Падение зари

– Кали! Ка-а-али-и! Зарница наша, защитница наша! С резвыми шлепками мокасин по грубому асфальту знакомый низкий силуэт вылетает наружу из бетонных стен. Немного нелепо пробежав, Кармен влетает живой легенде мира Корректировщиков в корпус, обхватывает. Она чуть трепещет и запыхается, первые пару секунд прилипает к Кали, уткнувшись лбом ей под грудь, пытаясь отдышаться. Когда Кармен резко поднимает голову, она мигом словно бы подбирает оброненный хитрый прищур живо, пульсирующе сверкающих красных глаз, улыбается ослепительно, глядя будто бы из под. Затем, разогнувшись, с новым выдохом, сдуваясь, напыщив щёки, обмякает на Кали, на первой, удостоенной самого чудесного феномена человеческого разума. Теперь зарывается уже куда-то в ключицы. Улыбку можно приспустить, хотя не терять. – Фу-у-ух, какой ужас… Кали медленными глазами проводит бегущую к ней Кармен прямо под себя. Она не двигается, когда её обнимают — в одной руке сигарета, во второй меч. Последний с характерным звуком она с усилием втыкает в асфальт, который пробивается острейшим клинком, словно ткань, чтобы он стоял ровно. Сигарета на время остаётся в зубах, и наконец могучие руки опускаются на извечный лабораторный халат. Не тискают, но и не свободно держат. Красный Туман поднимает нос, чтобы сигарета не уткнулась Кармен в лоб. Вот он, ваш мученик человечества. — Что-то случилось? — её басовитый голос слегка хрипит. Вот только теперь, как следует прокрутив сквозь себя туда-сюда воздух, вот так вот повиснув, позволив отойти себе от оглушительного стеклянного дребезга где-то в самом рассудке, она наконец видит, от чего бежала. Увидела деревья за лесом. Мёртвые, сухие, с крошащейся корой, с жухлыми и опавшими кронами. Первое такое. И ох как ей это не понравилось. О нет. Нет-нет-нет! Глупая, глупая и недальновидная, наивная дурочка Кармен. Нет, тише. Такие вещи не говорятся так сразу. Так в лоб. Надо подождать. Понадеяться ещё, поверить, что всё не так плохо. Вдруг всё хорошо обернётся? Нельзя падать духом, хотя страшно. Очень страшно. Она впервые почувствовала себя в каблуках на катке. Эквилибристикой на канате. Или хуже. Как хорошо, что можно пока уткнуться в рубашку Кали. Сделать глубокий вдох, насколько это возможно в напоминающие птенячьи крылья лёгкие, вернуть эту зажигательную и всеободояющую, самую надёжную улыбку из всех, снова чуть сузить глаза, придать взгляду мягкую и ласковую, но тянущую и влекущую поддёвку, снова взглянуть на такую статную и сильную, могучую, но такую добрую, хотя и ерепенистую Кали, перекинуть ей руки за шею, под самый алый затылок, хмыкнуть почти озорно, но буднично, как ни в чём не бывало. – Кали, дорогая, сияющая, у тебя… у-ух… ты не угостишь? Сигаретой. Кали поднимает брови в недоумении. Кармен кажется ей подростком, что пришёл к старшекласснику просить выпить-покурить, потому что, ну, это ведь круто, да? Она заостряет внимание на её улыбке. Это улыбка мира, думает Кали. Первозданная, ничем не опороченная, первородная. Видя её, Корректировщик, постоянно наготове, в напряжении и во всеоружии — иначе просто никак — позволяет себе расслабиться. Её глаза теряют титан и превращаются во ртуть. Аморфную, мягкую. Момент спокойствия. Она может позволить это. Наедине с ней, и только. — Тебе? Ты курила хоть раз? Но всё же тянется за пачкой во внутренний карман, оттуда же старые, потëртые спички. Сигарету протягивает в двух пальцах в перчатках, так, чтобы Светило могла взяться за неё зубками. Вот, вот теперь значительно лучше. Вопрос Кали — серьёзный, абсолютно