Одетый по его вкусу

Годжо сам застёгивает молнию на его пиджаке. Никуда не торопясь, он протаскивает застёжку от паха до груди, поправляет воротник. Свободной рукой разглаживает ткань на плече, хотя пиджак сел идеально, без единой складки. — Теперь ты официально мой студент, Мегуми. — Я учусь в Техникуме с четырнадцати. — Да. Но, — Годжо скользит пальцем под подбородком, вынуждая юношу задрать голову. Ладонь по ключице перетекает к животу, придерживает уже застёгнутый участок прежде, чем довести застёжку до воротника. Собачка встаёт на место со звучным щелчком, но Годжо всё равно трогает её, проверяя положение. Дыхание Мегуми ложится на его пальцы влажным теплом. — Это первая твоя форма. Мой подарок тебе. — Я скоро задохнусь под всеми этими подарками. Мегуми отстраняет так и застывшую на уровне его рта руку, подходит к зеркалу. Самостоятельно расправляет форму, убеждаясь, что поход в ателье для снятия мерок того стоил. — Красиво. И практично. — заключает коротко, через зеркало наблюдает, как Годжо не может сдержать улыбки. — Когда вырасту из этого размера, закажите мне такую же. — Есть пожелания по поводу рубашек? Мегуми поворачивается к зеркалу спиной, рассматривая себя и с другого ракурса. Годжо не подходит, молчаливо, но цепко, наблюдая за происходящим. — Просто закажите те же, что и себе. Вы знаете размеры. — Мегуми, осторожнее. Я могу не удержаться и самостоятельно заказать тебе вообще всё, начиная от носков и заканчивая галстуками. Мегуми невпечатлённо выгибает бровь. — До тех пор пока на моих трусах нет уродских детских рисунков, всё в порядке. Годжо всё же подходит к Мегуми, кладёт ладони на его плечи. Не сговариваясь, они смотрят на общее отражение с похожими фасонами формы и одного цвета тканями, и улыбаются.

***

Брюки с идеально отутюженными стрелками, в цвет им тёмно-синий пиджак, чёрный кожаный ремень с серебристой пряжкой, блестящие оксфорды. Годжо любуется главой клана Зенин, отмечая, что подбирал для Мегуми и куда более изысканные комплекты, но тот уже в достаточной мере овладел искусством дипломатии, чтобы одним костюмом показывать отношение к встрече. Это не даёт скучать на собраниях: Годжо знает, с каким звуком пиджак будет сниматься с плеч, знает, сколько пуговиц рубашки нужно будет расстегнуть, чтобы обнажить кожу, и даже помнит прохладное ощущение, с которым пряжка ремня лежит в ладони, пока Годжо вытягивает его из шлёвок, а потом и на любой части его тела, разукрашивая алыми синяками. Он знает какое на Мегуми бельё, знает, какие у него носки, часы и носовой платок, даже знает о невидимке, которой Мегуми изящно подкалывает свою непослушную чёлку, чтобы она смотрелась опрятнее. Именно поэтому, когда дома Мегуми снимает пиджак, а под ним оказывается совершенно незнакомая Годжо рубашка, всё его внимание прицепляется к этой детали. Разница невелика: ткань более лёгкая и прозрачная, оттенок не холодный белый, а с кремовым отливом. Мегуми вешает пиджак на вешалку, не замечая пристального взгляда, и Годжо пользуется этим, чтобы рассмотреть его на предмет других изменений. Это приятно и не приятно: видеть новое, неожиданное, но так хорошо подчёркивающее красоту Мегуми. Для его фигуры рубашка не просто предметом гардероба. Это роскошная драпировка, призванная подчеркнуть и украсить прекрасно сложенное тело всеми возможными способами. Годжо виснет на складках между лопаток, пока Мегуми поправляет вышалки в гардеробе. Виснет на складочках по ремню, когда он наклоняется достать что-то с полки. А когда Мегуми снимает запонки и расстёгивает рукава, зачем-то заворачивая их до локтей так, что ткань обволакивает его окрепшие предплечья, понимает, что болезненно твёрд и не позволит Мегуми избавиться от этой чёртовой тряпки. — Нам нужна смазка. Мегуми поворачивается без явного удивления. Хмурит брови на слишком внезапно сменившееся настроение