Однажды Зевс решил стать свахой

Резкая вспышка чего-то яркого за закрытыми веками, громкий звук, неслышимый под крепкими объятиями сна и всё же выдергивающий из плотного покрывала долгожданной неги. Ощущение, будто вскакиваешь от тяжёлого, невыносимого ночного кошмара, когда грудь ходуном ходит, а сердце норовит выскочить из плена рёбер, чтобы на них же отплясать черлидерскую программу с акробатическими номерами в перерывах баскетбольного матча. Секунды полудремы с попытками запустить работу мозга сменяются новой вспышкой, освещающей всё пространство вокруг, а следом тем самым грохотом, от которого лежащий на кровати парень чуть не подскакивает с криком на весь отель. Гроза! Ещё не придя окончательно в себя Лэнс автоматически протягивает руку в сторону, в мгновении ослепляя себя уже искусственной вспышкой света лампы. Дыхание ещё сбито после резкого пробуждения, а мозг, все-таки принимаясь за работу, начинает ловить и анализировать предметы вокруг. Одеяло. Телефон. Плазма. Сумка в углу. Парню отчаянно хочется зацепиться за эти островки безопасности, объединяющиеся в один уютный гостиничный номер, однако взгляд бросается в сторону раскрытого окна и летающей во все стороны от ветра, будто ковёр-самолёт, шторы. От этой картины сердце чуть не повторяет траекторию этой шторы, особенно когда в одно мгновение за ней возникает новая длинная и такая внезапная молния. Лэнс ненавидел грозы, по официальной версии самого Лэнса. По неофициальной в свои двадцать семь лет парень до сих пор до дрожи в руках и паники в груди боялся столь захватывающего природного явления. Обычно приходилось убеждать всех и себя в том числе, что дело лишь в громкости и резкости грома, однако в особые моменты, как сейчас, когда парень был наедине, страх по-детски накрывал с головой, не давая мыслить критически. Очевидно, это преследовало Лэнса уже долгие годы, имея за собой сотни историй, о которых приходилось умалчивать. Сам по себе, будучи маленьким, Стролл любил смотреть на грозу, на то, как небо затягивает тёмными объемными тучами, на то, как где-то вдалеке начинало сверкать. Это вызывало азарт, лёгкий приятный испуг внутри, восхищение. Однако однажды вскочив, как сейчас, посреди ночи, Лэнс впервые испугался так сильно, будто очередная проходящая в небе молния могла бы настичь его в любой момент прямо в кровати. В доме как обычно не было никого, кроме нянек и другой прислуги, с которой мальчишка никогда не ладил. Он видел их взгляды, чувствовал через действия или, точнее, бездействия, игнорирование, в этом плане парень ещё тогда всё понимал – для них всех он лишь мешок денег его отца, избалованный, капризный ребёнок, до которого нет дела даже собственным родителям, вечно отсутствующим из-за командировок и деловых встреч. Став чуть взрослее, Лэнс понял, что, как малыш своего возраста, он просто хотел любви, внимания, заботы и безопасности, просто требовал это всё чуть иначе, по-своему, как умел. Но встречался с холодом и безразличием, даже тогда, когда навзрыд плакал всю ночь под одеялом, ожидая, когда небо также наплачется и перестанет злиться на этот мир, кидая во все стороны молнии. В какие-то моменты подростковой жизни Стролл считал, что он бесстрашный: он влетал на скорости в повороты, готовился стать будущим Формулы 1, учился огрызаться на отца и прислугу и полюбил гулять в дождь. Казалось, с детскими страхами покончено, однако прошлое умеет возвращаться тогда, когда меньше всего этого ждёшь. Лэнс не знал, позволил ли он сам разрастись этому страху вновь, либо он всегда жил в нем, просто затихал в какие-то моменты жизни, но в одну ночь, возвращаясь на такси домой в грозу, он вновь почувствовал эту волну паники внутри. Иррационально, просто перечитал новости, накопилось и все другие причины, перебираемые в голове, всё никак не могли встать в цепочку. Да, новостные порталы, рассказывающие о внезапной смерти очередного пострадавшего от удара молнии, все эти меры предосторожности, страх даже приближаться к устройствам во время буйства природы вычертили на подкорке сознания слова «прячься», «молчи», «не двигайся». Как будто Стролл реально находился в каком-то второсортном ужастике, на который не хватило бюджета и оригинальности режиссёра. И, казалось, даже сейчас, в двадцать семь лет, находясь в безопасном номере отеля, правда в чёртовом Сан-Паулу вне сезона гроз (Лэнс очень тщательно следил за всеми прогнозами и да, ещё бы он не делал этого, приезжая в город, в котором буквально за год бывает тридцать миллионов молний, в его канадскую голову даже не укладывалось это число), парень чувствовал вновь как его парализует паника, а это уродское окно и штора... Выругнувшись, Стролл вскакивает с кровати, коря себя за то, что до сих пор не закрыл окно, через которое так и норовилась пролететь молния, пронзая его насквозь. Он был уверен в этом, буквально готовясь доказать своё мнение любому неверящему на пальцах. Стало чуть тише, но даже так гром не собирался щадить чью-либо психику, особенно если речь шла про взрослого парня, рискующего сотни раз своей жизнью во время выезда на трассу в болиде. И грому явно было плевать на то, что этот самый парень держался из последних сил, чтобы не разреветься от своей беспомощности и беззащитности. Приехали. Лэнс чувствовал себя потерянно. Так, будто его вновь бросили на детской площадке. Так, будто не приехали на его выпускной. Так, будто он заболел, а никто не привёз лекарств и даже не спросил про самочувствие. Опять это съедающее изнутри одиночество и бунтующее отчаянное желание добить себя, лишь бы не пришлось опять...