моя муза

Хван Хёнджин был известен в узких кругах художник. Его работы способный вытащить наружу то, что люди годами прятали в самых потаённых уголках души. Самые проницательные зрители стояли перед его полотнами по полчаса, а потом незаметно смахивали слёзы, делая вид, что просто устали глаза. Кто-то называл его гением, а кто-то проходным художником, с богатыми родителями. Хёнджин называл себя ремесленником, человеком который пишет картины для людей. Но последние месяцы вдохновение покинуло его. Муза покинула его так же внезапно, как и появилась. Ушла без предупреждения, даже не попрощавшись. Просто в одно утро Хёнджин проснулся и понял, что внутри пусто. Там, где раньше бурлили образы и цвета, теперь повисла тишина. Месяцы превратились в бесконечную петлю одного и того же дня. Хёнджин вставал, пил холодный кофе, ставил перед собой новый мольберт. Пытался. Срывался. Швырял кисти. Начинал заново. К вечеру на полу валялись изуродованные холсты, а на руках засыхала краска, которая являлась единственным доказательством того, что он вообще что-то делал. Друзья звонили всё реже. Галерея присылала осторожные письма с вопросом о новой выставке. Хёнджин удалял их, не читая. В ту ночь он даже не собирался ложиться. Сон казался пустой тратой времени. Зачем спать? - задавал он этот вопрос сам себе. Всё равно там ничего не было, кроме серого тумана. Но усталость придавила его к дивану, и Хёнджин провалился в темноту. А там был он. Словно ангел. Не из тех приторно-сладких, открыточных, с золотыми нимбами. Настоящий. Невысокий, почти хрупкий, с россыпью веснушек, словно кто-то брызнул на него краской. Глаза цвета тёмного шоколада, в глубине которых прятались медовые искорки, такие же редкие и драгоценные. Кожа белоснежная, почти прозрачная. Он не улыбался. Просто смотрел, и этого взгляда хватило, чтобы что-то внутри Хёнджина болезненно встало на место. Он проснулся в холодном поту, судорожно хватая воздух. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. Не раздумывая, Хёнджин рванул к мольберту. Руки тряслись, когда он выдавливал краски на палитру. Первые мазки легли неуверенно, но потом его понесло. Он боялся моргнуть. Боялся, что образ растворится, и он не успеет запечатлить прекрасного ангела из сна. Понадобился месяц. Целый грёбанный месяц, чтобы перенести на холст то, что он видел всего однажды. Хёнджин жил у мольберта. Ел там же, когда вспоминал о еде. Засыпал, уткнувшись лбом в подрамник. И каждую ночь ложился с надеждой, что ангел вернётся. Показался ему еще хоть раз. Повернулся бы другим углом. Но сны были пустыми и никто не появлялся. Друзья начали волноваться всерьёз. Минхо заявился без предупреждения, прошёл через студию, морщась от беспорядка, и вышел на балкон. Закурил, долго молчал, разглядывая огни ночного Сеула. - Может, поспишь нормально? - наконец выдохнул он вместе с дымом. - А то на тебя смотреть страшно. Серьёзно, ты как зомби. Хёнджин не отрывался от холста, вглядываясь в почти законченное лицо. - Нет смысла, - пробормотал он. - Если его там нет, то зачем? - С такими темпами недалеко и до психушки, - Минхо затянулся глубже, но в голосе прорезалась тревога. - А в твоём случае до рака, - Хёнджин поднял голову, криво усмехнувшись. - Поделишься сигаретой? Минхо выразительно поднял бровь, но пачку все же протянул. - Бери, и как давно ты стал курить? - Не курю, - Хёнджин подошёл к балкону, взял сигарету. - Только когда берёт стресс, а так редко. Табачный дым обжёг горло, но следом пришло облегчение. Хёнджин прикрыл глаза, выдыхая. - Ты хоть ешь что-нибудь? - Минхо уже не смотрел на него, уставившись в темноту за окном. - Стараюсь. Забываю иногда. - Иногда, - передразнил Минхо. - У тебя в холодильнике мышь повесилась. Я проверил. Хёнджин только пожал плечами, облокотившись о дверной косяк. Сеул мерцал миллионом огней. - Ладно, мне пора, - Минхо затушил окурок. - Джисон хотел познакомить меня со своим другом. - Окей. Спасибо, что зашёл. Они пожали друг другу руки. Хёнджин проводил его взглядом. - Дверь ты знаешь как закрывается, - бросил он. - Пока. - Береги себя, идиот, - Минхо хлопнул дверью. Рутина поглотила Хёнджина с головой. Он писал ангела снова и снова, пытаясь уловить то неуловимое, что ускользало каждый раз. То взгляд получался слишком пустым. То веснушки ложились не так. То в самом теле не хватало этой хрупкости. Студия превратилась в галерею почти одинаковых лиц, каждое из которых было неправильным. Но однажды получилось. Хёнджин отступил от мольберта и понял, что дышать стало легче. Это был он. Настоящий. Каким пришёл во сне. Остальные работы потребовали ещё двух недель -другие ракурсы, другие настроения, другие истории того же лица. Когда последний холст высох, Хёнджин рухнул на диван и проспал семнадцать часов подряд. А потом устроил выставку. Галерея заполнилась людьми. Хёнджин стоял у входа в свежем костюме, чисто выбритый, даже выспавшийся настолько, что