серьёзный, конечно — представляет хороший повод посмеяться. Улыбка сверкает ещё, Кармен выгибается назад в коротком звенящем выразительном смехе. Таком почти-почти чистом, искреннем, поддерживающем и подбивающем тон беседы только выше. Резвится, рассыпаясь буквально пару секунд не видимыми, но ощущаемыми яркими сияющими хлопьями света. Затихая, она неторопливо отлипает от Кали, позволяя рукам, расцепившимся, сползти и повиснуть уже как положено, физиологично. Будто бы стирая лёгкий румянец с кожи, Кармен утирает щёки и лоб. Глядит с прежним бьющим ключом — крайне неустойчивым — восторгом, выдыхает и вздрагивает плечами. — Ну-у-у, пару раз, знаешь, доводилось. Сугубо на пробу! Я не злоупотребляла! Светило хихикает, вполне уверенно, без тени сомнения, наклоняясь навстречу протянутому дару стражницы их скромного, но претенциозного деяния. Того, что должно было от него остаться, если его живой символ, предводительница не пойдёт совсем трещинами. Живость в глазах приобрела слегка жадный оттенок. Нет, не жадный. Это трещинкой, мелкой змейкой проскочило отчаяние. Но Кармен продолжает улыбаться. — Я-а-а всё ещё помню, как это делается. Надеюсь, их-хи, лёгкие меня не подведут! Как бы это парадоксально сейчас не звучало. Она проговаривает, затем с намеренно ясным «Ам!» берёт трубочку в зубы и губы, уже чувствуя, как на язык сыпется горечь и преснота ещё фильтра. Кармен жмётся к массивному и не подводящему плечу, протягивает голову к сигареткой к спичкам, ожидая, когда ей дадут прикурить. Слышно чириканье спичкой о коробок. Огонëк, такой же беспечный, не робкий, но яркий и тëплый. Кого-то напоминает. Огонёк идёт к сигарете, хорошей и качественной, из дорогой коллекции. Можно позволить. В таком пагубном для здоровья деле Кали никогда не экономила. Хоть и сегодня можно нивелировать практически все негативные эффекты от сигарет, Корректировщик посчитал это излишней тратой. — Только не всё сразу вдыхай. Постепенно. Кали прижимает Кармен к себе, чувствуя, что начинает ветрить. Раскрыв плащ, она прячет солнышко под него, чтобы не дай бог простудилась. Это простая ласка. Никак физически, по-другому она не проявляется. Её лицо до сих пор строго, хоть глаза и выражаю молчаливую благодарность за нахождение рядом. За её борьбу, за силу в её взгляде и голосе. Сейчас колосс был мирен, стоек. Сигарка зажглась, спичка полетела на землю. И правда, ветрено. Она стиснула Кармен к себе. — Может, лучше внутрь? Сверкающие прожилками кровеносной сетки рубины глаз немного расширяются, с грубоватого, но всё же добродушного лица Кали переметнувшись к зашедшемуся и подпалившему концы сигарок огоньку, пытливо вглядываясь в мягкий рябящий свет. Прореженные русые бровки любопытствующе изогнулись дугами и полезли на лоб, затем задумчиво, оценивающе, изобразили синус. Не менее громко и показно угукнув, Свет, приняв сосредоточенный вид и забавно чуть вытянув губы, втягивает воздух, придерживая сигарету большим и указательным пальцем, стараясь поднять руку так, чтобы не вынырнуть из образовавшегося покрова. Умница. Кажется, лёгкие её правда не подводят. Да, в горле и под рёбрами начинает неприятно жать, но зато — зато-зато, непременно важно — это позволяет не думать. Переключиться и попробовать — хотя бы попробовать — не смотреть. Продолжать не смотреть в такой пугающий... низ. Неприятно. Надо ещё. С лёгким сопутствующим свистом, машинально присогнувшись, Кармен делает ещё затяжку и... вот же глупая! Кали же только что сказала! Как некстати, она закашливается, но, благо, не так сильно, как