шумно шмыгает носом, вытирает лицо рукавом и кое-как ставит ноги под себя. — Спасибо, — говорит он, вкладывая в это больше смысла, чем когда-либо. — За все. За то, что не сдались, когда все выглядело… Она отмахивается. — Иди. Пока я сама не разревелась и не испортила себе профессиональную репутацию. Он выходит из кабинета, сжимая телефон как спасательный круг. В более тихом углу коридора, между автоматом с закусками и выцветшим указателем аварийного выхода, он сползает по стене и садится на холодный линолеум. Потом открывает диалог с Роуз. Шейн 🏒: РОУЗ Шейн 🏒: РОУЗ МНЕ НУЖНО ЧТОБЫ ТЫ ВЗЯЛА В РУКИ ТЕЛЕФОН НЕТ СТОП НЕ ЗВОНИ ПИШИ Я РЫДАЮ В КОРИДОРЕ БОЛЬНИЦЫ Ответ приходит почти сразу. Роуз 🌹: о боже что случилось ЧТО СЛУЧИЛОСЬ с ним все в порядке? Шейн 🏒: с ним все в порядке больше чем в порядке черт возьми Пальцы дрожат. Он вытирает лицо запястьем и продолжает печатать. Шейн 🏒: доктор льюис вызвала меня одного я думал новости плохие меня чуть не вырвало в лифте но это роуз это ХОРОШО Роуз 🌹: ИСПОЛЬЗУЙ СЛОВА насколько хорошо типа «ему можно есть твердую пищу» или что Он смеется, икает, смахивает еще одну слезу. Шейн 🏒: типа «его допускают к игре» хорошо Две секунды тишины. Потом экран загорается. Роуз 🌹: НЕТ ДА ИДИ ТЫ НАХЕР ТЫ СЕРЬЕЗНО???? Шейн 🏒: да ДА все снимки чистые она сказала что его мозг «в порядке» будет медленное возвращение но он снова выйдет на лед он получает команду капитанскую нашивку все Роуз 🌹: ШЕЙН 😭😭😭😭😭😭😭 Роуз 🌹: я реально реву в туалете это незаконно нельзя ТАКОЕ ПИСАТЬ МНЕ НА РАБОТЕ Шейн 🏒: добро пожаловать в клуб я на полу рядом с автоматом какой-то мужик только что прошел и кажется думает что кто-то умер я выгляжу БЕЗУМНО Роуз 🌹: «кто-то умер» дорогой кто-то ВОСКРЕС это их история зарождения какой доктор стрэндж Он выдыхает еще один полухриплый смешок. Шейн 🏒: я все думаю о той ночи когда они сказали что пора обсуждать «варианты» что мне нужно быть готовым к тому что он не очнется а теперь теперь я захожу к нему и говорю что он получил всю свою чертову жизнь обратно Роуз 🌹: и ты тоже получил свою потому что мы оба знаем что ты не дышал с тех пор как начались припадки Шейн 🏒: я реально не дышал будто легкие вспомнили как работать только когда она сказала слово «здоров» Роуз 🌹: боже я так счастлива за вас за него за его хаотичную русскую задницу эта доктор-чудо вообще понимает сколько людей влюблены в этого мужчину Шейн 🏒: думаю да она специально сказала мне первому чтобы я сам сказал ему мне вообще-то нужно суметь сказать ему роуз я не смогу Роуз 🌹: так глубокие вдохи иди умойся порепетируй фразу «илья, милый, тебя допускают к игре» без рыданий как викторианская вдова Шейн 🏒: поздно роуз я так чертовски благодарен что даже я так боялся что последнее большое решение между нами будет тем расставанием а теперь у нас перезапуск он получает хоккей я получаю его живым я все исправлю На этот раз ответ приходит не сразу. Индикатор того, что она печатает, мигает долго. Роуз 🌹: тогда сделай это мягко без мученических «громких жестов» без самобичевания просто зайди возьми его за руку скажи новость пусть он увидит твое лицо Роуз 🌹: и может когда он будет готов скажи что тебе жаль за все и что ты все еще его любишь Шейн 🏒: я люблю всегда любил Роуз 🌹: я знаю а теперь иди скажи ему что лед снова его, холландер твой будущий муж заслуживает услышать это от тебя Он улыбается сквозь слезы, вытирает лицо еще раз и поднимается с пола. В их коттедже любовь всей его жизни, скорее всего, жалуется на здоровую еду и листает мемы. Шейн делает вдох, который наконец-то доходит до легких и наполняет их кислородом. А потом идет сказать Илье, что то, по чему он молча горевал последние недели, снова принадлежит ему.

