Эколог-активист

Пока ты жив, время бежит слишком быстро. Когда ты умираешь, время начинает растягиваться, как жвачка, прилипшая к подошве твоих новых кед. Пока Олежа был жив, он старался не думать о времени. Он старался жить так, как, казалось, было правильнее всего: окончание школы с золотой медалью, поступление в хороший, обязательно не театральный, МГАПУ им. Соответского и учеба с отличием там. Каждый день словно день сурка. Встать к первой паре, собраться, примерно час на метро, учеба, дорога в общежитие, вечер, проведенный за заданиями и написанием работ для других учащихся, и сон. Размеренный, спокойный и спланированный ритм жизни его полностью устраивал. Ходить на тусовки он желания не имел, друзей тоже, и его одиночество не было чем-то некомфортным. Он умел этим наслаждаться. Вплоть до момента встречи с Антоном. Конечно, они не раз пересекались, но Душнов видел того только издалека. Взгляд, Антон, конечно, цеплял: статный молодой человек, до ужаса ответственный и вежливый, готовый помочь всегда и везде. Если Олеже и хотелось когда-то познакомиться поближе, то особых надежд он не имел. Он был не то чтобы "цепляющим": худоватый парень с вытянутым лицом и довольно говорящей фамилией, он не пользовался у одногруппников такой же популярностью, как Антон. В апреле Антон подъехал к нему, ждущему своей старенькой маршрутки до метро, на своей блестящей красной машине и предложил работу. Олегсея долго уговаривать не пришлось. После первого, пробного составления текста ("Посмотрим, сработаемся или нет") из криво написанных и не очень разборчивых мыслей Антона про то, насколько их район неблагоустроен, особых мыслей для чего Антону такая речь у Олежи не было. Мало ли, вдруг Звездочкин успевает и экологом-активистом подрабатывать. После того, как Антон передал ему свои записи для второго, третьего, пятого редактирования у Олежи начали закрадываться сомнения. С каждой следующей правкой речи становились все более демократичнее. Олежа не против тех идей, что Антон просит прописывать в его речах, но для чего ему это? Он выступает на какой-то конференции собрания либералов? Пишет свой анонимный блог? Предположений было много, а вот смелости спросить, зачем Антону всё это, не хватало. Так и продолжали: Антон присылает свои заметки, Олежа формирует их в последовательный, грамотный текст, Антон вносит правки, Олежа подстраивается и отсылает готовый вариант. Иногда Антону нужна была личная встреча (не все свои мысли он мог выразить в сообщениях в ВК) и тогда он подвозил Олежу к общежитию после вечерних пар. В один из таких дней Душнова достало придумывать Звездочкину оправдания. Антон уже высказал все свои предложения насчет правок и поездка сопровождалась неуютной тишиной. Когда оставался один светофор до общежития Олежа взглянул на Антона и наконец решился. — Антон, у меня есть вопрос. — Олежа медленно перевел взгляд с приборной панели на Звездочкина, все еще стесняясь спросить. Старший окинул его вопросительным взглядом, явно ожидая продолжения — Зачем тебе...это? Эти текста? Что ты хочешь этим сказать? *** Со дня похорон прошло 4 дня. Антон отсчитывает их на настенном календаре с котом, меняет дату на 20 июля. На столешнице стоит незаконченная бутылка дорогого виски, купленного изначально как подарок какому-нибудь преподавателю, но использованная не совсем в данных целях. Антона мутит: хочется просидеть весь день у кафельного унитаза, параллельно туда блюя, а иногда и прикладываясь к этому холодному кафелю, чтобы унизительно поплакать, но у Антона важные дела. Нужно всего лишь сесть в машину, проехать пару-тройку километров, посидеть у могильного креста с фотографией, повязанной черной ленточкой, а потом вернуться домой и попытаться прочитать последние наброски Олега для речи Дипломатора, не внедряя в дело алкоголь. Он стоит пару минут напротив календаря, прожигая взглядом 13 июля. В окошках у более поздних дат прописаны кучерявым почерком их