могла. Её не сгинает пополам, и то хорошо. Солнышко заходится тонким и звонким кашлем, а её личико выглядит совсем жалобно, но не надолго. — Кха! Кха-кх-... ха! Ха! Ха-а... Фу-у-ух... Н-нет, не надо. И-хи! И вот снова под плечом у Кали сияет огонёк, бьющийся и звенящий несдерживаемый восторг. Она старательно изображает, что ей, вообще-то, если и не совсем понравилось, то, что называется, «вкатило». Отсмеявшись ещё немного, она уже нормально, без последствий, затягивается ещё. Как забавно. А когда мозг приглушается горьковатым дымом, правда не так страшно. Где-то далеко ещё звенит, гремит, падает как домино, но Кармен старается смотреть на это... отдалённо? Наивная. Хочется ещё смеяться. Нервно, взволнованно, но получается опять весело и задорно, озорно хихикать, боднув Кали в плечо и прижавшись ещё уже, обняв свободной рукой такой крепкий и могучий, но по-своему всё ещё неизменно женственный стан. — Ты кажешься чем-то обеспокоенной, Кармен. Что-то не так? Заметила. Проницательный взгляд Корректировщика столь высокого ранга с таким опытом не мог пройти мимо некой взволнованности, что током шла по позвоночнику Кармен и передавалась и Кали тоже. Она сделала шаг в сторону, всё ещё прикрывая еë плащом, но так, чтобы она могла видеть её лицо. Показывает, что они наедине, и она может довериться Кали. Она хочет мыслями передать, что здесь Кармен в безопасности. Готовность защищать. Таким словосочетанием Красный Туман описывается лучше всего. Сражение за идею привлекает её и даёт сил, надежды. Кали думает, что если она защитит её, мир станет лучше. И она с ней. Такие мысли греют душу, закованную в цепочки грязного и чëрного опыта жизни в Переулках, работы в Корректировке. Цепям нельзя ломаться, нет. Ни в коем случае. Но ослабить звенья рада и сама Кали. — Тебя здесь никто не тронет. Она внимательно наблюдает за процессом курения. Сама сигарета для неё исходный смысл уже потеряла, остался важен процесс. Процесс ей доставлял и успокаивал. Так, впрочем, со многими курящими, хотя кроме неё в группе Кармен никто и не брался за сигарету. Вот же Крылья. Вот блин. Кали очень храбрая и бдительная, иначе бы и быть просто не могло, но тот факт, что она заметила, он... неудобный. Он очень неудобный. Наивная и глупая Кармен. Конечно, утаивать долго не получится, она знала, она сама себе сказала, что сообщит, но не так же скоро, нет! Ещё немного подождать, ещё немного поулыбаться, ещё немного попробовать оттеснить. Оттеснить неизбежный момент, когда собственные амбиции наконец вольются разбитым стеклом, хрустящим кварцевым песком, едкими и жгучими препаратами ей в глотку. Она предупреждала А. Если что-то случится в ходе реализации их проекта, из-за чего хоть кто-либо хоть как-нибудь пострадает, она неминуемо погрузится в ненависть к самой себе. Вот же дура. Кретиническая, клиническая наивная дура. Она попробует бестолково надышаться перед тем, что даже хуже смерти. Кармен затягивается ещё с выражением прежней увлечённой старательности, затем хихикает в ответ на вопрос Кали. Главное, чтобы сейчас голос не струхнул, не дал петуха, не дрогнул. — Я знаю, зорька моя! Ничего не беспокоит, что ты! Так, мелкие неурядицы! Мы справимся с ними! Получается даже чуть бойче, чем Кармен хотела бы. Но ничего. Так даже лучше. Всё правда в порядке. Пожалуйста, о Крылья, пусть она поверит. Подручное (буквально) Солнышко тыкает крепкое и мощное тело вбок, снова разбрасывая вокруг себя светящимися тёплыми хлопьями смех. И затягивается снова. Пожалуйста, пожалуйста, пусть горечь и крепость