***

К тому моменту, как Шейн добирается до подъездной дорожки, глаза у него саднят. Он плакал в кабинете доктора Льюис, плакал в коридоре, плакал, переписываясь с Роуз, плакал на парковке. По всем законам жанра слезы должны были закончиться. Но вместо этого грудь сжимается и словно пузырится изнутри. Как будто его вот-вот либо накроет истерический смех, либо вывернет наизнанку. Коттедж светится теплом на фоне ранней темноты: горит свет на крыльце, горит свет на кухне, а на снегу у ступенек видны смазанные отпечатки кошачьих лап — Илья явно снова вставал ночью за перекусом и заодно покормил бездомных животных. Дом. Он делает вдох, вытирает лицо тыльной стороной ладони и заходит внутрь, сердце работает за двоих. Первое, что он чувствует, — запах. Шоколад. Чай. И что-то едва уловимое, цитрусовое — вроде той дорогой апельсиновой цедры, которую Илья однажды купил и потом добавлял буквально во все подряд. — Я на кухне! — кричит Илья, голос у него слишком бодрый. — Если это опухоль мозга, у нас есть торт. Шейн фыркает, в смешок вмешивается всхлип. Он заворачивает за угол и сглатывает. Илья сидит за столом в одном из самых старых и мягких худи Шейна, рукава закатаны, кудри чуть влажные, будто он принял душ, чтобы убить время. На столе стоит целый торт, кривоватый, но с неприличным количеством крема, и две кружки чая, от которых уже поднимается пар. От торта отрезан кусок. Разумеется. Илья поднимает голову, и на секунду вся бравада с него слетает. Глаза огромные, с красными ободками от недосыпа, а на большом пальце виднеется след шоколада, как доказательство того, что он проводил стресс-тестирование крема. — Ты долго, — говорит он, пытаясь звучать небрежно и не очень преуспевая. — Доктор Льюис тебя убила? Мне нужен новый парень? У Шейна перехватывает горло. Он бросает ключи в миску для всякой мелочевки и подходит ближе. — Сколько ты тут сидишь? — спрашивает он, потому что альтернатива — выпалить «с твоим мозгом все в порядке» без подготовки и развалиться на месте. Илья пожимает плечами, отводя взгляд. — Час. Может два. Сделал торт, чтобы не гуглить. Почти сжег, потому что гуглил, — он кивает на стол, стараясь пошутить. — Это торт «хорошие новости» и «плохие новости» одновременно. Универсальный. Сердце Шейна болезненно сжимается. Он замечает все: лишний плед на спинке стула, словно Илья не мог усидеть на месте, дергающуюся под столом ногу, пальцы, которые нервно теребят собственные костяшки. — Ну, — говорит Илья, облизывая крем с пальца и плохо скрывая дрожь в руке, — ты видел снимки. Говорил с доктором Леди-Мозг. Скажи. Насколько я обречен? Шейн беспомощно смеется. После тяжело всхлипывает. Он садится напротив, тут же встает обратно, потому что через стол он это сказать не сможет. — Иди сюда, — хрипло говорит он. — Шейн, — брови Ильи сходятся. — Просто иди сюда, Илли. Пожалуйста. Что-то в тоне срабатывает. Илья отодвигает стул без возражений и обходит стол. Останавливается в шаге. Шейн видит, как он сглатывает. — Ладно, — тихо произносит Илья, — говори, насколько все плохо. Шейн поднимает руки и обхватывает его лицо ладонями. Кожа теплая, чуть горячая, как всегда, на скулах румянец от стресса. Ореховые глаза ищут его взгляд, будто он готовится услышать приговор. — Милый, — говорит Шейн, и голос ломается на этом слове. — Не плохо. Илья замирает. — Что? Шейн выдыхает дрожащий смешок. — Это… черт… Илли, это вообще не плохо. Все наоборот. — Шейн, не тяни, я получу инфаркт и еще одну мозговую штуку. Шейн сглатывает, пальцы сжимаются на его челюсти. — Снимки чистые, — выпаливает он, потому что больше не может держать эту информацию в себе. — Отек спал. Новых повреждений нет. Доктор Льюис говорит, что твой мозг «в порядке». Ее слова, не мои. Илья моргает. Один раз. Второй. — Это… хорошо, — осторожно говорит он, будто дальше обязательно должно быть «но». Шейн снова смеется сквозь слезы. — Это больше чем хорошо. Она говорила со спортивными врачами. Они спорили несколько дней. И в итоге, — зрение снова плывет. Он чуть сильнее сжимает лицо Ильи, пытаясь заякориться. — В итоге они решили, что могут тебя допустить. — Допустить к чему? — шепчет Илья, будто уже знает, но боится произнести вслух. — К хоккею, — говорит Шейн. — К игре. К катанию. К контактам. Ко всему. С медленным, осторожным планом возвращения и с пугающе строгим неврологом, который посадит тебя на лавку, если ты хоть чихнешь подозрительно. Но, — он всхлипывает, — она допускает тебя, Илья. Ты можешь снова играть. Тишина. На миг Шейну кажется, что Илья его не услышал. А потом все мышцы в теле Ильи будто разом отключаются. Колени подгибаются, руки взлетают, хватают Шейна за запястья, чтобы он не сполз прямо на пол. — Эй, эй, я держу тебя, — Шейн пятится вместе с ним, усаживая на ближайший стул. Илья падает на него тяжело, как будто ноги ему больше не принадлежат. — Скажи еще раз, — говорит он, глядя в никуда. — Милый… — Скажи еще раз, — настаивает он тонким голосом. — Пожалуйста. Шейн приседает перед ним, чтобы они были на одном уровне, все еще держа его лицо. — Доктор Льюис говорит, что с твоим мозгом все хорошо, — медленно повторяет он. — Что ты можешь вернуться. На лед. К команде. Не просто сидеть, будучи капитаном, на лавке. Играть, Илья. Настоящие матчи. Настоящие минуты. Она назвала это, — губы дрожат. — Она назвала это чудом. Дыхание вырывается из Ильи рваным выдохом. На секунду он смеется — коротко, неверяще, — а потом глаза наливаются слезами. — О, — говорит он, словно его ударили. — О. Он часто моргает, пытаясь прояснить взгляд, но слезы все равно льются — горячие, быстрые. — Нет, нет, нет, — бормочет он, вытирая лицо ладонью. — Блять, нет рыдаю, я готовился к плохому, а не к… — голос