дела: 17 июля - заснять !!! речь 24 июля - музей на краснодарской 29 июля - киновечер :3 Его почерк, по сравнению со вторым, выглядит слишком агрессивно и остро. Им подписана только одна дата. 16 июля - похороны Линия от окончания буквы "ы" идет поперек всего календаря. Он написал это ещё 14-го. В тяжелой степени опьянения он решил подписать дату похорон, но ударивший в голову бренди (или это был ром?) не позволил ему этого сделать. Медленно выводя "ны" он начал отключаться, а кисть вместе с ручкой проскользила вниз за его телом. Очнулся он на следующий день с синяком на локте, гудящей головой и чертой, перечёркивающей половину месяца. Все еще не твердо стоя на ногах, Антон медленно, по стенке, пробирается в ванную и снимает с себя синюю водолазку с явными пятнами алкоголя. *** — Я думал сделать маску красной гуашью, но боюсь, если всё-таки пойдет дождь, все смоется. — Антон сидит на краю кровати Олежи, чувствуя себя здесь слишком неловко. Его взгляд скользит по комнате, осматривая пожитки Олежи. Душнову интересно, о чем именно он думает? Что вызовет у него интерес из всех тех скучных вещей, что хранит у себя Олежа? Нет, гуашь не подойдет. Нужно что-то водостойкое, но чтобы быстро стиралось салфеткой. — Ммм... — Олежа задумчиво оборачивается на Звездочкина, обхватывает себя руками и продолжает анализировать. Сейчас Антон быстро проскальзывает по названиям книжек, что смиренно стоят на полке студента. Его взгляд устремляется на стол, захламленный бесчисленными листочками с заметками Олежи. Представляет ли Антон его за работой? Как он сидит, обдумывает каждое предложение и правки Звездочкина, как добавляет свое? — Ты знаешь, я кажется придумал.. — Он отходит к столу, один за другим открывая ящики в тумбочке, пока наконец не находит серебрянный футляр. — В прошлый раз, когда Оля приезжала, она оставила у меня свою косметику — Олежа оборачивается, показывая находку. — Конечно, половину пришлось отправлять почтой, но некоторые вещи все еще остались. Мне кажется, помада может подойти. Антон смотрит с подозрением, а в голубых глазах напротив читается едва скрытое веселье. — Давай хотя бы попробуем? — Антон все еще настроен скептично, но Олежа бывает хорош в переубеждении. Он выдвигает помаду из флакона легким движением и подходит ближе. — Закрывай глаза. Красная помада неспеша скользит по лицу, формируя маску. У Антона замедляется дыхание, а пока ты стоишь впритык с человеком, это слишком заметно. Олежа медленно закрашивает веки, и как только главная часть маски готова, он начинает красить ему губы. — Ты чего там делаешь? — Произносит Антон, почти не двигая губами. — Заканчиваю маску. Сиди спокойно. — С уже нескрываемой улыбкой говорит Олежа. Как только маска готова, — Закончил! — Антон медленно открывает на Олежу глаза, и устало улыбается. — Идеально! — Как я тебе? Красавец? — Антон приподнимает брови и посмеивается. — Мне все нравится! — Олежа открывает дверцу шкафа, внутри которого висит зеркало, и мягко подзывает его рукой. — Ну…Дипломатор! — Антон встает, подходит к зеркалу и оценивающе смотрит на свое отражение. — Мы все еще обсуждаем такое название. Я больше за… «Арбитра» или «Переговорщика». — Олежа приближается за его спиной и кладет свою голову ему на плечо, привставая на носочках. Тоже смотрит в зеркало. — И в половину не так круто, как «Дипломатор». Мои варианты всегда самые лучшие, ты еще не понял? — Олежа улыбается, всматриваясь в Антона в зеркале. Красивое лицо с кривонарисованной красной маской и такими же алыми губами. — Не хочешь в финальном варианте оставить накрашенные губы? Выглядит так, будто они в крови оттого, насколько много ты говоришь. — Мне кажется, из нас двоих много говорит кто-то другой. — Через зеркало Антон подсматривает за Олежей, так же явно рассматривая голову, выглядывающую из-за плеча. — Мне тоже губы накрасим? — Тебе бы пошло. — Не будем проверять. *** Антон кое-как садится в машину и вставляет ключ в