в одного справляться со своими проблемами. Да, это опять лишь проблема Стролла, что его прибивает к холодному кафелю ванной комнаты, до которой он дотащил своё тело в надежде уйти от громкого звука и вспышек электрического разряда молний. Да, опять проблема Стролла, что никто не объяснит ему маловероятность смертельного исхода человека, находящегося в безопасном здании с громоотводом. Да, очередная проблема Стролла, что успокаивать и поддерживать себя должен он сам, а не кто-то ещё, желательно заботливый, любящий и понимающий. Да, понимающий, потому как никто из здравомыслящих людей, окружающих Лэнса, не поверит, да и не захочет разбираться в его дрожащих руках, текущих слезах и отчаянно рвущемся из груди сердцем. Никто, кроме, наверное... Парень нащупывает на полу телефон, который он, видимо, захватил на автомате, убегая в ванную комнату, в надежде на то, что в три часа ночи нужный ему человек будет заниматься чем угодно, но не сном. Ничтожная вероятность, как и гаснущая надежда, однако, мерцали блекло как лампочки на панелях механиков в боксах. – спишь? Конечно, спит, время 3:25, последний заход в сеть значился под вбивающими в гроб как гвоздями цифрами 1:32. Они же гонщики, сон важнее жизни. Хотел бы и Лэнс сейчас спать мёртвым сном, но пока выходило только загнанно дышать, лёжа на полу ванной. Основная проблема была в том, что не помогла бы даже музыка в наушниках, которые остались на дне рюкзака предательски разряженными, уж слишком громко буйствовала стихия и, судя по участившимся раскатам, буря лишь возрастала в своей мощи. Пришлось включить кран, хотя не то, чтобы звук воды сильно успокаивал, просто фон, просто возможность отвлечься от подступающей к горлу истерики. Лэнс все-таки принимает для себя факт того, что грозы вызывают не то чтобы только страх, они вызывают...чувство одиночества, да и черт знает, чего ещё. Внутренних демонов, сомнения, осознание того, что, вероятно, Стролл настолько ничтожен, жалок, ненавистен всеми, что никто не готов с ним сближаться. Родители в работе, среди его коллег он изгой, ведь в мире гонок, где всё решают бабки, Лэнса угораздило получить звание «обладателя купленного места», а в отношениях как-то пусто что ли. Как в заевшей пластике – переключаешь, слушаешь и наслаждаешься, а она заедает вновь, и всё доходит до того, что ты выкидываешь либо эту пластинку, либо меняешь проигрыватель. Так и приходилось попеременно то менять пассий, то копаться в голове, ища корень всех проблем в себе. И, видимо, дело практически всегда было в Лэнсе, раз по итогу всё приходило к этому – холодному кафелю, пьяному бреду, жалким слезам или вспышкам гнева ко всему вокруг. И в данный момент стратегия была бесповоротной, но проверенной, все-таки изнурительный режим гонщика Формулы 1 периодически давал о себе знать. Сжавшись на полу, парень попытался закрыть уши руками, когда внезапно свет в ванной комнате заморгал и резко выключился. Только не это. За темнотой последовал практически оглушительный рокот грома, парализующий изнутри всё. Лэнс больше не может. В очередной раз в попытках нащупать телефон на кафеле, парень хватает устройство и, практически не глядя из-за пелены слез на глазах, набирает знакомый номер. Несколько долгих гудков, прерываемых грохотом с улицы, пропадают в тишине и последовавшим за ней из трубки родным «Лэнси?». Только один человек во всем мире называл так парня и делал это не из попыток подстебнуть, задеть или ещё что-то, а просто потому что... «Меня близкие люди зовут Эсти, ты тоже можешь, если тебе будет удобно...» «...да не может быть такого, что тебя никто ласково не называл! Лэнси! Как тебе? Я буду звать тебя так, должна же быть какая-то справедливость». «Да не корчись ты, Эсти-Лэнси, мы как команда черлидерш, кричалки уже выучила, а, малышка Лэнси?». Да, справедливость все-таки должна была быть и, видимо, она проявлялась в том, что из всего пелотона Стролл смог подружиться только с одним французским недоразумением под именем Эстебан Окон. – пятьсот одиннадцатый номер, я в ванной. – Стролл, ты что, решил устроить заплыв в четыре утра? Видел погоду? Можем вместе хоть прям сейчас по Сан-Паулу с уточками поплавать. – Эсти, пожалуйста. И, видимо, все-таки услышав интонацию, а может, сбитое дыхание на фоне, француз не стал ничего больше спрашивать, произнеся спешное «скоро буду». Дверь. Лэнс был не уверен, закрывал он её или нет, не то, чтобы он часто за этим следил, однако поднять себя с места казалось непоссильной задачей сейчас. Темнота давила и лишь молнии освещали пространство вокруг. Ухватившись за дверную ручку, парень не встретил сопротивления, поняв сразу две вещи. Дверь он все-таки не закрыл, а его друг уже каким-то чудесным образом стоял с фонариком в коридоре, по глупому держа дверную ручку с другой стороны. И, возможно, Стролл ошибался, но, кажется, команда Окона жила тремя этажами ниже, а он сам явно не два часа полз до двери, чтобы они могли одновременно столкнуться. Эстебан, однако, не ожидая приглашения, проскользил в чужой номер, моментально заключая Лэнса в объятия. Кажется, фонарик все-таки запечатлел покрасневшие глаза гонщика прям из коридора. – Хэ-э-э-эй, Лэнси, что такое? Как назло, очередная, уже неизвестно какая по счету молния, осветила комнату, вызвав через мгновение гром и дрожь в теле хозяина номера. – Пройдём в ванную, – Окон, кажется, всё понял, либо просто решил не спорить, последовав за Лэнсом в тёмное помещение. Непонятным даже для самих парней было то, как они понимали друг друга без слов. То многозначительно переглядываясь в боксах, ловя от этого неконтролируемый смех и пугая механиков и уже немолодого Фернандо, то выбирая, какой фильм посмотреть в дискорде или где перекусить в перерывах между тренировками. И сейчас эта связь тоже сработала, когда Эстебан сел на пол, облокотившись о бортик ванной, чтобы освободить ноги для головы улегшегося рядом Лэнса, куда немедленно направилась одна ладонь, успокаивающе перебирая непослушные волосы. Вторая же приобняла, слегка прижав к себе тело, приободряюще сжав ладонь лежавшего в районе солнечного сплетения. – Гроза? Строллу не было стыдно за эти эмоции, хоть ему и не приходилось ещё давать настолько большую слабину перед кем-то. На трассе ты один человек, под вспышками камер и вечным контролем со всех стороны твоё лицо должно быть безупречным. Иначе заклюют, либо свои же, либо те, кто любит поразбираться в чужом грязном белье, и, когда ты гонщик, крутящийся в мире денег, репутации