срывается на полувсхлип. — Не к этому. У Шейна тоже жжет глаза. — Когда хорошо, плакать тоже можно, — бесполезно говорит он. Илья выдает истерический смешок-рыдание. — Я забыл, что такая категория вообще существует. Плечи начинают дрожать. Шейн сокращает оставшееся расстояние и притягивает его к себе, обнимая за плечи. Лоб Ильи ударяется о его ключицу. На секунду Илья остается напряженным, будто боится, что любое движение разрушит это хрупкое везение. А потом всхлип наконец прорывается по-настоящему. Он сгибается, вцепляется руками в худи Шейна, утыкается лицом ему в грудь. — Боже, — выдыхает он. — Я думал, что все кончено. Я думал… я пытался, — он судорожно втягивает воздух. — Пытался смириться с тем, что больше никогда не буду кататься. Что буду просто орать с лавки. Буду капитаном-талисманом. Я… я с этим смирился. Я правда так думал. Шейн сжимает его сильнее, зажмурившись. — Я знаю, — шепчет он в волосы. — Я знаю. — Но я не смирился, — захлебывается Илья. — Не по-настоящему. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел это. Лед. Борты. Шум. И я, — он издает тот самый странный звук между смехом и рыданием, который с момента первого приступа стал фишкой Шейна. — Я все время думал, что это, может, наказание. Да? За все дерьмо. За то, что меня не было, когда папа умирал. За то, что я орал на тебя. За… все. Сердце Шейна трескается и разваливается напополам. — Эй, — резко говорит он, чуть отстраняясь и поднимая лицо Ильи пальцами за подбородок. Слезы цепляются за длинные ресницы, обычно ясные глаза становятся огромными и стеклянными, — нет. Это не наказание. Твой мозг просто решил быть драматичным. Это биология, а не карма. Илья шумно шмыгает носом. — Биология — мудачка. — Да, — соглашается Шейн, смеясь сквозь слезы. — Но даже биология посмотрела на тебя и сказала: «Ладно, ладно, извини, забирай свой хоккей обратно». Из Ильи вырывается рыдающий, беспомощный смех. — Шейн, — шепчет он. — Я снова буду кататься. — Ты снова будешь кататься, — повторяет Шейн, зрение снова плывет. — Ты снова будешь вжимать Марко в борта, орать на судей и пугать всех на интервью. Ты вернешь себе нашивку капитана. Ты вернешь парней. Ты вернешь… все. Он видит, как это доходит до него, словно слой за слоем. Выражение лица Ильи мечется: неверие, восторг, страх, радость. Будто мозг не может выбрать одно чувство и пробует все сразу. — Я снова почувствую запах раздевалки, — ошарашенно говорит Илья. Шейн фыркает. — Вот на этом ты решил сосредоточиться? — Я снова буду мотать клюшку сам, — продолжает Илья, будто не слышит. — А не просто крутить ее в руках, как капитан-лузер на лавке. Я снова буду на выездных играх. Планировать автобусные розыгрыши. Я снова буду забивать. Я снова буду… боже, я снова почувствую коньки под собой. Он закрывает лицо руками и смеется — дико, сквозь слезы. — Я буду плакать в шлем, — говорит он. — Парни будут издеваться надо мной вечно. — Они и так считают тебя мягкотелым, — говорит Шейн. — Это просто подтвердит теорию. — Вранье, — всхлипывает Илья. — Я страшный. — Ты сейчас рыдаешь в мою толстовку. Я в ужасе. Илья слабо шлепает его по груди, потом вместо этого хватается за ткань и тянет ближе, прижимаясь лбом ко лбу. — Скажи еще раз, — шепчет он, закрыв глаза. — Последний раз. Пожалуйста. Шейн знает, что именно. — Доктор Льюис говорит, что ты можешь играть, — тихо говорит он. — Что ты допущен к возвращению на лед. Илья выдыхает дрожь, будто из самых пальцев ног. Он долго молчит, просто дышит, их носы почти касаются друг друга. Потом очень тихо произносит: — Я сказал маме «нет». Горло Шейна сжимается. — Да, я знаю, милый. — Когда я был… там, — пальцы Ильи вцепляются в худи, будто в единственное реальное. — Она пришла. Я тебе говорил. В коме. Она сказала, что можно пойти с ней. Что она поддержит меня. Что я устал и могу отдохнуть. И я… — голос ломается. — Я почти пошел. Сердце Шейна с грохотом бьется о ребра. — Я почти пошел, — повторяет Илья, и слезы снова льются. — Но я подумал о тебе. О хоккее. О Руке, и Тайлере, и котах, и жарком твоей мамы. И я сказал нет. Я сказал: «Я люблю тебя, но я еще не закончил». И она улыбнулась. И поцеловала меня в лоб. И сказала хорошо. И отпустила меня. Зрение Шейна окончательно расплывается, хотя он уже знал все это, уже слышал у больничной койки, когда Илья очнулся. Он обхватывает затылок Ильи и бережно, почти благоговейно целует его в лоб. — Ты не закончил, — шепчет он. — Ты даже близко не закончил. — Я боялся, что сделал неправильный выбор, — признается Илья. — Что вернусь сломанным. Что стану… обузой. Для тебя. Для команды. Для всех. — Эй, — жестко говорит Шейн. — Нет. Ты вернулся именно таким, каким должен был. Громким, раздражающим и делающим слишком большой торт. Илья выдыхает влажный смешок. — Кстати о торте, — добавляет Шейн, потому что почему-то это кажется важным. — Доктор Льюис буквально сказала мне ехать домой и праздновать. Ее точные слова были: «Иди порыдай и потом отпразднуй». Так что… мы обязаны его съесть. Врачебное назначение. Илья шмыгает носом, вытирая лицо рукавом. — Лучший рецепт в моей жизни. Шейн помогает ему встать, хотя Илье это уже не особо нужно — ноги уверенные, шаги ровные. Они возвращаются к столу вместе. Торт слегка осел в центре, крем размазан слишком толстым слоем с одной стороны, в углу следы ножа — там, где Илья его «тестировал». Он идеален. Шейн отрезает им два нелепо больших куска. Илья откусывает и издает разочарованный звук. — Сухой. — Он прекрасен, — врет Шейн. — Ты плохой лжец, но я принимаю комплимент, — Илья все равно берет еще один огромный кусок. — Это торт-чудо. Чудо-мозговой торт. Легендарный. Некоторое время они едят молча — все еще слегка оглушенные происходящим. Потом