замок зажигания. Он не торопится: на часах всего час дня. Немного заторможенно осматривает уже ставший откровенно помойкой салон. На пассажирском сидении лежат не выброшенные пакеты из «Красного и Белого», в подстаканнике лежат бычки, а на кондиционере прикреплена их совместная фотография. Ему нравится думать, что если он попадет в аварию, то Олег будет рядом, как на фото. Ему нравится думать, что Олег в загробной жизни его уже ждет. Может, он тоже уже скучает? Машина заводится, и, спустя тридцать минут, он выезжает на загородное шоссе. Пока едет, старается думать о дороге. Выкуривает пару сигарет и так же тушит их о подстаканник. Олег бы ругался. Душнова они похоронили на их семейном месте. Его деревянный крест выделяется на фоне надгробных плит как бельмо на глазу. С одной стороны, его было легче найти: крест, сделанный из такого же светлого дерева, как и крест, стоявший в комнате Олега, было легче найти. Для Антона это было неуважительно. Хотелось поставить Олеге надгробный памятник по достойнее, чтобы показать всё то уважение, что он к нему при жизни не выражал. Проехав ворота на въезд на кладбище и похоронное бюро, ко входу пристроенное, он уверенно заехал на дорожку, ведущую к участку Душновых. Он пару минут сидит в машине и пытается настроиться. Заставить себя выйти из машины. Рукоядь под ладонью на открытие не отзывается, как и сама ладонь. Хочется еще посидеть в машине. Подготовиться к встрече с ним. Внезапно кажется, что он недостаточно собран. Недостаточно хорошо одет, волосы лежат как-то не так, намерения, с которыми он пришел, кажутся ему слишком неподготовленными. В душе темным темно, а к Олегу всегда нужно с самым светлым. Чтобы поделиться, чтобы ему тоже было тепло, чтобы он продолжал светить и дальше. Теперь он не сможет светить. Огонек угас где-то возле дерева, на которое выходило окно из комнаты Олега 13-го июля. Он посильнее тянет рукоядь к себе и, выйдя, хлопает дверью машины. Звук неприятно идет прямо в голову. Он недолго стоит возле этой самой двери и всматривается в греющийся на приятном июльском солнце крест. Механической походкой идет к ограде, открывает дверцу и просто стоит на входе. Рядом с крестом на ветру покачиваются незабудки и ландыши. Ему вдруг становится стыдно, он-то цветов не принес. В следующий раз он подготовится получше. В карманах только несколько пятирублевых монет да бычки с чеками из супермаркетов. Ему интересно, приходил ли к могиле до него кто-то еще. Сестра Олега? Мама? Олег любил размышлять, кто бы приходил к его могиле, кто какие цветы бы приносил, конфеты. Говорил об этом что-то Антону, но те разговоры тогда казались слишком неразумными, чтобы вообще об этом думать, и он не запоминал. Теперь вся та информация кажется такой важной, чтобы сделать ему хоть что-то приятно, даже после смерти. Любил думать, от чего умрет, когда. Про суицид дело никогда не заходило. Теперь, кажется, нужно было спросить, точно ли Олег не хочет умирать. Нужно было, только вот теперь он никогда не узнает ответа. Теперь он не узнает, нравятся ли Олегу ландыши. Какой еще он любил чай, кроме молочного улуна. Почему тот согласился писать для Дипломатора речи. Почему он так хотел стать актером. Правда ли то, что он Антона любил. Что хотел сказать после той самой речи, когда он ушел, а потом написал: «Антон, нам нужно договорить. Я не хочу, чтобы все оставалось на этой ноте», а он так чопорно ответил: «Нам не о чем разговаривать». Что бы Олег сказал, узнав, что происходит с Антоном после своей смерти. Он стоит у могилы, не смея даже рот открывать. Чувствуется, будто он нарушает покой Олега. Как будто он снова, даже после смерти, разрушает его. Уничтожает весь тот труд Олега, как он делал, внося правки. Как говорил ему убрать то, что было написано не Антоном, а Олегом. Снова и снова стирая его, оставляя только себя. Не зря ему всегда твердили, что он эгоист. Хочется встать на колени и просить прощения. Умолять