и сплетен, это действительно может нанести сокрушительный удар. К счастью, с Эстебаном было не страшно. Не страшно смеяться над какой-то дичью, не страшно сталкиваться с папарацци, не страшно жить. Потому что Окон как наставник, свет, за которым нужно просто следовать, чтобы всё было спокойно и хорошо. Наверное, только он видел в Лэнсе не мешок с деньгами и отцовскую инвестицию, а человека. Замудренного, слегка потерянного, но со своими чувствами, мыслями и сомнениями. – Рассказать тебе сказку? Французскую. Друг умел удивлять своими предложениями, но даже такое, казалось бы, не к месту сказанное слово откликнулось где-то внутри теплом. Лэнс слегка сжал, будто в согласии, ладонь Эсти, говорить ему пока не удавалось из-за текущих слез, которые как будто решили не отставать от ливня за окном, желая затопить ещё и этот тёмный, ранее уютный, номер. Приплыли. – Я, честно говоря, уже мало что помню, последний раз мне мама рассказывала эту сказку ещё в детстве, называется «Розовая птица». Давным давно, в одном укромном уголке Франции, жила довольно богатая семья торговца Мишеля. У него по всем канонам была красавица жена, её на удивление добрая мама, и двое детей – мальчик помладше и девочка постарше, лет десяти, на ней, кстати, и остановимся позднее. Её зовут Розалина. В один особо неудачный сезон корабль Мишеля со всем товаром тонет, а он сам со своей командой едва спасается. Ну, понимаем, обстоятельства не в их сторону сложились, однако, вау, как в сериале внезапно появляется какой-то родственник, к которому глава семьи с женой и мальчиком и отправляется на последние свои средства, оставив тёщу и дочь дома, пока не уляжется с их материальным положением. Честно говоря, думаю, это не лучший выбор. Че этот пацан мелкий сделать сможет, он никак у отца на подхвате так быстро не станет. Стоило взять Розалину, она вообще крутая и вязать умеет. А, ну то есть, ты этого ещё не слышал, я продолжу, – Лэнс слегка хмыкнул на авторские вставки Эстебана, рассказывал тот, как мог, но явно прикладывал все усилия, чтобы не сругнуться на кого-то в процессе. Вся абсурдность ситуации смешила. Они здесь, поздней ночью в тёмной ванной лежат в обнимку, а сам Эстебан Окон рассказывает ему, заплаканному, но уже чуть затихшему Лэнсу Строллу французские сказки. Кто бы мог поверить в это. Вот и Лэнс не верил, но внимательно слушал. – В общем, осталась Розалина с бабушкой. Та устроилась где-то в городке помогать сёстрам милосердия, а девочка вымолила себе место на ферме у...чёрт, не помню имя. Короче, у фермерши одной. Та вообще не хотела Розалину брать, прикинь! Видите ли у неё до этого работала какая-то девчонка Ноэ...Ноэ пусть будет. Фифа та ещё, вообще не работала. Но, посмотрев на Розалину, а я напомню, она вообще солнышко-милашка та ещё, фермерша согласилась принять малышку. Дали ей пасти коз, аж двадцать штук! Вообще не представляю, как за таким стадом следить, я бы сбежал, это же козы! Придурочные животные. А Розалина старалась из всех сил, в первую прогулку чуть с ума не сошла за каждой козой бегать, подгонять, собирать и пересчитывать. Девочка слишком ответственно подходила к своей работе. В очередной раз козы разбежались и в какой-то момент, пока Рози кучковала их, к ней выбежал мальчишка пастух, да ещё и с псами, мальчика звали Катани, и он вызвался помочь. Вместе они справились с этой тяжёлой задачей, псы остались сторожить животных, а ребятишки сели знакомиться. Узналось, что Катани помнит предшественницу Ноэ, которая ему не нравилась своей грубостью и непослушностью. Ещё бы она кому нравилась, такая дрянь мелкая...ну короче, разговор за разговором выяснилось, что мальчику тринадцать лет, а он ни читать, ни писать не умеет, потому милая Розалина предложила ему помочь с обучением. Дети чаще стали видеться, вместе следить за стадом и учиться, парниша, к слову, довольно смышленным был, ловил на лету всё. Чем-то тебя, Лэнси, напоминает, ты также. Тебе скажешь что-то «ого, а ты слышал про...?», ты с таким смешным глупым лицом смотришь, а потом на следующий день приходишь зная ответ на всё, будто бы у тебя магистерская по этой теме была. Лэнс снова усмехается, удивляясь тому, как Эстебан даже в сказке о нем вспоминает. Ну да, был момент у них такой, ну не знал Стролл тогда, почему коты лениво прикрывают глаза при виде хозяина, но час в гугле явно стоил того, чтобы потом смотреть, как Окон загибается от смеха, слушая, как его «ученик» хорошо подготовился к уроку. – Однажды утром пастушка услышала, как дует страшный мистраль – ветер, приносящий бурю и грозу. Животные были не спокойны, дети то и дело бегали к ним, отвлекаясь от занятий. В какой-то момент Розалина все-таки решила перенести обучение и увести коз в загон, однако, пересчитав вновь всех, она обнаружила, что их всего лишь девятнадцать. Господи, Лэнси, знал бы ты, как в детстве у меня сердце в пятки убегало на этом моменте. Я сразу представлял себя на месте Рози, и маму, которая ругала меня, если я что-то терял. Это катастрофа. Стролл не знал и осознавал это с грустью. Разные семьи, разные положения. Если Лэнс что-то терял в детстве, отец просто приказывал работникам купить новое. Понятно, что дети не любят, когда их отчитывают родители, но маленькому Лэнсу этого очень не хватало – этих эмоций, хоть какой-то реакции, слова, внимания. В его доме все работало иначе, как выверенный механизм, часы, где, если деталь потерялась или не работает, то её просто заменяют. Наверное, только чуть позднее в фильмах Стролл увидел, что у кого-то бывает иначе, не крепость, а правда дом, уютный и согревающий. Вот это и правда сказка. – Искали везде эту козу, не нашли, поэтому малышка Рози смело пошла и призналась фермерше в своей ошибке. Та запричитала, на что Розалина решительно сказала, что готова заплатить за эту козу. Кто же знал, что речь пойдёт о шести месяцах бесплатной работы. Честно говоря, я в шоке, у тебя ребёнок работает маленький, пашет с утра до вечера, а ты по сути лишаешь его всего, ещё и на целые полгода, как так можно! Эта фермерша