Илья кладет вилку, смотрит на Шейна через стол, и улыбка у него другая. Мягкая. Живая. С обнаженными краями. — Спасибо, — тихо говорит он. — За что? — искренне не понимает Шейн. — Я ничего не сделал. Кто тебя спас, так это доктор Льюис. — За то, что был рядом, — просто отвечает Илья. — За то, что остался. За то, что спал в кресле. За то, что держал меня за руку, когда меня… не было. За то, что орал на медсестер из-за еды. За то, что говорил мне, что я все еще я, когда я еще не мог нормально ходить. За… — голос дрожит. — За то, что принес эту новость домой сначала мне. Не команде. Не тренеру. Мне. Шейн тяжело сглатывает. — Не существует вселенной, — говорит он, — в которой ты не был бы первым. Глаза Ильи снова блестят. — Хорошо, — тихо говорит он. — Хорошо. Он резко встает, обходит стол и плюхается Шейну на колени так естественно, будто так и надо, длинные ноги неловко обвивают стул. Шейн охает, но автоматически обнимает его. — Не тяжело? — спрашивает Илья, хотя ответ знает. — Никогда, — говорит Шейн. Илья утыкается лицом ему в шею и выдыхает сразу все — как будто держал этот вдох с первого приступа. — Шейн, — бормочет он ему в кожу. — Я снова буду кататься. Шейн закрывает глаза и обнимает крепче. — Да, Розанов, — говорит он, и горячие слезы снова текут по щекам. — Будешь. И я буду рядом каждую секунду. Снаружи снег медленно и ровно падает на озеро. А внутри, на маленькой кухне, пахнущей подгоревшим шоколадом и передержанным чаем, мужчина, который почти дважды умер, сидит на коленях у своего жениха и впервые за долгое время позволяет себе поверить в будущее. Хоккей. Дом. Любовь. И второй шанс на все это.

***

Идея настигает Илью следующим утром на половине второго блинчика. Она такая явная, словно они не провели всю ночь, переплетясь в простынях, словно мозг Шейна до сих пор не гудел от сладкой посторгазменной пустоты. У Ильи сироп на уголке рта, волосы еще влажные после душа, худи сползает с одного плеча, молния расстегнута. Шейн как раз делает глоток кофе, когда Илья вдруг замирает, зависнув с вилкой в воздухе. — Что? — настороженно спрашивает Шейн. — У тебя это выражение лица. — У меня есть план, — объявляет Илья. — Очень хороший план. — О боже. Илья это игнорирует, уже тянется к телефону. — У ребят сегодня утренняя тренировка, да? Тайлер говорил, что в десять. — Ну да… — Шейн медленно ставит кружку. — А что? Глаза Ильи загораются. — Я хочу пойти. Не на лед, — быстро добавляет он, когда Шейн уже собирается возразить. — Успокой свое медсестринское сердце, Холландер. Просто… сделать им сюрприз. В раздевалке. Перед выходом. У Шейна в груди неприятно, но сладко тянет от этого образа. — Ты хочешь сам им сказать. — Конечно, я хочу сказать сам, — Илья уже печатает. — Я все еще их капитан. Они заслуживают большего, чем сообщение. Он отправляет что-то в командный чат — Шейн успевает заметить только слово «тренер» и цепочку эмодзи-ножей, — а потом поднимает взгляд. Уже мягче. — И я хочу, — он запинается, прочищает горло. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Со мной. Когда я им скажу. Ты был со мной, когда я думал, что больше никогда не выйду на лед. Ты должен быть и сейчас. Живот Шейна делает тот самый странный кульбит, который в последнее время случается все чаще. — Да, — тихо говорит он. — Ладно. Да, давай.

***

Арена пахнет как всегда: холодом, старой изолентой и потом, навсегда въевшимся в бетон и резину. Впервые за несколько недель Илья вдыхает этот запах и его даже не тянет блевать. Свет над катком включен; оттуда уже слышна команда: щелчки шайб о борта, крик Тайлера, пробивающийся сквозь музыку. — Странно быть здесь без экипировки, — бормочет Шейн, шагая рядом по коридору. — Хорошо, — говорит Илья. — Значит, настоящее хоккейное место. Они останавливаются у двери домашней раздевалки. Рука Ильи зависает над ручкой на секунду дольше, чем нужно. Шейн замечает едва заметную дрожь. — Ты точно в порядке? — тихо спрашивает он. — Если это слишком, мы можем… Илья шумно выдыхает, встряхивает плечами, как перед выходом на лед. — Я в порядке, — говорит он, скорее себе, чем Шейну. — Я этого хочу. Он толкает дверь. Внутри пусто и полумрак, горят только лампы над шкафчиками. Запасные клюшки аккуратно выстроены в ряд, джерси висят, как молчаливые часовые, огромный логотип команды в центре ковра. Это бьет Илью прямо в грудь. Он замирает в дверях на один удар сердца, просто глядя на подписанные скотчем имена на шкафчиках, на свою собственную нашивку капитана, перекинутую через спинку стула, на коньки, аккуратно повешенные на крючок чьими-то заботливыми руками. На место, откуда когда-то убрали его экипировку, когда думали, что она ему больше не понадобится. Шейн видит, как у него двигается кадык. — Илли, — мягко говорит он. Илья моргает. Раз. Два. — Все нормально, — говорит он. — Просто, — неопределенно машет рукой, губы подрагивают. — Скучал по этому. Шейн легонько толкает его плечом. — Давай, капитан. Выбирай трон. Илья фыркает, но идет вперед, плюхается на свое обычное место с тихим ворчанием, вытягивает длинные ноги. Без экипировки он кажется меньше, утопает в худи Шейна и собственных джоггерах, ступни стоят прямо на логотипе, будто он хозяин. В каком-то смысле так и есть. Шейн занимает место сбоку, наполовину в тени у двери. Достаточно близко, чтобы быть рядом. Достаточно далеко, чтобы этот момент был только Ильи. С катка доносится свисток. Лезвия разрезают лед. Смех глухо катится по тоннелю. — Черт, как же я скучал по этому звуку, — бормочет Илья. — Ты еще вернешься туда, — говорит Шейн. — Скоро. Илья поднимает на него взгляд, и на секунду вся бравада сползает. Остаются только голая надежда и страх. — Да, — тихо говорит он. — Скоро.