вернуться, обещать по-настоящему видеть его, клясться, что он больше никогда и ни за что. Здраво Антон понимает: даже если бы он говорил это Олегу, он бы не сдержал своего обещания. Он бы продолжил вести себя недостойно. Продолжал бы отъедать от Олега по кусочку, пока от него бы ничего не осталось, а потом они бы снова поругались, и Олег бы ушел, только в этот раз навсегда, не возвращаясь. Антон бы снова слег в алкогольную кому, а потом нашел бы нового «Олега». Того, кто так же смиренно слушал, а впоследствии так же разрушился. Антон не созидатель, он разрушитель. Он — своя собственная катастрофа. Не Халк, крушащий стены, а тихий уничтожитель ментального спокойствия. Он пытался внушить себе, что Дипломатором он делает лучше, он просил поговорить откровенно, хотя сам Антон на это не способен. В ушах зашумело. Колени подкосились, и он едва удержался, ухватившись за холодные прутья ограды. Солнце припекало затылок, но внутри было холодно, как в склепе. Он на ошибках своей жизни никогда не учился. *** Они уже засиделись. Олеже нужно уже собираться, чтобы успеть на последнее метро до дома, но собираться слишком лень. За окном уже холодно, декабрь медленно приближается к концу, сил уже нет. Они отписывали и поправляли речи весь вечер, не отвлекаясь ни на еду, ни на посторонние разговоры. На этой неделе Дипломатор собирался во второй раз выйти в народ, и Олежа прямо кожей чувствовал, как Антон волнуется. Было приятно выпустить их «детище» снова на сцену. Смотреть, как Антон выступает, как горит своей идеей, Олеже доставляло удовольствие. Антон в который раз всматривается в ноутбук с речью, перечитывая её уже в сотый раз, прошептывая ее себе под нос. Олежа заваривает себе ромашковый чай на кухне. Он его не очень любит, но что есть, то есть. Под такой вечер больше подошел бы чай с женьшенем. — Мне кажется, нужно еще добавить что-то... более призывающее к самому действу. — Антон перекидывает руку за диван, поворачиваясь к Олеже, удерживая ноутбук на коленях. Олежа облокачивается на столешницу у раковины, поднимая и опуская дешевый пакетик чая, скрещивая ноги. — Что-то, что покажет то, насколько это все важно. Чтобы люди вслушались и осознали. — Ты хочешь, чтобы тебя не в конце, а в начале в обезьянник забрали? — Язвительно, но отражает мысль. Антон усмехается и поворачивается обратно к ноутбуку. Олежа раздумывает, не показалось ли это слишком злым. Он выбрасывает пакетик в мусорку и спешит обратно на диван с кружкой чая. — Мне кажется, речь и так вполне говорящая. — Он аккуратно ставит кружку на столик и откидывается на спинку дивана. Антон хмыкает, видимо, снова перечитывая речь. Олежа поглядывает на него, прикрывая глаза. Шея уже болит, спать хочется невыносимо, но Настя из параллельной группы уже заплатила за доклад по филологии, так что ляжет он не скоро. Он хочет взять кружку в руки, но они уже не слушаются, и он спокойно покоится на диване. Смотря на Антона ему в голову приходят совсем не подходящие для ситуации мысли. Волосы к вечеру у него мягкие, или все таки колкие и жесткие от геля, которым Антон постоянно их мажет. Насколько приятно было бы засыпать вместе с ним, а просыпаться от его будильника. Готовить утром две кружки: одна с кофе, другая с чаем. Завтракать вместе, обсуждая не Дипломатора, а планы на день. Есть ли у Антона проблемы, о которых он никому не говорит? Рассказывал бы он об этих проблемах ему, Олеже? Что он хочет на Новый год? — Антон, — тихо спросил Олежа, не открывая глаз. — А что ты хочешь на Новый год? — Он чувствует медленное дыхание, гул машин за окном и еле слышный, но приятный запах ромашкового чая. Запоздалое, тихое: «Что?...» — слышится немного справа от него. — Новый год. Что ты хочешь в подарок? — Новую страну, с низкими налогами и ценами на проезд. — Я серьезно. И с каких это пор ты так заботишься о ценах на проезд? — Антон, всегда ездящий на своей дорогой машине, наверняка даже не знает, сколько стоит каждодневная