изверг! – В наше время её бы засудили, – Лэнс уже успокоился, перевернувшись на спину, чтобы лучше видеть и слышать столь эмоциональный рассказ друга. Сложно было сдержаться от комментариев, когда там такие вещи происходят! Видя поддержку в глазах Эстебана в момент, когда парень прерывал повествование, чтобы поделиться своим мнением, Лэнс чувствовал свою значимость. Его слушали и слышали со всевозможным вниманием и чуткостью, а о большем он и мечтать не мог. – Вот именно, где органы опеки! А охрана труда? Никаких безопасных условий и гарантированной оплаты, возмутительно! Однако Рози ещё была малышкой и не знала о том, что что-то идёт не так. Она как обладательница нежной, наивной души винила во всем себя. Ей так хотелось помочь бабушке, отдать заработанные деньги ей, чтобы она ни в чем не нуждалась, но, о дурацкая надвигающаяся буря, принесла лишь горе и слезы трудолюбивой, ответственной девочке. Слезы лились рекой, но вдруг раздалось пение птицы, такое трогательное, чудное, что Розалина тут же перестала плакать. Она подняла голову и увидела на дереве удивительную птичку, всю розовую, с голубым клювом и красными лапками, именно она издавала столь звонкие и нежные звуки. Казалось, это была долгожданная встреча двух родственных душ, мелодия птички исцеляла все невзгоды и Рози, слушая, забыла печаль и улыбнулась. Птичка слетела с ветки и села на окно. Девочка протянула к ней руку, а потом будто бы произошло чудо. Взмахи крыльями, лёгкие касания клювиком к обеим щечкам и внезапно появившаяся после улёта птички в руке Рози яркая шерстинка. – Магия. – Настоящая магия! И Розалина также подумала, вспомнив, что у неё был план вязать вещи на продажу, чтобы хотя бы так заработать деньги для бабушки. Нужно было хотя бы начать, а там может бы и получилось где-то добыть шерсти. Рутина продолжалась. Девочка выходила на работу, периодически искала пропавшую козочку и учила Катани, хоть тот и считал, что после случившегося не заслуживает такой доброты от подруги. В конце месяца раздавали зарплату. Рози стояла в стороне, зная, что ей не на что рассчитывать. Однако фермерша обратила на это внимание, спросив, почему та не подходит к ней. Слова про уплату долга за козу и столь скромное поведение (а, может, и наши органы опеки) растопили сердце фермерши и та все равно дала зарплату своей юной работнице. Розалина понесла все деньги бабушке, но та не приняла их, у неё все было, а вот вариант купить Рози себе шерсти для вязания показалось бабушке более заманчивым предложением. – Дай угадаю, и она начала вязать для всех? – одна навязчивая мысль в голове Лэнса не могла успокоиться, подталкивая парня к отчаянным мерам. Честно говоря, комментарий был лишь поводом к отвлечению внимания рассказчика, да и с духом собраться тоже следовало. Тепло ладони Эсти согревало его собственную, Лэнса, руку, но хотелось явно большего, более близкого контакта. Хотя какого именно, было непонятно. В какой-то момент парень решил, что раскрыть ладонь, дав лёгкий намёк другу на свои же непонятые желания, будет лучшим вариантом. Эстебан же не глупый. Рука в волосах на мгновение застыла. – Да, ты прав, Рози позаботилась о всех и...слушай, я переживаю за твою спину и здоровье, тут такой сквозняк, а ты практически на кафеле лежишь, ещё и ладони холодные. Надень толстовку, – не дожидаясь согласия, Окон стянул с себя черную вещь и протянул другу, не давая шанса отказаться. Не то, чтобы Стролл обращал внимание на холод и потоки воздуха в номере, было довольно тепло, но отказываться от той самой мамской заботы Эстебана, что преследовала его на протяжении всей их дружбы, казалось, было незаконно, ну и как минимум слегка опасно. Товарищ по пелотону хоть и был потрясающе добрым и мягким человеком, но настойчивости и строгости в деле заботы о близких людях было не отнимать. Лэнсу не хотелось менять нагретое и комфортное в плане близкого расположения к таким нежным рукам и теплому телу место, при том, что вариантов у него других и не было дано. Его успокоили, натянули на него толстовку и всё, долой спать, Лэнс, детское время уже давно прошло. Только вот возвращаться к кровати, где он так несправедливо и резко был разбужен несколькими минутами ранее, явно не было никакого желания. – Лэнси, не зевай, ложись, – и все-таки Окон решил по-своему, настроив свою волну на «Стролл.фм», чтобы хоть как-то связаться с ушедшим в мысли другом. Предложение уже было объявлено и томилось под раскрытыми в сторону руками Эстебана. Да, парень точно не глупый. Лэнс чувствовал ужасную неловкость, но молился всем богам, кроме, будь они прокляты, Зевса и Посейдона, чтобы в свете телефонного фонаря не было видно этого неподходящего смущения на лице. Однако чуть погодя Строллу пришлось перекинуть все свои силы на борьбу с облегченным выдохом, что вырвался из него, как только он удобно устроился на новом месте, так приятно уткнувшись спиной в грудь Эстебана и откинув голову тому на плечо. Говорить о наилучшем доступе к чужой шее он пока не решался. К тому же крепко обхватившие его талию руки выбили все мыслительные и прочие процессы из головы, помимо тех, что отвечали за восприятие и переработку усилившегося аромата одеколона француза в эндорфин. Эстебан, видимо, ещё немного поразмыслив над своим коварным и чертовски проработанным планом «как убить Лэнса Стролла, не сев за это в тюрьму», отцепил одну руку от талии, чтобы ещё более коварно украсть чужую ладонь, переплетя с ней пальцы и положив обе руки себе на середину бедра. Если бы его не держали так крепко, Лэнс бы предпочёл скатиться вниз на холодный кафель, ведь, если бы кто-то попросил его показать человека, понимающего самые наитупейшие намёки и делающего из этих наитупейших намёков остановку сердца от счастья у своего коллеги, то парень бы без раздумий указал на Окона. А потом попросил бы добить себя, потому что этот переизбыток тепла не просто физического, а именно внутреннего, казалось, разрывал в щепки итак израненную душу Стролла. – Если уж я Катани, то ты явно Розалина, Эсти. Так заботиться обо всех вокруг, забывая о себе, оказывается, могут не только персонажи французских сказок. Если я из-за тебя начну плакать, то просто закинь меня в ванну, я заполню её своими слезами и захлебнусь счастливым. Спиной Лэнс почувствовал лёгкий смех Эстебана, а затем и улыбку, запрятанную у себя в волосах, чужое тёплое дыхание в районе головы мигом вызвало табун мурашек. – Прости за спойлер, но, если я Розалина, а ты Катани, готов ли ты жениться на почти судимой девушке? Не сдержавшись, Стролл тоже засмеялся, не ожидав такого сюжетного поворота и...