Bluish

Уилл морщится, с нажимом прикрывая дверь. От краски если не несёт химозой, то как минимум ведёт. Ванная уже провоняла гипнотической "варёностью" насквозь, кухня, вероятно, тоже. Слава богу, ежемесячная инспекция евроремонта только через неделю, иначе их выдворили бы со съемной квартиры взашей. Майк засел на крышке толчка, поджав ногу и второй её же зацепив, на коленях ноут, одна из рук вцепилась в стену. Орнамент плитки там кривоватый и под широкой ладонью малость отдаёт синевой – проблема номер два. Скорее всего, позже им придётся перемыть полдома и не затягивая, чтоб краска не успела просохнуть. Уилл действительно идёт на жертвы тут. Майк не поднимает глаз, когда он подходит. Свободной рукой вяло впечатывает что-то в клаву, морщась, хмурясь и сопя. На плечах тонкая накидка склеенных целлофановых пакетов из-под овощей, спина прогнулась вперёд, а мокрая голова, наоборот, к стенке, периодически меняясь, чтоб не текло. Уилл почти фыркает с этой планки, но вовремя останавливается. — Доставка провизии, — оповещает, пихая Майку в открытый рот чипсину и снова устраиваясь за спиной: докрасить волосы нужно сразу, чтобы засохло однослойно. — Вы всё ещё с нами, сэр Майколос? — С нами, с вами, пасиба, — неясно хрустит Майк и сильнее хмурится. Потом расслабляется. Потом опять. Уилл закатывает глаза. Для откровенно забившего на вышку человека Майк с головой вовлекся в курсовую. И Уилл правда горд, правда, но за последнюю неделю вне экрана его ловил на силу раза два-три, хотя в сознании и наличии Майк находился даже чаще выходных. Может, наконец схватился за заочку в Политехе, может, увидел всё-таки проблеск в будущем програмщика – чёрт Майка знает, но сражался он с цифрами кроваво. — Ты заливаешь ноутбук, — лаконично сообщает Уилл, всё же фыркая, когда Майк дёргается. — О чём вообще курсач? Опять прикладная? — Секрет фирмы, — немного погодя, отвечает Майк и косится на него. Уилл поднимает брови. — То есть, как документ тебе на неё оформлять, так пожалуйста, Уилл, я без тебя не справлюсь, мы товарищи, а как дошло до лавров – секрет фирмы? Ну, понятно-понятно. Майк закатывает глаза. — Да ну нет, Уилл. — Не уилл-кай, — Уилл устанавливает мисочку с синим замесом эстеля на край раковины. — Я всё равно не шарю в информатике. Можешь назвать любую хрень, я тебе по любому поверю. Майк щурится – почти кошаче, если идти в поэзию, — потом тоже хмыкает. Щёлканье клавиш возобновляется. — Да я тебе сразу покажу, просто попозже, оно щас... в процессе. Выглядит странно. — Ну, я думаю, ты драматизируешь, — пожимает плечами Уилл, хватая кисточку и начиная переваливать синюю краску Майку на кудри. — Всё там нормально. — Ты её даже не видел. — А ты дочерта времени убил на эту штуку. Зуб могу дать, что прикольно выйдет, хочешь? Майк крякает, заставляя копну барашков у Уилла в пальцах затрястись. — Ты это у Дастина спёр – зубами хвастаться? — Это авторская фраза, — не соглашается Уилл так же весело. — Цитата: Дастин. Плюс-минус год назад Майка как окатило: стукнуло удариться в эмочей и панков со всем им соответствующим. Может, запоздалый максимализм, может, ещё что-то – но кончилась веселушка бордовой головой, едва не проколотой по пьяни бровью и красивыми, действительно горячими смоки айс в контраст вихрам. Уилл тогда просто поржал, но от ирокеза Майка отговорил – смешно бы было только до возвращения в мир осознанный. Сошлись на полуокрашивании. Всё в домашних условиях, вручную и под надзором Уилла. Второй эксперимент был поживее. Красный Майку быстро разонравился, но оказался удивительно стойкой для палёного тоника заразой. Майк, в свою очередь, не был, как он выразился, "чмом болотным". Пока Уилл досдавал долги и остался со знакомым в общаге – отчекрыжил себе полголовы кудрей, оставив одни просветы