табака перебьёт это отвратное осознание того, что она наделала, того, что она видела. Как на столе, крытое простынкой, лежит юное русоволосое тельце с трубками в носу, катетерами в руке, ноге, в промежности. Как гул, шипение и тарахтение аппаратов искусственной вентиляции и искусственного кровообращения выполняют то, что это тельце больше делать не способно. Как по прозрачной пластиковой трубочке в вену на руке стекает благородного, травянистого цвета зелень. Как Энох, сообразительный и не по годам мудрый названный сын, лёг, уснул и так и не проснулся. Как же страшно. Как же ей страшно. Брови Кармен предают её. Бросают, сами метнувшись снова ввысь лба. В очередном вдохе, присосавшись к сигарете, она старательно продолжает улыбаться всем своим добродушным, чуть хитроватым лицом. Кали перехватывает у Кармен сигарету кончиками пальцев, даже не морщась от того, что горящий конец припал к её подушечке. — Ты сейчас фильтр скуришь. И правда, сигаретки уже не было вовсе, только её начало. Кармен задышалась, перестаралась. Кали начинает нервничать. Чутьё теперь не просто шепчет, а орёт на всё ухо — здесь что-то не так. Но что делать? Спрашивать напрямую, как она обычно любит? Ни в коем случае. Кармен хоть кажется человеком сильным, но на самом деле она хрупка и поднаторена к поломке. Красный Туман помнит её слова о том, что она слабая духом. Она не может вспомнить, когда и при каких обстоятельствах она это говорила. Наверное, в одном из многих личных, приватных разговоров с ней. Иногда Кали чувствует себя особенной. Когда она приходит к ней, специально к ней, чтобы поспрашивать о том, о сëм. Сначала Кали совсем не понимала смысла этой тривии, но потом ей вдруг стукнуло в голову, что это диаметрально противоположно тому, чем она жила всю эту жизнь. Поэтому ей так понравилось. Поэтому она хоть и не скажет, но будет ждать очередного визита. И именно поэтому сейчас, когда внутренняя мысль бьёт ключом, говоря о том, что эта беседа может быть критической, она так волнуется. Не на шутку волнуется. Кали берёт свободную от сигареты руку Кармен, выплëвывая свою папироску. Становится перед ней на одно колено, смотря резко вверх, в её кроваво-красные глаза. Такие же, как и цвет её волос, её доспеха, меча и души. Вот как они схожи. Её голос не дрожит, но трепетает. — Что я могу сделать? Кармен снова громко ойкает, выпуская тлеющий окурок в тот самый момент, как он оказывается в пальцах Кали, прижигая намозоленные кончики. Она хочет отшутиться, даже отмахивается тонкой рукой, теперь пахнущей табаком, но вот внезапный жест — ни дать, ни взять, такого настолько буквально рыцарского поступка от Кали ждёшь не каждый день — заставляет на миг оробеть. Свет не противится, даже, продолжая кокетничать, чуть подводит плечо вверх и как бы оттягивает взятую руку от себя подальше, наклоняя голову набок и продолжая из последних сил выглядеть озорно. Пока не звучит вопрос. Совершенно внезапно в горле запершило, оттуда что-то поднялось к глазам, обернулось позади них лёгким и щекочащим, затем всё тяжелеющим и тяжелеющим, наполняющимся, волей-неволей щурившим мерцающие глазки. Кармен приходится, храня задрожавшую улыбку, сделать глубокий вдох через мелкий и аккуратный нос, сбить раскинувшуюся в горле хлипкую сеточку. Она наклоняется, обнимает другой рукой Кали за плечо, сунув пару пальцев в пристёганные на металлических пуговицах полоски в том месте её плаща, нависла, хоть и до сих пор совершенно не угрожающе. Уперевшийся нижней частью своей копны роскошный хвост выпукло перевесился