сенсея, но тут же спокойно отлучается в соседнюю комнату: в некоторых вещах им всё ещё нужна синхронизация. Годжо же избавляется от штанов. Член стоит, разгорячённый и сухой, собственный пиджак летит на пол, рубашка, та, чью копию должен был сегодня надеть Мегуми, остаётся висеть на плечах в расстёгнутом виде. Только тогда Годжо понимает, что даже не помылся после собрания. Впрочем, долго думать об этом не выходит, потому что Мегуми возвращается в комнату, и кончик его ремня вытащен из шлёвок, как и полы злосчастной рубашки. Они соприкасаются пальцами, когда Мегуми передаёт смазку. Тоже начинает расстёгивать свою рубашку, но Годжо перехватывает его руку, притирается щекой к прохладной ткани на животе, пахнущей, какое облегчение, их общим парфюмом. — Не-а. Только ширинку. А это, — жёсткими поглаживаниями Годжо проходится по ткани над прессом, скользит до соска, и Мегуми весь подбирается, задерживает вздох. Ткань стелется под пальцы, скользит по коже Мегуми как шёлк по шёлку — Мы оставим. И, пожалуй, даже испачкаем. У тебя же есть запасная? — Только из подаренных тобой. — подтверждает Мегуми незамедлительно, и усаживается на постель рядом с Годжо, давая ему взобраться на свои колени. Поцелуй выходит таким же быстрым, как подготовка. Лизнув чужой рот пару раз, Годжо отстраняется, и громко перекатывает скопившуюся слюну ближе к языку, пока своей и Мегуми рукой уже разрабатывает себя сзади. Дыхание Мегуми срывается быстрее, чем его. Парадокс, учитывая, что в процессе он почти не разговаривает. Сейчас, ввинчивания сразу два пальца в досконально знакомую задницу сенсея, Мегуми дышит прямо ему на губы, и препарирует лицо глазами, так, что на щеках покалывает и щекочет. За всеми ощущениями Годжо слышит его слова как бы между прочим. — И что же тебя так возбудило?... Годжо сам не знает. Прерывается на мгновение, расстёгивает тугую пряжку. Выдёргивает ремень с протяжным, вызывающим звуком. Премиальная кожа пачкается мгновенно похолодевшей, уже побывавшей в теле, смазке, прежде чем её отбрасывают, чтобы расстегнуть ширинку. Годжо мечется взглядом по всему открывшемуся виду, не зная на чём сосредоточиться: белые складки, тёмно-синие складки, мало приоткрытой кожи, много приоткрытых губ, закатанные рукава, руки, вены, опять складки… Он не знает, но возбуждён до того, что не может дождаться, когда дотрёт ткань до температуры кожи, не может нарадоваться члену Мегуми, торчащему через пока узкий разрез в его брюках. Собственный член течёт как ненормальный, и всё это пока держится на расстоянии от чистой, белоснежной, прекрасно выглаженной перед работой рубашкой Мегуми. Но стоит насадиться на готовый для него член, придвигаясь к Мегуми вплотную, на расстояние прикосновения, а не взгляда, и всё изменится. Годжо выгоняет из себя чужие пальцы, собственными лезет дальше, шипя, торопясь, синхронно выглаживая одуревшими пальцами стремительно покрывающуюся испариной шею. Когда уже рука Мегуми подталкивает запястье Годжо наружу, они наконец сталкиваются глазами и замирают на выдохе. Мурашки от бестелесной встречи как искры фейерверка по коже. Горячо и интенсивно, даже ярче, чем если бы позвоночник промяли руками. Годжо нравится, что взгляд Мегуми почти не меняется. Он остаётся таким же собранным как в обычной жизни, леденящая уверенность мешается со спокойным желанием, и в результате Мегуми выглядит уверенно, властно, точно знающим, что ему даже пальцем шевелить не нужно, чтобы его мужчина горел удовольствием. Годжо приподнимается, расстёгнутые рукава ложатся ровно по шву на плечах Мегуми, и цвет их рубашек грубо различается, подстёгивая на зверство. Положив руку на его высвеченную светом талию Годжо, Мегуми мягко направляет его бёдра. Одно быстрое движение и Годжо неэстетично прикусывает сразу всю нижнюю губу, безмолвно проживая долгожданное вторжение, пока Мегуми скалит зубы