флирта? Интонация в совокупности с контекстом были слишком многообещающими, что невозможно было не поддержать этот настрой. – Рози, я надеюсь, речь не об убийстве? Иначе мне бы хотелось успеть подготовиться к роли соучастника твоих преступлений. – Оу, нет, к сожалению, я слишком милашка для этого. Но тебе явно перед браком надо знать, что я ужасная трудоголичка, очень наивная и доверчивая, а ещё, вероятно, пьющая, раз вижу говорящих птиц. – Мне все подходит, Эсти. А тебе подходит не умеющий читать и писать юноша с двумя псами и чувством юмора? – Это именно то, что я искал. – Отлично, скрепим наш союз поцелуем? Окон, не думая, чуть наклонился и оставил лёгкий след губ на лбу у Лэнса, который, казалось, забыл как дышать ещё после своей смело брошенной фразы. Что удивительнее для него самого, останавливать себя он не собирался, хотя и сердце яро готовилось к остановке от таких выходок своего владельца. – Жених недоволен, никакие союзы, закрепленные таким поцелуем, долго не держатся, – канадец повернулся набок в чужих руках, утыкаясь уже щекой в плечо, бросая игривый взгляд в сторону Эстебана. Было интересно, как тот себя поведёт, ощущалось как в детстве, когда шкодничаешь, пакостишь, а потом ждёшь реакцию. Правда в его реальности не дожидаешься, но здесь игра всегда стоила свеч, Лэнс знал, что шалости поддержат, а зачастую и предложат более безумные идеи, за которые потом приходилось либо расплачиваться объяснениями перед кем-то, либо смеяться во весь голос от проделанных глупостей. – И какой же поцелуй ты ждёшь? Французский? Шах и мат, Лэнс Стролл, получите и распишитесь, сердечный приступ, потеря дара речи и чёртов жар, пробивший по всему телу, тут даже гром за окном, который стал утихать в последние минут пять, уже не тревожил. Такой реакции достаточно или...? – Если научишь... – голос Лэнса совсем притих в дальнейшей нерешительности, а взгляд остановился где-то в районе шеи, к которой неудержимо потянулась рука, выбравшаяся из под чужого контроля пальцев. Поднять взор выше уже было страшно, так далеко они не заходили даже в шутку, которых между ними всегда было много, а сейчас и вовсе казалось, что незримая граница пролегла вдоль, сурово требуя не пересекать её. Нет, стоп, отбой, дальше опасность, неизвестность, нужно было отстраниться, отойти. Пространство начинало душить, взгляд бросался от одного угла ванной комнаты к другому. Может, спальня с закрытым окном и сверкающими молниями за ним уже и не казалась в данный момент такой страшной. – Лэнси, – руки покрепче обхватили тело канадца, также отзеркалив левую ладонь на шее, будто ощущая, что вот-вот и тот сбежит, сверкая пятками подстать грозовым разрядам пугающей стихии, – Лэнси, просто посмотри на меня. Я уже вижу как ты мысленно прорабатываешь пути отступления из номера, хотя ни за что не поверю, что я страшнее грозы для тебя, – Эстебан медленно переместил ладонь с шеи ближе к щеке, чтобы аккуратно дотронуться до скулы на напряжённом лице. Лэнс послушно отстранился от плеча друга, чтобы посмотреть на него, однако глаза все также бегали в разные стороны, боясь сфокусироваться в одной точке. Он слегка нахмурился, как обычно это делал при погружении в свои мысли, что хотелось сгладить пальцами эти будущие недовольные морщинки. Эстебан считал Лэнса забавным. Канадец часто вёл себя так, будто его тело захватил десятилетний ребёнок, который планировал совершить всевозможные пакости за двадцать четыре часа. Было невозможно не поддаться этому огоньку в глазах напротив, генератор идей в этой кленовой башке работал непрерывно и затухал лишь в те моменты, когда надо было сосредоточиться на работе или когда кто-то своими ненужными советами пытался убедить Стролла младшего быть серьёзным и взрослым. Не надо было ему это. Лэнс прекрасен в своих детских безумствах, которые Эстебан без особого сомнения и обдумывания стремился исполнить. Он всегда чувствовал, как это важно для друга, видел, как простые мелочи в духе лепки снеговика в первый снег или соревнований по задерживанию дыхания под водой приносили столько радости и счастья, что Окон без раздумий и в улий бы полез, если бы Лэнс предложил ему это. Внутри переливалась нежность. От каждой улыбки, от каждого касания и даже диалогов по телефону до четырёх утра в день квалификации. Это так беспрепятственно вошло в мир Окона, что он отказывался что либо менять, разве что добавить в свой ежедневник больше имени Лэнса в расписании. 08:00 – пробуждение с Лэнсом. 08:30 – утренняя пробежка с Лэнсом. 9:30 – завтрак с Лэнсом. 10:00–22:00 – время с Лэнсом. 