бордового и порушенную аэродинамику. Он честно не смеялся над Майком впоследствии. По крайней мере, не в лицо. После потянулись и фулл зелёный, и под горшок (да, Уилл, можешь использовать свою старую как пример), и футбольная. Каскады, отрощенная шторой чёлка, отрощенный квифф. Бахнуться в синий Майк с его щенячьими карими предложил вчера. Тут же объяснил, что это будет улёт, что синий – пик сезона, цвет богатства с достатком, которые им боком не выйдут, и понакидывал Уиллу, наверное, с тысячу "ты же не разлюбишь меня, если я осмурфею" загадок в стольких же формулировках. Уилл напомнил ему, что это его и исключительно его решение с телом – как Майк над последним не измывайся. Майк напомнил, что Уиллу с ним таким ещё жить и, если уж на то пошло, красный ирокез был бы для его тела предпочтительнее. Парой минут спустя Уилл уже выходил за индиго смесью. Майк снова ведёт плечами – затекли, наверное, безумно. Уилл перехватывает его за пучок у лба, чтоб не дёргался. — У тебя дужки посинели, — он подмечает, проводя кисточкой сквозь упрямый угольный зачёс. Майк давит очки обратно на нос, потирает глаз. — Ну и бог с ними. Будут под цвет. — Ага, пока их хозяин не решит удариться в радужный. — Майк только мотает головой. — Нет-нет, это теперь навсегда, синий мне больше к лицу. — Он поднимает голову, игнорируя возмущённое цоканье Уилла. — Я тут вообще подумал, может нам парно в синий? Под вайб, как те парочки. Раз уж татушки ты не хочешь. — Да, конечно, Майк, — фыркает Уилл. — Под вайб чего, Френдзоны? — Не-а, — приподнявшись на унитазе и зашелестев пакетным пончо, Майк цепляет Уилла за локоть: тащит вниз, чуть не роняя, на быстрый клюй в губы. Ими же лыбится, часто дрожа на подстраховке одной единственной руки. — Голубичек. Щас в моде натуральность. Уилл даже не пробует не улыбнуться в ответ. Сам наклоняется, мягко льнёт к губам Майка, перехватывая сухое тепло. — И ты красишься в самый натуральный из цветов, который почти не добываем в природе? — И я крашусь в самый натуральный для меня цвет. Мы говорим о душевной связи с собой, Уильям. Кто из нас двоих потомок да Винчи? — Рафаэль Санти, — отвечает Уилл. — И раз уж на то пошло, тебе надо минимум в три цвета краситься, синий под низ. Майк кривляется. — Почему как только мы целуемся, ты говоришь о женщинах? — возмущается, усаживаясь обратно. — Это моя работа. — Не хочу отвлекать тебя ещё и этим, — хмыкает Уилл. — Ты у нас в последнее время занятой. — Да я закончу, закончу. Ща, немного осталось. Он снова хватает Уилла за рукав, тянет с тем жалостливым взглядом, к которому у Уилла смешанный багажник чувств. Глупо, почти неловко улыбается. Гадёныш. Уилл снова поддаётся. Они толкаются на полпути – с ощутимым щелчком лбами, рука Майка мажет ему по щеке, у уха. Ноутбук опасливо качается. Уилл улыбается в потресканные губы, почти желая их просто откусить, Майк выглядит так, будто проглотил солнце. — Недолго, — он полу-обещает с искорками в глазах. Уилл ласково, но недоверчиво мычит, возвращаясь к делу. Кое-как сжавшийся на жалком унитазе Майк жуть как походит на промокшего грача. Забавного и до ужасного очаровательного. Уилл может быть немножко предвзят. — Почти всё, — он сообщает, приподняв кудряшки Майка у затылка. — Ещё немного и будут готовы твои вайбовые голубички. Майк весело давится. — Прям гендер-пати, — вставляет. — Да хоть бы и оно, — не противится Уилл. Майк снова на него зыркает. Снова хмыкает и расплывается в гадкой лыбе. — Зырь, у нас обоих пацаны. Подружатся, будем вместе на футбол водить. Уилл останавливается, подозрительно на Майка поглядывая. Поворачивается к зеркалу. — Майкл. Майк невинно вскидывает руки. --- Смыть ядрёный синий с русого (во всяком случае, мама всегда называла это русым) едва не сложнее, чем его же в иссиня-чёрный