***

Ждать долго не приходится. Сначала слышен голос Тайлера по ту сторону двери, он рявкает что-то команде, затем стук коньков по резиновому покрытию. Дверь распахивается, и внутрь вваливается группа парней, вместе с ними пар, холод и адреналин. — …мы еще раз сделаем это упражнение, и клянусь богом, Рук, если ты… Тайлер резко замирает. Как и все остальные. Потому что там, на своем месте, будто никуда и не уходил, сидит Илья Розанов. Рукава худи закатаны, волосы зачесаны назад, он очень даже живой. Мгновение никто не двигается. Потом Рук роняет клюшку с таким грохотом, что все вздрагивают. — Твою мать, — вырывается у него. — О боже, — шепчет кто-то. — Илья? — тихо, недоверчиво, от финского вингера, который плакал в больничной приемной. Илья встает. — Привет, — говорит он так, будто просто зашел по дороге из магазина. — Слышал, вы по мне скучали. Комната взрывается. — Розанов! — Кэп! — Ни хрена себе, он правда здесь! Они бросаются к нему и тут же замирают, словно он может исчезнуть, если подойти слишком близко. Шейн смотрит из своего угла у двери, горло жжет. Тайлер двигается первым. Конечно, он будет первым. Он пересекает комнату тремя длинными шагами и просто… просто сгребает Илью в объятия, прижимая, как брата, вернувшегося с войны. На секунду Илья цепенеет от неожиданности, потом его рука поднимается и сжимает ткань джерси Тайлера в кулак. — Я в порядке, — бормочет он ему в плечо. — Расслабься, мальчик. Я в порядке. Тайлер отстраняется, глаза подозрительно блестят. — Ты умер, — говорит он прямо. — Ты буквально умер на операционном столе, а теперь просто стоишь тут в худи, как будто сегодня обычный вторник. — Вообще-то четверг, — говорит Илья. — И сердце останавливалось всего два раза. Очень эффективно. Кто-то издает сдавленный звук — не то смех, не то всхлип. — А ты… — Рук протискивается вперед, потом останавливается с писком. — Я могу… нам вообще можно тебя обнимать или мы, типа, рискуем повредить тебе швы? — Швов уже нет, — говорит Илья. — А вот твое лицо, — он тянется и щелкает по шлему Рука, — все еще очень тупое. Рук бросается на него. И это прорывает плотину. Через секунды Илью поглощают руки, джерси, пот и шум. Парни, которые на льду бьют с силой грузовиков, сейчас вдруг осторожны, касаются спины и плеч так, будто боятся сломать что-то драгоценное. — Кэп вернулся, — говорит кто-то срывающимся голосом. — Господи, чувак, мы думали… мы думали… — Больше никогда так не делай, ладно? Мой психотерапевт уже устал слышать твое имя… — Подожди, тебе вообще можно тут быть? Врачи разрешили?.. — Дайте ему дышать, придурки, — автоматически рявкает Тайлер, но его рука не уходит с плеча Ильи. — Эй, — говорит Илья. Он не повышает голос. Ему и не нужно. Он все равно прорезает шум: капитанский тон работает даже сейчас. — Эй. У меня есть новости. Шум стихает постепенно. Они все еще прижаты к нему неровным кольцом. Его взгляд на секунду находит Шейна поверх голов. Шейн едва заметно кивает. Илья вдыхает. — Итак, — он расправляет плечи, капитанский режим ложится на него так же легко, как джерси. — Пару месяцев назад мы думали, что со мной покончено. Вы это знаете. Много драмы, очень трагично, да, — раздается несколько влажных смешков. — Мне говорили: может быть, коляска; может быть, буду немым; может быть, память не восстановится. Может быть, никакого хоккея, — его пальцы на мгновение сильнее сжимают руку Тайлера. — Вчера, — продолжает он, теперь уже ровно, — доктор Льюис и вся ее бригада мозгоправов разглядывали свои маленькие снимки и долго корчили лица, будто испуганные мыши. Долго. А потом сказали мне, — его губы изгибаются, и вдруг он выглядит лет на двенадцать, — что я снова могу кататься. Комната взрывается. Рук реально орет: — НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — Да! Может! — Илья смеется и кричит одновременно. — Скоро смогу тренироваться понемногу. Пока без контакта. Но я буду на льду. С вами. Настоящий хоккей. Больше не придется смотреть на вас, идиотов, с трибун. — О боже, — выдыхает вингер, закрывая лицо руками. — О боже, о боже… — Я же говорил, — глухо произносит Тайлер. — Я, мать его, говорил, что он вернется. Один из защитников — огромный, молчаливый, обычно не говорящий больше трех слов — делает шаг вперед и резко, почти по-военному, отдает честь. — Капитан, — просто говорит он. Илья сглатывает, что-то мелькает у него на лице. — Отставить, — автоматически отшучивается он. — Это что вообще? Я вроде мировую войну не выиграл. — По ощущениям выиграл, — бормочет кто-то. И потом — один за другим — они все делают это. Не идеально, не синхронно. Это не постановка. Это криво, искренне и немного глупо. Половина салютов выглядит как пародия на кино, один парень добавляет неловкий жест ко лбу, будто не уверен, чью армию копирует. Но делают все. Каждый. Шейн так сильно прикусывает губу, что становится больно. Он