23:00 – отход ко сну с Лэнсом. Не хватало переписок, дискорда, редких совместных праздников и гоночных заездов. Эстебан знал, что в гениальной голове Стролла царит сущий бардак, а еще спрятана закрытая комната со всеми обидами, фобиями и такими въедчивыми сомнениями, которые даже через дверной замок умудрядись вылазить и создавать хаос. Не то чтобы француз был патологическим чистюлей, но желание отпинать тараканов в голове Лэнса и вымести всю кашу и пыль оттуда превосходило по объёму все благие стремления убраться в собственной комнате. Однако вряд ли даже генеральная уборка от клининга исправила бы ситуацию, вот чего, а вмешательства в свою зону комфорта канадец не выносил больше всего. Это проявлялось как в агрессии по отношению к тем, кто, как журналисты, пытались докопаться до свежих слухов и жирных заголовков статей, так и в желании сбежать в те моменты, когда кто-то пытается поговорить с ним по душам, либо как сейчас переигрывает во флирте. Бей или беги, и повезло Эстебану, что в данном случае сработала вторая реакция, сразу видно одного очень тревожного типа, хоть он и был готов ко всему, когда открывал грань такой пугающей для Лэнса близости. – Ты же знаешь, что я никогда не сделаю ничего из того, на что ты не дашь согласия, но, чтобы ты имел в виду, без шуток, такой урок французского я готов провести в любой удобный для тебя момент. И не потому что я флиртую и просто хорошо к тебе отношусь, а потому что ты мне нравишься и не только как друг, – все-таки несправедливо по отношению к Строллу было сидеть спокойно и с пониманием смотреть, пока мысли того поглощали в пучину неуверенности и тревоги. Признание далось легко, но теперь в этой тихой ванной комнате переживали уже двое, так было правильнее. Рука на шее Эстебана дернулась, боязливо начав двигаться вверх к линии подбородка. – Нравлюсь? – парень наконец смог остановить взгляд на глазах напротив, хоть держался так, будто ещё секунда и весь восставший из пепла замок смелости в нем вновь рухнет, – Ты все-таки решил посмотреть сегодня на то, как я утопаю в ванне в своих слезах? Такие фетиши нынче у французов? – Господи, Лэнс Стролл, я тебя сам утоплю, если ты только попробуешь это сделать, а потом себя утоплю, потому что не переживу этой утраты. И мои фетиши, пожалуй, мы позже обсудим, иначе мне точно тебя по всему отелю ловить придётся, – неловкая тишина сменилась смехом и греющими улыбками. – Мне кажется, я умру ещё раньше, если ты ничего сейчас не сделаешь. Нужно письменное разрешение на всё? Я принесу...позже, – Лэнс заметил хитрые темные глаза, периодически спускающиеся вниз, к его губам, и почувствовал, как загорается от этого взгляда вновь. – Прям...на всё? – Эстебан медленно приблизился, неожиданно щекотно коснувшись чужого кончика носа своим, слегка потеревшись об него, как если бы Окон был собственным котом. Все-таки питомцы очень похожи на своих хозяев. – Да, – момент ощутился как пробуждение ото сна или выныривание из воды, когда звуки вокруг будто пропадают, а тело концентрируется лишь на некоторых оставшихся органах чувств. Сначала дыхание, ощущаемое в районе подбородка, тёплое, согревающее, подбирающееся ближе. Затем лёгкое касание к губам, ощущение напряжения в теле, спорящего с чувствительностью миллиона нервных окончаний и в итоге проигрывающего им с приходом лёгкого заряда по телу, будто тока, оседающего в районе живота. Реальность уплывала куда-то по своим делам, оставив двум парням, так крепко прижавшимся друг к другу, шанс побыть в своём мире, ощутить общее пространство. Эстебан не давил, не спешил, наоборот казалось, что он лениво смакует чужие губы, изучает их пухлость, неровность, шершавости от обветривания, вкус, давая и себе, и Лэнсу время словить темп, осознать свершение долгожданного момента, притянуться ещё ближе, либо отпрянуть, поняв, что это могло быть ошибкой. Он отстраняется на несколько секунд, недалеко, предоставляя передышку Лэнсу, исследуя его реакцию, и приближается вновь, ещё сильнее прижимая к себе канадца, видя, как тот сам двигается к нему навстречу. Позади них года, десятки или даже сотни поцелуев не с теми людьми, но именно сейчас хотелось вложить в этот первый раз, их совместный, всю нежность, близость душ и щемящую тоску с одиночеством в разрыве друг от друга. Не хотелось никуда спешить, хотелось сливаться потихоньку, миллиметр за миллиметром в человеке напротив и брать максимум от этого фейерверка эмоций и ощущений. Местами Лэнс, будто опьянев и осмелев от поцелуя, дразняще добавлял кончик языка в их идеальную процессию, либо слабо прикусывал губу Эстебана, ловя поддельно строгий взгляд как у учителя, который, впрочем, не спешил преподавать никаких уроков французского, лишь угрожающе сжимал покрепче то талию, то ладонь, то волосы Лэнса, или другие интересные места, в зависимости от того, где в данный момент бродила за увлекательными путешествиями его любопытная рука. Так потихоньку выяснялось, что Лэнс чувствителен к щекотке в районе нижних рёбер, любит покусывания (как со своей, так и с чужой стороны), а ещё, кажется, полностью выключает мозг, когда речь заходит о поцелуях в шею. И как бы им обоим не хотелось после этих открытий устроить более длительное углубленное исследование, но, как минимум, для этого не подходило место, а, как максимум, им стоило лечь спать ещё желательно часа три назад, но кто же знал, что времяпровождение в ванной, в которую, кстати, успел вернуться свет, будет таким длительным и полным сюрпризов и приятностей. Эстебан старательно пытается сдержать себя в руках и прекратить прикасаться к родным губам, что уже изрядно припухли от таких активных махинаций, но получалось у него сдерживать только лицо Лэнса ещё крепче возле своего. Тот и не противится, лишь сильнее льнет к телу, явно не чувствуя необходимости останавливаться, да и вообще включать мозг, когда и без него в целом всё работает: Лэнсу приятно, рядом его мужчина, который в случае чего возьмёт на себя роль старшего мудрого дядьки, а больше и не надо ничего, лишь контролировать собственное дыхание, чтобы не задохнуться окончательно в этом ощущении обжигающего тепла, близости и защищенности, которого так всегда не хватало. – Я правильно понимаю, что уложить тебя спать у меня не выйдет? – француз все-таки с огромным трудом несильно отстраняется, дабы взглянуть в эти бесстыжие канадские глаза, не удержавшись от того, чтобы провести большим пальцем по густым бровям Стролла. Эстебан всегда мечтал так сделать. – Верно, зато разложить меня есть все шансы. «И правда бесстыжие» – Лэнс Стролл, черт возьми! Никогда не слышал ничего более возмутительного и горячего из твоих уст, – Эстебан перешёл на шёпот, разглядывая, как у одного бесстыдника слишком очевидно загораются озорские искорки в глазах. Никакого раскаяния. Не удержавшись, Окон резко притянул к себе наглеца за подбородок, целуя напористо и рьяно, с нажимом. Лэнс не заметил, как в один момент оказался