и пыхтит ещё громче: ну и кто из них тут почти дедушка? Член Годжо упирается в пуговичку где-то на уровне солнечного сплетения, и на ткани остаётся белёсая капля. Они оба смотрят, как она медленно тянется от шва до члена, наконец обрываясь и оставаясь на ткани взбухшей нитью, пока Годжо привыкает к наполненности, а Мегуми к каждый раз как в первый раз узкому, жадно сдавливающему жару. Когда их взгляды сталкиваются снова, Мегуми шепчет через кривую, исполненную сдержанного превосходства улыбку: — Сенсей-извращенец. Боитесь, в следующий раз надену чужое? Годжо гладит его покрасневшую шею, костяшками задевая твёрдый воротничок, и ведёт бёдрами, заставляя своего самоуверенного мальчика покраснеть не только щеками, но и под челюстью, когда её приходится свести, сдерживая стон. Полы его рубашки тихо взлетают на каждом рывке вниз. Всё ещё затянутые в чёрные носки ступни упираются в край матраса, продавливая его до боковины. — Просто хочу, чтобы завтра мы не могли отстирать твою чёртову рубашку. Головка его члена трётся о строчку застёжки, Годжо вздрагивает каждый раз, когда задевает твёрдую пуговичку, но не отстраняется от дискомфорта и лишь насаживается усерднее, корпусом держится ближе к Мегуми. Мегуми расстёгивает одну пуговичку ниже той, в которую упирается головка и пропускает чужой член в образовавшийся просвет. Подкусывает губу, когда нежная кожа касается его, и даёт Годжо сделать несколько фрикций так, пачкая и изнанку. Приказывает: — Активнее, сенсей. Сделайте себе так хорошо, что мне будет стыдно сдавать это в химчистку. Член отягивает строчку, дёргается от почти болезненного давления углов ткани, вставая ещё прямее, и Мегуми расстёгивает ещё одну пуговицу, чтобы выпустить головку наружу выше, направляя член проезжаться по нему от сочленения рёбер и до ярёмной впадины. Предэякулят расчерчивает ткань нитями, по складкам начинают медленно темнеть уже впитанные, чёткие контуры прошлых движений. Мегуми, не касаясь, кружит вокруг его члена взглядом, следит за порчей собственной одежды так же цепко, как за реакциями запыхавшегося от темпа Сатору. Специально выгибается корпусом на встречу, контролирует рисунок, как подвижный холст, предчувствующий мазки художника. Годжо хочется ввинтить в себя этот бессовестный взгляд, пожрать его своей душой, запечатлеть в территории, как часть собственной ДНК, каким-то образом оказавшейся отдельной от него сущностью, но пока он может только расслабить задницу, соскальзывая по горячему стволу ещё ниже, а потом резко привстать для нового движения, отправляющего в рай их обоих. Стоит белёсой сперме выплестнуться на ткань, как Годжо валит Мегуми на постель. Даже не пытаясь отдышаться. Сжавшись на Мегуми до того, что тот издаёт стон боли, Сатору растирает своё семя по рубашке, доходит до рта Мегуми, бесцеремонно пихая грязные пальцы в его полный слюны рот. Она тоже окажется на этой рубашке. Отгремевший оргазм оставляет Годжо ещё более голодным, чем он был до этого. Не слезая с излившегося в него члена, Годжо накрывает влажными губами чужой сосок, принимается лизать ткань до того, как ореолы Мегуми не начнут темнеть через влажные ровно-круглые окошечки мокрой рубашки. Мегуми надтреснуто мычит, чужие пальцы мучают его рот, как если бы Годжо заменил в поцелуе свой язык пальцами. Идея Годжо нравится, поэтому отстранившись, первым делом он тянет измоченные пальцы себе на язык, размашисто лижет их на глазах у Мегуми, пока он вновь каменно не затвердеет в его теле. Непрямой поцелуй. Их взгляды целуются прямо. Возобновившееся взаимное движение хлюпает на всю комнату. Годжо стонет сквозь пальцы, прежде чем обилизать их и вновь вернуть Мегуми в рот. И снова. И снова. Пока сперма не начнёт засыхать на рубашке, склеивать их волосы, а слюна не начнёт заканчиваться, грозясь прервать их занятие банальной необходимостью пойти выпить воды.