дорога Олежи от общежития до университета. Смешная шутка. — С того момента, как в голову пришла идея о Дипломаторе. Я ничего не хочу, кроме того, чтобы эта речь вышла идеальной. — Олежа садится прямо на диване, открывая глаза. Антон все так же уставился в ноутбук, ничего другого, видимо, не замечая. — Ты перфекционист похлеще меня. Что было бы, если бы ты импровизировал? — Придётся самому думать над подарком. Олеже не в тягость, но работы это прибавит. Что вообще может быть нужно человеку такому, как Антон? Больше часов в сутках? — Вот поэтому ты мне и помогаешь. Чтобы я не импровизировал. — Усмехается Антон, уже что-то печатающий на клавиатуре. — Я и праздновать-то не думал. — Он снова зарывается носом в ноутбук, читая, что успел наклацать. Олежа берет кружку со стола и делает медленный глоток. Почему его единственный друг — робот? — Как так - не праздновать? Это же, ну не знаю, Новый год? Как же родители, вы не собираетесь вместе на такие праздники? — Олежа чуть растеряно смотрит на то, как Антон откладывает ноутбук. Он так же, как Олежа секунду назад, ложится на спинку дивана и вздыхает. Старательно избегает его взгляда. — Вот так это. Не собираемся. — Сухо отвечает он, на миг о чем-то задумываясь. Олежа боится, что отпугнул. Хочет предложить отметить вместе, но Антон прерывает его раньше. — Думаю, на сегодня мы закончили. Уже поздно. Отвести тебя до общежития? Олежа смотрит на свои руки, теребящие конец свитера. Сжимает губы, понимает, что не стоило спрашивать. — Да, давай. *** Пятирублевая монета сверкает в лучах закатного солнца рядом с одиноким ландышем. Антон сидит прямо на земле в дорогих штанах, облокачиваясь на забор. Фотография Олега смотрит куда-то вдаль, мимо Антона. Он так и не смог ничего сказать. Необъятная злость пылает внутри, и он крепко сжимает кулаки, лежащие на коленях. Это он его убил. Не случайность, не усталость Олега и даже не вечные правки. Это была его грубость, его скотское отношение и неосознанность. Он готов все отрицать: то, с какой нежностью на него иногда смотрел Олег; его заботу; его помощь в создании Дипломатора и даже свои ответные чувства, которые он никогда бы не смел показать. Не зря говорят, что люди ценят, только потеряв. Не зря люди говорят, что боль никогда не уходит, только успокаивается. Он готов выжечь из головы момент, когда впервые посмотрел на Олега с вполне недружескими мыслями в голове. Он хочет перечеркнуть все те моменты, когда он коряво пытался заботиться о нем в ответ. Если этого не было — значит, и никакой потери нет. Но своя же ложь обжигает горло, как кислота. Он понимает, что быть Дипломатором он больше не сможет. Ему не нужен «другой» Олег. Дипломатор — это орган. Антон — голосовые связки, Олег — нервные окончания, которые связывали его с миром и остужали. Смерть Олега — констатация ампутации. Можно пришить протез, можно заменить Олега — орган заработает снова, но это уже будет простая железка, работающая на связке его бессмысленных мыслей. Это будет простой манекен, бесчувственный и безжалостный. Все его речи будут звучать как стекло о камень: такие же громкие и неприятные, наполненные грубостью и унижением. Олег был переводчиком его бреда. Он делал главную работу, не Антон. Он воплощал Дипломатора во что-то настоящее. Все его эгоистичные, сырые мысли в то, что другие слышали и понимали. Он был тем, кто взрастил Дипломатора. Без него Дипломатор будет говорить только монологами сумасшедшего — громкими криками о том, чего никто не понимает и слышать не хочет. Дипломатор станет дешевой подделкой, оскверняющей все, что Олег видел в Дипломаторе и самом Антоне. Дипломатор слег в могилу вместе с Олегом. Вместе с тёплым весом его плеча, когда тот, засыпая, случайно клонился на него поздно вечером. Он покоится где-то там, на глубине двух метров, рядом с умершим телом Олега. Единственный человек, который его слушал и мог превратить его мысли во что-то, наполненное смыслом, теперь