на спине с нависающим над ним явно уже кем-то большим, чем другом. Возможно, это можно было понять ещё раньше, как минимум тогда, когда язык канадца оказался в чужом рту, но осознавалось потихоньку лишь сейчас, когда чуть прохладные пальцы прошлись под футболкой по талии и спустились ниже, сжав бедра. – Нет, Лэнси, ты идёшь спать. Прямо сейчас, – Эстебан приподнимается, довольно следя за тем, как удивлённо взметнулись вверх любимые густые брови напротив. – Нет! Нет, ты серьёзно? Эстебан Жозе Жан-Пьер Окон-Кельфан, ты серьёзно? Мы сейчас подеремся. От смены эмоций на чужом лице хотелось смеяться, и Эстебан позволил себе такую шалость вдоволь. Когда ещё увидишь, как у Лэнса на лице одновременно появляется на десяток больше выражений, чем его одно классическое «не подходить, возможно, кусается». К слову, об этом, можно перечеркнуть. Точно кусается. Да и кто же знал, что у того ещё и столько памяти, Окон впервые встречал кого-то способного произнести без ошибок его полное имя. Эта официальщина даже возбуждает. Однако он не шутил, пора было ложиться, пока и у него самого, подобно Строллу, не отключился мозг. – Языками уже подрались. Реванша захотелось? – немного поиздеваться все-таки святое. – Или ты так стремишься сменить удобную кровать на холодную ванну? Гроза уже не так сильно слышна, можно вернуться. – А что если и хочу. Стели здесь, я лягу. А вы, мистер Окон, как незаинтересованное лицо, сможете уйти по своим более важным делам. Эстебан посмотрел в ответ непонятным взглядом и вышел из ванной комнаты. Канадец успел слегка испугаться. Сомнительная идея всерьёз вестись на его обиды, если речь о своеобразном привлечении внимания и желании быть ценным и нужным хоть кому-то. Странный способ, но уж как умели, специально для самых близких. – Так и какие, говоришь, у меня более важные дела? – Окон вернулся, таща на себе огромное одеяло, плед и подушки, по-настоящему готовясь застилать ванну. – Не знаю, – по началу растерялся Лэнс, – видимо, что-то намного интереснее поцелуев со своим парнем. «Лэнси как ребёнок, честное слово», – подумал Эстебан, смотря на выражение лица, с которым ему были выданы эти «обвинения», – «не хватает ещё более сурового взгляда и поджатых губ для общей картины. Очаровательно.» – С моим только что приобретенным любимым парнем у меня вся жизнь впереди, но, чтобы она не оборвалась так рано, мне бы хотелось, чтобы этот самый парень успевал хорошо отдыхать. Кстати, королевская ложа подана, Лэнси, прошу – Окон в подтверждение своих слов перекинул ногу за бортик ванны и залез в неё полностью, сев на мягкое одеяло. Места было явно мало, особо для двоих высоких мужчин, но кто Эстебан такой, чтобы перечить его Величеству. Да и в принципе, если попробовать, уместиться можно, но, пока что было больше интересно увидеть реакцию канадца. Наверняка такие королевские капризы были выданы лишь из вредности и желания пораздражать. – Двигайся. «Или нет?» Лэнс внаглую улегся между ног Эстебана, спиной к нему, заняв собой все оставшееся в минимальных масштабах место. Немного поёрзав, он наконец, видимо, нашёл наиболее комфортную для себя зону, закинув вновь голову на плечо сзади. Провокации ради одна рука добралась до чужого бедра. – Обнимай. Звучало хоть и требовательно, но Окон не смог сдержать улыбки. – Лэнс Стролл, ты такая королева драмы, – Эстебан дотянулся сначала до одеяла, чтобы накрыть их, а потом до талии. – И почему именно ванна? Чем тебе кровать не угодила? – Чтобы твоя больная старческая поясница с утра напоминала тебе о твоих упущенных возможностях. Под возмущенные комментарии Окона об их небольшой разнице в возрасте, рёбра Лэнса были атакованы самой коварной щекоткой, а когда французу удалось ещё и парировать подкол про поясницу очень двусмысленным намёком, к их битве присоединился и сам Стролл. – Не могу поверить, столько лет дружбы, а тут такой удар ниже пояса! Это возмутительно! – Столько лет дружбы, а ты выбрал влюбиться в старика, вот и страдай, Лэнс. Смотри, чтобы ещё дилфхантером не назвали. Надеюсь, это не поэтому ты так хорошо ладишь с Алонсо, а то я начинаю видеть в нем конкурента. – Да иди ты! – Лэнс потянулся за новым поцелуем, рассчитывая стереть хитрую улыбку с лица Эстебана. Да, они частенько могли словесно поперекидываться, поспорить о чем-то, либо завалить взаимным стёбом друг друга, но сейчас всё ощущалось иначе, когда границы флирта стирались и выходили на новый уровень. Уже не было страха сказать что-то не так, зайти за черту, а у Лэнса появились новые меры противодействия словесным атакам Окона. Тот частенько переигрывал его, не давая и шанса ответить более колко и резко, зато сейчас, как минимум, давалась возможность заткнуть поцелуем одного особо болтливого француза и, как максимум, попробовать на нем и более коварные махинации, умело скрывая затем собственное смущение от наиболее смелых действий. Неловкость ощущалась почти физически, ведь одно дело фантазии, а другое реальность, где Лэнс местами все ещё не принял того факта, что они с Эстебаном уже не друзья, а партнёры, пара, хоть вслух это и не произносилось. Будь они кем-то другими, может, у них сложилось бы и прежде пару свиданий, вечерних прогулок, подростковых поцелуев в щёчку под дверями дома или подкинутых валентинок и записочек в рюкзак, но в их случае приходилось перескакивать через формальности, потихоньку изучать новую-старую территорию касаниями и следить за реакциями друг друга. И пока всё шло успешно, благодаря одной чёртовой грозе. На душе не было паники, в глазах напротив сияла уверенность и прошлые мысли, которые казались сомнительными, неправильными и ошибочными теперь разбивались взаимностью и нежностью между ними. – Чувствую себя каким-то пубертатным пацаном, – Лэнс заставил себя оторваться от губ Эстебана, чтобы дать себе время отдышаться. – Спасибо, что хоть прыщи, как в те времена, не вернулись. – Ты и с прыщами выглядел хорошо. Как по мне, с того же две тысячи шестнадцатого ты вообще не изменился, лишь более волосатым и хмурым стал, – француз потянулся, чтобы оставить пару поцелуев на лице Стролла и все-таки вновь притянуть его в свои объятия в надежде, что канадец успокоится и все-таки отдохнёт. – Хотя, конечно, период с твоими усами я вспоминаю как в страшном сне. Слава богу ты вновь начал бриться. – Э-ээ-ээй! Я выглядел тогда хорошо, мне все говорили, что мне идёт. – Кто все? Твой парикмахер, которого давно пора четвертовать за порчу твоих причёсок или четырнадцатилетние фанатки, даже не знающ...