через собственное плечико руководительницы. А вдох, на самом деле, сдержал всхлип. Голос Кармен был уже тише, немного — совсем на четвертинку! — суше, хриповатее. На миг, ничего значимого! — Ничего, закатное ты облачко моё. Ничего, Кали. После её слов Кали опускает голову. Ей не хочется спрашивать, уверена ли она, поэтому ей немного стыдливо смотреть прямо ей в глаза. Надо же. В голове промелькнули мысли о том, насколько же она изменилась, что самый сильный человек в её жизни — та, ради которой она готова преклонять колено и прогибаться сколь угодно ради её грёз — простой учёный, хоть и невероятно гениальный. Это не легендарных имён Корректировщик, хоть и Кали никогда не имела себе кумиров. Это не её заклятый враг, которому бы она поклялась бы отомстить, но всё равно уважала. Ведь она всегда уважала силу и прямой напор. Но сейчас она поклоняется.. ей. Она чувствует, что Кармен невероятно сильна. Но не в мышцах и мускулах, нет. Человечность. Это слово приходило на ум Кали всегда первым, когда надо было описать Кармен. Нет человечнее человека сейчас на земле, банально нет. Вряд ли будет. Ради её голоса и взгляда. Именно служит, не работает. Она давно уже не берёт плату. И сейчас этот человек волнуется. Сомневается в сам себе, колеблется. Слишком заметно. И она не может ничего предпринять, чтобы помочь ей. Или же пока просто не понимает? Кали поднимается, взяв Кармен за плечи, вместе с ней вставая ровно на ноги. Вместо ответа — сильный проницательный взгляд. Чего-то ожидающий, или просто застывший, словно снайпер, следящий за целью. А вот и результат. Теперь просто неприятно горчит во рту, давит из груди. Но вот заветно и лелеемо убежать не получилось. Изначально это была плохая затея. Она не смогла. У неё не получилось. Очень страшный и вгоняющий в леденящее оцепенение гулкий грохот последствий собственных необдуманных, откровенно глупых и очень, очень плохих, ужасных действий нагоняет и всё равно достигает. Кармен замирает, положив уже обе руки Кали на плечи, и тоже смотрит. Скоро на неё это всё рухнет как домино. Даже на лицо, как кажется, упала лёгкая тень, из которой сверкают и мигают глаза. В последний раз они блестят текучей в них кровью и живостью. С каждым пролетающим мгновением и оглушающим громом в ушах улыбка у Света становится медленно, едва уловимо, но верно всё более и более натянутой. Она подвела. Она только что подвела их всех. Своим собственным провалом подставила себя, а через себя — весь дорогой и любимый коллектив лаборатории. И добрая и величавая Кали, невероятно преданная и целеустремлённая не хлеще всех остальных, тут не смогла защитить. Подстава. Кармен сделала подставу. Новый всхлип. Но она из последних сил перед подкрадывающимся неизбежным старается не вешать нос. В горле тесно. Уже не от табака — от кома. Толстого, тугого и плотного шарика. Аккуратные руки осторожно сползают вниз и повисают, отрываясь от плеч Корректировщицы. — Это всего-лишь мелкие неурядицы. — Так же приглушённо, придавленно звучит повторение собственных слов. А Кали ли говорит это Кармен, в конечном счёте? — Мы справимся. Противный глоток через оставленную узкую щёлку. Солёно и кисло. Кармен делает полшага назад, поворачивается полубоком, закручивая полу халата. — Зарница моя, я побегу! — Говорит Кармен после очередной, уже совершенно хилой и никудышной усмешки, и с тем же резвым топотом туфелек уносится вглубь, вовнутрь их маленькой и безопасной Лаборатории. Прочь. Чем дальше, тем лучше. Надо успеть, чтобы никто не увидел, как она вот-вот расплачется.