смутно надеется, что позже Илья залечит это языком. Илья стоит в центре, рукава худи закатаны, хирургический шрам скрыт под кудрями, глаза слишком яркие. Он выглядит так, будто изо всех сил старается не расплакаться. — Вы идиоты, — говорит он хрипло. — Мы твои идиоты, — говорит Рук, опуская руку и вытирая глаза. — Ты от нас не отделаешься, капитан. — Групповое объятие, — вдруг говорит кто-то. — Давайте, пока я не опозорился еще сильнее. Они наваливаются на него. Это не красивое объятие. Это куча. Шейн смотрит, как шесть, восемь, десять больших тел сталкиваются вокруг Ильи, стучат шлемами, толкаются плечами, кто-то почти наступает ему на ногу. Илья на секунду исчезает под весом, потом выныривает, задыхаясь от смеха, одной рукой обнимая шею Рука, другой — плечи Тайлера. Он все еще осторожен — Шейн видит это по тому, как он бережет голову, — но он не отстраняется. Он позволяет им сжимать себя, толкать, прижиматься лбами в своих маленьких ритуалах облегчения и привязанности. — Мы почти тебя потеряли, — бормочет Тайлер в бок его худи. — Ну да, — Илья сжимает его шею сзади. — Но вы так просто от меня не избавитесь. Я не позволю какому-то крошечному мозговому сбою поставить точку в моей карьере. Кто-то фыркает. — Крошечный мозговой сбой. Очень по-медицински. — Заткнись, — говорит Илья без злости. — Ладно, отпустите, пока я не задохнулся, и доктор Льюис не поубивала вас всех. Они неохотно ослабляют хватку, но далеко никто не отходит. Их слишком много, чтобы всем отступить; они окружают его плотным кольцом команды. И тут Тайлер замечает Шейна. Он поднимает голову, глаза из красных становятся яркими. — Холландер, — говорит он, словно только сейчас сложил пазл, — иди сюда, чувак. Десяток голов поворачивается к двери. Шейн поднимает обе руки. — Я в порядке, я не… — Тащи свою задницу в капитанские объятия, — приказывает Рук. — Ты у нас канадская эмоциональная поддержка. Смех прокатывается по комнате, разряжая остатки напряжения. Илья поворачивается, снова находит взгляд Шейна. На секунду все остальное исчезает. Он ничего не говорит. Просто поднимает руку — криво, между двумя товарищами по команде — и тянет ее к нему. Приглашение. У Шейна сжимается горло. Он пересекает комнату, шаги вдруг кажутся слишком громкими на ковре. Парни автоматически расступаются. Кто-то хлопает его по плечу, кто-то бормочет ему вслед: «Рад, что ты его вернул». Шейн встает сбоку от Ильи. Рука опускается ему на плечи, она сильная, уверенная, притягивает вплотную к поношенному худи, знакомому дезодоранту и все еще уловимому запаху больничного мыла. Губы Ильи скользят по его виску — быстро, почти незаметно в этом хаосе. — Видишь? — тихо говорит Илья, так, чтобы слышал только он. — Я же говорил. Все еще капитан. Все еще команда. Все еще мы. Шейн позволяет себе на секунду прислониться к телам вокруг, к реву голосов, к стуку сердца под щекой, которого могло не быть. Вокруг ребята снова начинают перекрикиваться, планировать ужины в честь возвращения, требовать подробностей от доктора Льюис, спорить, кто будет его партнером на тренировках без контакта. А в самом центре всего этого, с рукой Ильи на плечах и радостью команды, гудящей в воздухе, Шейн чувствует то, чего не чувствовал уже давно. Не просто облегчение. Надежду.

***

Комната вдруг кажется странно огромной, когда ребята наконец расходятся — последний хлопок по плечу, еще одно реброломающее объятие, Рук обещает «забить за тебя минимум три шайбы, кэп, раз ты вернулся», Тайлер бурчит что-то про то, что будет плакать в машине, где никто не увидит. А потом остаются только Илья, Шейн и эхо чужих голосов. Илья оседает обратно на скамейку, будто у него резко отобрали все силы. Он трет лицо обеими руками, смеется один раз — коротко, чуть задыхаясь. — Я забыл, — говорит он, — насколько их много. — Ага, — беспомощно улыбается Шейн. — Очень. Он уже собирается что-то добавить, когда в открытую дверь тихо стучат. Они оба поднимают головы. Тренер стоит в проеме в своей обычной форме для арены: спортивные штаны, командная кофта с короткой молнией, свисток безжизненно висит на шее. Он выглядит старше, чем Илья его помнит до операции. Может, это люминесцентный свет. А может, недели стресса просто глубже врезались в лицо. Он окидывает их взглядом — Шейн наполовину стоит, Илья сидит на своем месте с растрепанными от слишком многих объятий волосами — и уголок его рта дергается. — Итак, — говорит тренер, опираясь плечом о косяк, — ты просто заходишь, захватываешь мою раздевалку, уводишь мою команду и даже не здороваешься? Губы Ильи растягиваются в кривой улыбке. — Проверял, помнят ли они, кто тут настоящий босс. — Угу, — тренер кивает в сторону коридора. — Прогуляйся со мной, кэп. Шейн автоматически делает шаг следом, но тренер поднимает руку. — Пока только Илья. Я верну его целым. Илья бросает взгляд на Шейна. Шейн слегка кивает. Иди.