его не слушает. Антон проглатывает сухой ком в горле и встает с холодной земли. *** Олежа беспокойно шагает по кухне в квартире Антона. Четырнадцать шагов в ширину, девять в длину. Площадь: сто двадцать шагов. Прошло два часа с последнего выступления Дипломатора. Он писал ему, но старший не отвечает. Обычно после своей речи, если все было хорошо, он отписывал ему краткое «Я в порядке. Дом», и Олежа был спокоен. Он никогда не ходил с ним вместе: это слишком небезопасно, могут отследить, все узнать, и тогда все рухнет с концами. Он никогда не ходил, но по всем пабликам выслеживал, как все прошло. Сегодня никаких хороших вестей это не принесло. И только решил Олежа налить еще кружку чая, дверь медленно открывается. Антон по стенке проходит в прихожую, снимает ботинки и останавливается, смотря прямо в глаза Олеже. Синяк под глазом виден под смазанной помадой. Губа и бровь разбиты, и, кажется, из маленьких ранок все еще сочится кровь. Пальто все в потертостях, на свитере виднеется дырка, а колени уже совсем протерлись. Они оба стоят молча. Первым двигается младший. Олежа аккуратно открывает дверь в ванную комнату, механически достает аптечку и мицеллярную воду из шкафчика над раковиной и раскладывает все на кафельную столешницу рядом с умывальником. Когда он поворачивается, Антон уже сидит на бортике ванной. Он выглядит поражённым. Олежа подходит ближе и начинает мягко смывать ватным диском помаду с лица рядом с ранками. — Кроме лица, еще что-то есть? — кратко спрашивает Душнов, стараясь не попадать ватой по губе и брови. Смывает все с век, размазанных щек и носа. — Я так не думаю. Старались бить по лицу. — размеренно отвечает Антон с прикрытыми глазами. Его дыхание спокойно, и Олежа надеется, что по ребрам ему не попадали. Мысли в голове роятся, его руки начинают дрожать, и он пытается выровнять дыхание. Лишние вопросы сейчас ни к чему. Он пытается спокойно пройтись по запёкшейся крови перекисью, но Антон вдруг берет его руку в свою. Движение резкое, но хватка не силовая. Олежа воспринимает это как просьбу сделать паузу. Он медленно откладывает ватный диск и снова становится напротив Антона. Хочется его обнять, почувствовать, что он рядом, что все в порядке, он жив и сидит прямо рядом. Он останавливает себя. Антон смотрит на него снизу вверх. Под смытой помадой и ссадинами его лицо кажется невероятно усталым и по-детски беззащитным. Он молча смотрит на Олежу в ответ. Младший пытается угадать, о чем он думает, но тревога снова хватает его сердце, и он опускает свой взгляд к ним в ноги. — А вдруг они бы, — Успокойся. Я здесь, я в порядке. Спасибо. Олег... — голос хриплый, сдавленный от боли, пропущенный через разбитую губу. И тогда в Олеже что-то ломается. Страх за Антона, накопившийся за два часа, вырывается наружу. Мешается со злостью на тех, кто посмел, на Антона, который постоянно бросается на рожон, на Дипломатора, из-за которого Антону делают больно. Его рука протягивается к щеке Звездочкина, осторожно, чтобы не касаться ран. Кончиками пальцев касается кожи у виска. Эта нежность, которую Олежа старался подавлять в себе как мог, бушует с новой силой. Граница нарушена. Антон не отшатывается. Наоборот, опускает свою голову прямо в руку Олежи, его веки прикрываются. Это доверие. Капитуляция. Олежа наклоняется. Это не порыв, а медленное, неотвратимое падение, как падает подкошенное дерево. Его мир сужается до разбитых губ, до запаха перекиси, крови и своего собственного безумия. Он целует его. *** Алкоголь сегодня чувствуется еще крепче, чем вчера. Воспоминания становятся еще ярче и реальнее. Он не может сомкнуть глаз. В голове заседают строчки из заметок Олега, так беспорядочно разбросанных у него на столе: "Смысл не в том, чтобы уцелеть. Смысл в том, чтобы проложить маршрут для тех, кто идёт после." Антон не пытается проложить маршрут. Он живьем разлагается. И нет силы, которая могла бы остановить этот процесс, кроме полного исчезновения.