***

Рубашка Мегуми вся насквозь мокрая от пота и жидкостей, а сам он задыхается, безвольно вскинув руки к голове. Его волосы потерли укладку, лицо — всякую уверенность, а взгляд грозится отдать и адекватность. Сатору, чей член мгновение назад излился не только спермой, баюкает запечатанное глубоко внутри свеже-тёплое семя Мегуми, пока слюняво и самозабвенно слизывает следы своего семени с его надключичных ямочек. Им обоим плевать, когда живот Сатору издаёт недовольные звуки, а Мегуми, слишком чувствительный от сдавивших его стенок, вздрагивает и кончает ещё раз, слишком скоро после последнего раза и слишком сухо, от чего у него даже нет сил конвертировать удовольствие в голос, только выгнуться безбозно для поясницы, закрыться руками, будто удовольствие ошеломило его, как ошеломляет ребёнка удар грома. У Годжо у самого от перенапряжения трясутся ноги. С Мегуми отпадает любая потребность ходить в спортзал, его бёдра горят огнём, и их вот-вот сведёт от той позы в которой он замер на Мегуми, боясь сделать ему больнее, чем уже сделала гиперстимуляцией. Минутку. Мегуми нужна минута отдышаться, прийти в себя, и Годжо мучительно проживает её, каждую секунду, подмечая наступление неприятных спазмов в собственном кишечнике. Мегуми шипит абсолютно сорвано. — Нам нужно.. В уборную. Насквозь мокрый, вопреки Сатору, который, кажется, отдувается только алыми от перевозбуждения щеками, кожей же оставаясь сухим и разгорячённым. — Ещё немного терпит. Тебе же так хорошо, Гуми, приятно во мне… — Тебе будет плохо... — Разумеется, — Годжо наклоняется к нему. Зубы смыкаются на соске, просвечивающим через ткань как через прозрачную плёнку. Тело подаётся вперёд, буквально извивается волной, чтобы одновременно продолжать обсасывать сосок, и соскользнуть с члена, давая всей скопившейся за несколько раз сперме вытечь на брюки, которые изначально Годжо не намеревался марать. Если сделать всё быстро, их вполне можно будет спасти. Только вот быстро — это не про их секс. — Но это всё равно будет того стоить. Ты сейчас выглядишь потрясающе, Мегуми. — И пахну соответствующе. — М-м-м… Мой восхитительный беспорядок. Годжо жмётся к его шее, выцеловывая и разлизывая румянец до состояния, в которой кожа кажется воспалённой. Мегуми же уже подлез под его ягодицы пальцами, и раскрывает не откликающийся более никакими ощущениями вход, давая вытечь вязкой и горячей части себя. Пальцы он вытирает о всё ту же многострадально рубашку. — Больше никогда без презерватива. Ты отдаёшь всё так неохотно… Тело Годжо сползает с пальцев, промежностью он проезжается от паха и выше, по многострадальной рубашке, которая уже физически ничего не может в себя впитать. Следы остаются, расплываясь дальше, но они оба игнорируют их, когда губы Мегуми послушно приоткрываются, впервые за всё время даря прямую ласку члену старшего. Прижав к себе его колени, Мегуми медленно и ласково обсасывает скрывшуюся за крайней плотью головку. Освобождает руку лишь чтобы сместить её ниже, облизать член полностью, ничего не оставив в складках. Годжо настолько выжат, что не возбуждается больше даже от этого действия. Лишь наблюдает маревными глазами, пока Мегуми не отстраняется и не сталкивает его на постель. Нападает с поцелуем: сухим и со вкусом всего, что они успели друг от друга попробовать. Годжо приоткрывает рот и закрывает глаза, и внезапно, больше не может их открыть, лишь жмётся под Мегуми, с каждой секундой всё с большим и большим трудом отвечая языком. Когда его губы становятся безответными, Мегуми отстраняется. Недовольно оглядывает рубашку и брюки, выпутывается из них и сбрасывает на пол. Годжо не знал, что изначально сухие вещи могут так звучать. — Твоя ревность отвратительна, Сатору. — Мегуми ложится рядом, прижимаясь грязной кожей к тёплой руке, пока Годжо пытается прийти в себя. Не забывает проинструктировать их обоих, снова пришедший в себя начальник. — У тебя десять минут. И в душ. Годжо кивает. Видимо возраст даёт своё — он почти засыпает под периодически подвергающимися поцелуям веками. Почти. Знает, Мегуми всё равно разбудит, отведёт в ванну, лично вычистит и вымоет, отдавая на откуп Годжо только промыть собственные непослушные волосы. Они выкинут рубашку и брюки, поразятся подсохшей сперме, долетевшей аж до спинки кровати, оденутся в чистое и сменят постельное, ни разу не запутавшись в краях простыни или пододеяльника. А потом, спустя несколько дней или недель, Годжо тоже наденет что-то новое, что-то, чему в гардеробе Мегуми не найдётся аналогов и будет наслаждаться каждой секундой "отвратительной ревности", что младший устроит. Всё же нужно подтверждать свой особый ранг, даже в беспорядке.