***

Кабинет тренера выходит окнами на каток — узкое стекло, стол, будто оставшийся еще с восьмидесятых, доска, исписанная линиями, стрелками и именами. Он закрывает за ними дверь, но не садится. Какое-то время просто стоит, разглядывая Илью, будто пытается запомнить. — Ты выглядишь лучше, — наконец говорит он. Бровь Ильи дергается. — По сравнению с чем? С трупом? — По сравнению с прошлым разом, когда я тебя видел, — спокойно парирует тренер. — Когда ты едва стоял на ногах без трех человек вокруг. — Да, ну, — Илья пожимает плечами, засовывая руки в карман худи, — оказалось, я очень раздражаю смерть. Она не захотела со мной связываться. У тренера вырывается смешок, прежде чем он успевает его сдержать. Он качает головой и указывает на стул напротив стола. — Садись, Розанов. Илья садится. Колено тут же начинает подпрыгивать. Тренер опускается в свое кресло, медленно выдыхает и складывает руки на столе. — Итак, — начинает он, — ты сам мне расскажешь? Или мне догадываться по тому, что вся моя команда только что вышла с арены с видом людей, которые одновременно выиграли Кубок и увидели привидение? Илья сглатывает. В горле вдруг становится тесно. — Доктор Льюис позвонила вчера, — начинает он. — Сказала, что хочет сначала рассказать Шейну. Я подумал, — он коротко, неверяще выдыхает, — подумал, что опять плохие новости. Но, — он поднимает взгляд. — Но она сказала, что я могу снова играть, тренер. Не просто кататься. Именно играть. Контактно через некоторое время. Настоящие матчи. Слово «играть» повисает между ними, как что-то святое. Тренер реагирует не сразу. Ни кулака вверх, ни крика радости. Он просто смотрит на Илью долгие секунды, челюсть ходит. Потом он откидывается в кресле и выдыхает так, будто держал этот воздух в легких месяцами. — Я знаю, — тихо говорит он. Илья моргает. — Вы… — Она мне тоже позвонила, — говорит тренер. — Профессиональная вежливость. И потому что она знала: если я услышу правила от тебя, а не от нее, я буду идиотом и загоняю тебя слишком сильно, — его рот дергается в кривой ухмылке. — Но ребятам я не сказал. И тебе тоже. Решил, что это ты должен услышать сам. Может быть, от Холландера. Что-то в груди Ильи отпускает. — Все равно, — говорит он хрипло. — Я хотел… посмотреть вам в глаза. Сам сказать. Что я… вернулся. Если вы меня примете. Брови тренера поднимаются. — Если я тебя приму? Он встает. У Ильи сжимается желудок. На глупую секунду ему кажется: вот оно. Сейчас будет речь про обузу. Про то, что пора двигаться дальше. Но вместо этого тренер обходит стол и останавливается прямо перед ним. — Илья, — говорит он, называя его по имени так, как делает только в совершенно серьезные моменты. — Давай я кое-что очень четко проясню, — он опирается руками о край стола позади себя. Это ставит его на уровень глаз Ильи. Не нависает. Просто рядом. — Была неделя, — медленно произносит тренер, — когда каждый звонок из той больницы я ждал с мыслью, что мне скажут: тебя больше нет. Не сотрясение. Не выбыл из игры навсегда. А умер, — его голос грубеет. — Я был готов вывести твой номер из обращения. Я был готов менять эту раздевалку, эту систему, эту команду, потому что думал, что мы потеряли капитана, а заменить то, кем ты здесь являешься, невозможно, — он стучит двумя пальцами по груди Ильи. — Хоккей перестал иметь значение в ту минуту, когда твое сердце остановилось на том столе. Я люблю эту игру, но я бы отдал каждую чертову победу, что у нас была, если бы это значило, что ты выйдешь из той больницы живым. У Ильи плывет зрение. — Не говорите так, — автоматически бормочет он. — Мы тяжело работали ради этих побед. Губы тренера дрожат, но глаза остаются яркими. — Так вот, когда доктор Льюис позвонила и сказала, что ты, возможно, снова сможешь выйти на лед, — продолжает он. — Что, может быть, ты снова окажешься в этой комнате в экипировке? — он качает головой, тихо усмехаясь. — Это было только лишь вишенкой на торте, Розанов. Подарок. Чудо поверх чуда, — недолгая пауза. — Но это все, чем оно было. Подарок. Чудо. Потому что твоя жизнь — вот реальная победа. Ты меня слышишь? Горло Ильи сжимается. Он один раз резко кивает. — Так что, — мягче говорит тренер, — ты хочешь вернуться? Хочешь эту букву «К», эту роль, это давление, ночи без сна, тупых новичков, ворчливых ветеранов и медиа-цирк? Он наклоняет голову. — Тогда да. Мы тебя примем. В этой лиге нет ни одного тренера, который отказался бы от возвращения Ильи Розанова в свою раздевалку. Из Ильи вырывается дрожащий выдох, почти смех. — Но в этот раз мы делаем все по-моему, — добавляет тренер. — Не по-твоему. Не «терпи, кэп, мы в тебе нуждаемся», не «выпей ибупрофен и не говори врачам». Мы делаем это медленно. С умом. Ты слушаешь Льюис. Ты говоришь мне, если у тебя болит голова. Ты больше никогда ничего не скрываешь от медиков. Даже если ты странно прищуришься на тренировке, я тебя сниму. Мне плевать, если ты будешь орать на меня на трех языках. Илья фыркает. — Я ору только на двух. — Я выучу русский, чтобы орать в ответ, — парирует тренер. Потом добавляет тише: — Ты важнее любого гола, любой игры, любого чемпионского баннера под потолком. Это условие