Минхо с Джисоном сначала не узнали его. - Господи, ты живой, - Джисон обнял его крепко. - Мы уже готовились плакать над твоих похоронах. - Я в порядке, - Хёнджин улыбнулся. Они прошли в зал, и Джисон замер перед первой же картиной. - Вау... - он наклонил голову, прищурился. - А он кого-то мне напоминает. - Он пришёл во сне, - Хёнджин стоял рядом, не сводя глаз с работы. - Один раз. Но я не смог его забыть. Минхо подошёл ближе, вгляделся, нахмурился. - Это не Ли, случаем? - О боже, точно, да да, это он, прям копия он ! - Джисон развернулся так резко, что чуть не сшиб стоящую рядом женщину. – Это же он! Прямо копия! Хёнджин похолодел. - Вы о ком? - Щас, подожди, - Джисон уже доставал телефон, быстро набирая что-то. - Я сейчас, мне нужно позвонить. Он отошёл в сторону, прижав телефон к уху. - Может, объясните? - Хёнджин посмотрел на Минхо, чувствуя, как внутри всё холодеет. Он сходил с ума? Нарисовал реального человека, которого никогда не видел? - Сейчас Хан придет и всё объяснит, - Минхо похлопал его по плечу и углубился в галерею разглядывать остальные работы. Джисон вернулся минут через десять. - Короче, скоро придёт мой друг. Не беспокойся. - В смысле не переживай, а объяснить? - начал Хёнджин, но Джисон уже упорхнул к Минхо. Выставка подходила к концу. Люди расходились, оставляя за собой гул голосов. Хёнджин проводил последних посетителей, когда дверь снова открылась. И время остановилось. В галерею вошёл парень в простой белой футболке и джинсах. Обычный, неприметный. Если бы не лицо. То самое лицо, которое Хёнджин писал месяцами. Те же веснушки. Те же глаза, как шоколад с мёдом. Та же белоснежная кожа. Парень прошёл вглубь галереи, и Хёнджин видел, как он замирает. Как расширяются его глаза. Как он медленно поворачивается, обводя взглядом стены, где везде, абсолютно везде только он. В разных одеждах. В разных позах. В разных настроениях. Но везде узнаваемый, до деталей. Парень дошёл до центральной самой большой работы, на которую Хёнджин потратил больше всего сил. Картина словно светила изнутри. Светлые волосы рассыпались по плечам мягкими волнами. Художник проделал невероятную работу, выписал каждую прядь так бережно, что было видно, как в светлых волосах мерцали солнечные блики. Лицо было удивительно нежным: тонкие, почти точеные черты, мягкий овал, изящный разрез глаз с их особ глубиной, аккуратный нос, пухлые губы. Оно было усыпано веснушками, и даже эти крошечные золотистые точки нанесены с какой-то особенной нежностью. Веснушки делали ангельское лицо живым, настоящим, по-детски непосредственным. Чёрный костюм сидел идеально. Сшит под заказ. Каждая складка лежала на своем месте, а легкость мазков точно указывала на дорогую шелковую ткань. За спиной красовались крылья. Белые, почти невесомые. Их явно рисовали с такой любовью, что видно каждое перышко, каждый изгиб. Они будто живые, вот-вот вздрогнут и унесут своего обладателя прочь от земной тяжести.. Глядя на полотно, понимаешь: создатель вкладывал в него душу, а не только показывал свое мастерство. Парень застыл, не в силах оторваться. Хёнджин видел, как дрожат его руки. Он подошёл тихо, стараясь не спугнуть момент. - Здравствуй, - голос прозвучал хрипло. Хёнджин прочистил горло. - Я Хван Хёнджин автор... всего этого. Протянул руку. Парень обернулся. Вблизи он был ещё прекраснее со своей растерянностью в глазах и румянцем на щеках. - П-приятно познакомиться, - пробормотал он, неуверенно пожимая ладонь. - Ли Феликс. Но я... как? Откуда? Ты откуда меня знаешь? - Ты пришёл ко мне во сне, - просто сказал Хёнджин. - Когда меня покинула муза. Один раз, всего на мгновение. И после этого я не мог спать месяцами. Пытался забыть, но не получилось. Пытался нарисовать - получалось плохо. Пока не получилось... вот так. Он обвёл рукой галерею. Феликс молчал, глядя то на него, то на картины. - Я не думал, что кто-то может видеть меня... красивым, – наконец выдохнул он. - Я же самая обычная серая мышь. Меня даже в толпе не замечают. - Неправда, - резко сказал Хёнджин. - Будь ты серой мышью, этих картин бы не существовало. И ты стал моим произведением искусства. Он сделал шаг ближе, заглядывая в потемневшие от эмоций глаза. - Не хочешь быть моей музой, Ли Феликс? Не во сне. В его собственных глазах плясали азартные огоньки. - Я? Но я же... Феликс не успел договорить. Хёнджин накрыл его губы своими. Немного шершавыми от привычки кусать их во время работы, но тёплыми и настойчивыми губами. Поцелуй был коротким, но Хёнджин чувствовал, как колотится чужое сердце. - Самый красивый, – прошептал он, отстраняясь и облизывая губы. Феликс стоял красный, с безумно бьющимся сердцем и потерянным выражением лица. - Хорошо, - выдохнул он наконец. - Я согласен. И тогда оба нашли то, что искали, сами того не зная. Один художник свою музу, которая больше никуда не уйдёт. А второй человека, который научит его видеть красоту в собственном отражении.