Ау! Ты укусил меня? – Окон удивлённо перевёл взгляд в сторону своего плеча и столкнулся с самыми невинными глазами, что так нелепо контрастировали с наглой улыбкой, выдающей преступника со всеми уликами, в том числе и мокрым следом от укуса в районе ключиц. – Нет, с чего ты взял, что я тебя укусил? – Стролл вновь уложил голову на плечо, глядя с озорством на эмоции, бушующие во взгляде француза. У Эстебана итак был уж слишком глубокий карий оттенок, но в особые моменты, когда зрачок закрывал собой всё пространство, глаза и правда казались чёрными, гипнотизирующими, такими, что невозможно было не засмотреться, забыв все мысли, в том числе приличные. – Ладно, я понял, мы ложимся спать, – Лэнс не выдерживает столь пристального взгляда тёмных глаз, в которых начала проскальзывать тень строгости и даже опасности. Но не скажет он, что от такого взгляда у него мурашки по телу пробежали. Эстебан снова старательно укрывает их обоих, держа в голове вопросы о такой резко появившейся послушности и слишком покорном выражении лица Стролла. – Ты в моем лбу сейчас дыру прожжешь. Спрашивай, – позволяет все-таки Окон, обняв своими руками тело парня. – Так и чем закончилась сказка? – перемены в настроении Лэнса даже не напрягали, а больше умиляли, и не было понятно, как в этом чертёнке могут сочетаться такие несопоставимые черты. С ним невозможно было соскучиться, что влюбляло ещё больше. – Ну, если кратко, Рози начала всем вязать вещи, в том числе и Ноэ, которая стала приходить учиться. Розалина, видя на подруге старое платье, решила связать ей новое, хоть и все вокруг говорили позаботиться и о себе тоже, а не только об окружающих. Но девочка не послушала. В один день, когда платье было готово, Рози понесла его в город, где жила Ноэ, надеясь найти свою подругу у фонтана, на площади. Однако та, увидев её, обвинила в краже прямо перед продавщицей пряжи и остальными людьми. От шока девочка потеряла сознание, а как очнулась, узнала, что её хотят судить за столь суровое преступление. Конечно, нам лишь бы маленького ребёнка засудить, а не искать каких-нибудь особо опасных преступников, да. В общем, во время своего нахождения в камере к девочке прилетела птичка, сказав связать себе особое платье, ну и, разумеется, молчать обо всем. Рози принесли пряжу, шёлк, драгоценные камни, цветы, различные ленты и прочие бабские красивые приблуды. На утро платье, которое другие мастерицы делали бы месяц, было готово, оно оказалось ярким, сияющим, роскошным. Однако переодевшись в новое платье, девочка заметила, что оно внезапно потускнело, цветы завяли, камни исчезли, пряжа испортилась, но, не придав большого значения, Розалина направилась в зал суда. Приходилось молчать, потому что секрет был важнее её свободы. Никто над ней не сжалился, ведь не было никаких оправданий, доказательств того, что девочка не виновата. Да и Ноэ оклеветала вновь Рози, даже несмотря на то, что платье предназначалось ей. Как только стола судьи коснулся молоток, внезапно, в один момент все-таки птичка явилась и не одна, а в компании других, более маленьких птичек. Никто не понимал, что происходит, пока крылатые существа не стали превращаться в прекрасных девушек. Розовая птичка оказалась феей, а остальная стая – её подруги и помощницы. Оказалось, фея была очень большой болтушкой и однажды её за это наказали злой магией, сказав, что проклятье снимет только человек, умеющий хранить секреты, а раз люди все плохие, то и жить фее в теле птицы всю жизнь. Розалина оказалась спасением. Фея подошла к ней и коснулась платья, которое в миг озарилось и вновь стало прекрасным и сияющим. Дальше не особо помню, но все были в восторге, девочку отпустили из под стражи, а Ноэ фея превратила в летучую мышь, мол может так от неё больше пользы будет. Позднее вернулась семья Розалины, разумеется, они обогатились чужим наследством, стали жить припеваючи, Рози и Катани через несколько лет женились и жили счастливо вместе. В один день, прогуливаясь возле скал, Розалина увидала, как огромный филин напал на какое-то существо и, чтобы спасти, попросила Катани выбить из цепких когтей птицы добычу. Ей оказалась летучая мышь, которая превратилась в девушку. Ноэ узнала Рози и стала благодарить её за свободу спустя долгих семь лет. В общем, все всё осознали и жили хорошую долгую жизнь. Конец. Да, Эстебан немного заговорился, не сумев удержаться от подробностей и собственных комментариев, но он никак не ожидал, что, взглянув на Лэнса, увидит его мирно спящим у себя на плече. Кажется, стали понятны резкие перемены в настроении парня, он просто сильно устал и это неудивительно. Такая насыщенная на эмоции ночь после тяжёлого дня действительно выбивала любую энергию и силы и удивительно, как их обоих не сморило сном часом ранее. Боясь разбудить свою канадскую язву, Эстебан аккуратно поправил одеяло, устроился поудобнее и прикрыл глаза, в голове надеясь на то, что получится отдохнуть хотя бы немного. Синяков под глазами и убитого вида им обоим все равно не избежать, но попытаться минимизировать последствия бессонной ночи стоило. Как и стоило, вероятно, предупредить кого-то о смене их местоположения или хотя бы включить звук на телефоне, однако во сне никого уже не заботило то, что на утро они с трудом проснутся с отлежанными конечностями, услышав чужие неожиданные разговоры над головой. И уж точно никого не могло тогда заботить состояние их менеджеров и ещё более внезапного в данном списке поисковиков Алонсо, получивших сердечные приступы от потери своих подопечных с утра пораньше прямо перед брифингами команд.