твоего возвращения. Я получаю своего капитана, но получаю всего человека, а не только ту часть, которая может уничтожить на льду большинство соперников. Илья смотрит на него. В груди тесно, как тогда, в больнице, когда доктор Льюис улыбалась сквозь слезы и называла его чудом. — Я, — ему приходится остановиться и сглотнуть. — Я не знаю, как играть не так, будто все зависит от меня. Это капитанская штука. Выражение лица тренера смягчается, в нем мелькает что-то отцовское. — Тогда мы тебя научим, — говорит он. — Так же, как учили не хватать глупые удаления и доверять партнерам, когда ты был новичком. Ты научишься доверять нам и в этом тоже. В вопросе тебя. Какое-то время никто из них не говорит. Потом тренер отталкивается от стола и очень неловко, будто не уверен, что ему вообще можно, кладет руку Илье на плечо. Прикосновение уверенное. Теплое. Надежное. — Мы почти попрощались с тобой, парень, — тихо говорит он. — Я не отношусь к этому второму шансу легкомысленно. И тебе не стоит. Но я чертовски благодарен, что он у нас есть. У Ильи жжет глаза. — Я думал, что больше никогда не окажусь в этой комнате, — признается он едва слышно. — Думал, что в последний раз видел свое место, когда уносили мои вещи. — И все же, — говорит тренер, сжимая его плечо, — вот ты здесь. Снова заноза в моей заднице. Илья захлебывается смешком. — Иди сюда, — бурчит тренер. Прежде чем Илья успевает все обдумать, тренер притягивает его в объятие. Оно короткое, чуть деревянное — он явно не часто так делает, — но его рука ложится на затылок Ильи, осторожно, в обход шрама, а другая обхватывает плечи с силой, которая говорит больше любых речей. На секунду Илья замирает, как всегда, когда нежность застаёт врасплох. А потом в нем что-то просто… ломается. Он опускает лоб на плечо тренера, пальцы сжимают ткань куртки на спине, глаза закрываются. Тихая слеза впитывается в ткань, но тренер не дергается и не отстраняется. — Тише, — бормочет он. — Ты в порядке. Мы с тобой, Розанов. Ты больше не тащишь это в одиночку. Голос Ильи выходит сырым. — Я не знаю, как не тащить. Это моя игра. Моя команда. Мой хоккей. — Начни с того, чтобы позволить людям стоять рядом с тобой, а не позади, — говорит тренер. — У тебя там целая раздевалка идиотов. У тебя есть врачи. У тебя есть пара упрямых родителей, которые, похоже, усыновили тебя по доверенности. И у тебя есть тот мужчина, который сейчас протаптывает тропинку в моем коридоре. Илья фыркает ему в плечо. — Он, наверное, портит ваш ковер. — Он причина, по которой у нас вообще был шанс за тебя бороться, — просто говорит тренер. — Я никогда не видел, чтобы кто-то так дрался. За новости. За твои права. За то, чтобы ты пережил эту операцию. Так что да. Он у тебя тоже есть. Они медленно отстраняются. Тренер напоследок еще раз сжимает его плечо. — Значит так. Мы вводим тебя постепенно. Без геройства. Без мученичества. Ты все еще мой капитан. Но теперь ты позволяешь и нам тебя защищать. Договор? Илья быстро шмыгает носом. — Да. Договор, — выдыхает он. — Хорошо, — глаза тренера теплеют. — А теперь иди и скажи своему парню, что он может перестать стирать мой ковер. И скажи ему, — он запинается, потом кивает сам себе. — Скажи ему, что если он еще раз решит, будто уйти от тебя — это сделать тебе одолжение, я посажу его на лавку. С трибун. Илья моргает. — Вы знаете про расставание? Тренер фыркает. — Розанов, я тренирую хоккеистов. Моя работа — читать надвигающиеся катастрофы до того, как они вылезут на лед. А ты и Холландер уже месяцами играете, как люди, которые оставили сердце не по ту сторону борта. Я сложил два и два. У Ильи дергается улыбка. — Мы над этим работаем. — Я вижу, — говорит тренер. — Работайте столько, сколько нужно. Пока это не включает твою смерть на моей смене, я переживу. — Постараюсь не превращать это в привычку, — говорит Илья. — Молодец, — тренер отступает к своему креслу. — А теперь проваливай, пока я не растрогался окончательно и не угробил себе репутацию.

***

Шейн именно там, где и сказал тренер, — в коридоре, прислонившись к стене и прожигая взглядом пол, будто может увидеть сквозь него лед. Когда дверь кабинета открывается, он резко поднимает голову. — Ну как? — спрашивает он, выпрямляясь. Илья тихо закрывает за собой дверь и подходит ближе. Так близко, что их плечи задевают друг друга. Так близко, что чувствуется знакомая смесь кофе, стирального порошка и слабого запаха катка, въевшегося в худи Шейна. — Он на меня орал, — с самым серьезным видом говорит Илья. — Сказал, что я заноза в заднице. Сказал, что я должен слушать врачей. Сказал, что я важнее побед. Очень отвратительный разговор про чувства. Уголок рта Шейна дергается. — То есть все хорошо? Лицо Ильи смягчается, уголки губ чуть приподнимаются. — Очень хорошо, — признается он. — Он назвал меня капитаном. До сих пор. Даже после всего. Глаза Шейна блестят. — Потому что ты и есть капитан. — Да, — тихо говорит Илья. — Думаю… я снова в это верю. Немного. Он тянется к руке Шейна, переплетает их пальцы — крепко, тепло, правильно. — Пойдем, Холландер, — бормочет он. — Поехали домой. Нам нужно планировать праздник. Капитан вернулся.