втереть. Уилл убивает на это полчаса, добрый тюбик, или его остатки, мыла и ту свою невинную часть, которая знать не знала, какие слова он может вспомнить при желании. Он и сейчас не уверен – возможно, это Хоппер с его тонким, но разнообразным словарём. Ругательства всегда были его коньком. В любом случае. За стеклом темнеет, хотя из-за снега над крышами всё равно светло. Кофеварка громко, по-своему мерно гудит, каплями сплёвывая в чайничек заварку. Уилл упирается ладонями в стол по обе стороны от неё, стучит в бит, притопывая ногой. — Мэйби Бэйби, Мэйби-Мэйби Бэйби, — Майк падает ему на плечо, тыкаясь подбородком в макушку. Набивает ту же ритмику куда-то Уиллу в бок своими пальцами, обтягиваясь вокруг него, как белка-летяга. — Лучше твоей та-та. Та-та, та-та, на-на-на. Уилл слабо пихает его. Ничерта подобного, он всё ещё обижен. — Ты весь мокрый, уйди, — голова на нём только устраивается удобнее: к верхушке лба жмёт щёку, скула давит на черепушку. Уилл буквально чувствует, как по виску по новой стекает вода. — Майк, уёбок, я только высох. — Правда что ли? Уилл вздыхает. — Возьми хотя бы полотенце. — Но оно так далеко, а ты тут, — тянет Майк, медленно вдыхая, наверное, с галлон мыльно-цветочного аромата. Фыркает. — Почему ты пахнешь освежителем для воздуха? — Действительно, Майк, почему же я им пахну, — закатывает глаза Уилл, выворачиваясь достаточно, чтобы дёрнуть Майка за одну из посиневших прядей. Его выпускают под громкий "ойк". — Всё, давай двигай. Он щёлкает кофеварку секунда в секунду с тем, как кипяток доливается. Оглядывается: Майк теперь завис в пространстве, у голубых кухонных ящиков, будто потеряв последний ориентир. Ждёт. Уилл примирительно вздыхает. — Тебе разве не надо курсовую доделать? Тот жмёт плечами. — Да надо-надо. Я хотел пока с тобой потусить. — Молчит немного. — Мы последние дни особо не разговаривали. Я соскучился. Уилл останавливается. Майк не из тех, кто говорит... но на самом деле нет. Нихрена. Майк разговорчивый, с темой и без. Он много чего знает: целую уйму вещей, и каждой умеет находить заинтересованные уши, знает к людям и слова, и подход – просто обычно не выбирает по этому ходу идти. Чаще даже не пытается – но сам по себе и в кругу своих Майк душа компании. Он, в конце концов, был их Мастером долгие годы, прежде чем Уилл переехал. Наравне с этим, в другие дни, других компаниях, другом далее по списку – Майк смирнее. Не замкнут, просто не проговаривает свою мозгодельню. Он скорее из "легче просить прощения, чем разрешения" людей – и у Уилла не возникло проблем это его позиционирование принять. Есть вещи, про которые они не говорят, и есть, про которые говорят громче других. Ощущения с чувствами где-то вне опций. Идут в базовой комплектации, и Уиллу достаточно просто знать, что они там есть: он их в лицо видал, он же их такими и признал. Незачем выжимать слова из Майка, если тот не может их подобрать. Он знает Уилеров – такова их семейная натура, давить было бы бессмысленно и жестоко. Видимо, сегодня Майк решил пойти против этой своей натуры. Или синие волосы делают его раскрепощённее. Круто. Уиллу нравится. Он не может сдержать улыбки. — Ну, мы можем пойти на диван глянуть что-нибудь, — кидает быстрый взгляд на часы, — или ты добьёшь курсач сегодня и завтра можно будет сгонять в центр, в какую-нибудь кафешку или Леонардо. Для разнообразия. Майк стонет, закатывая глаза. Альтернативы хороши, им давно пора выбраться куда-нибудь, и Майк об этом в курсе. Проходя мимо – за ноутбуком, а как иначе – нативно и наотмашь жмётся губами к виску Уилла. Уилл разливает травянистый чай на двоих. --- Они заканчивают на гигантском велюровом диване, переплетённые насмерть. Ноги Майка зависли над его, рука обвила шею на весь размах плеч, при этом оставляя небольшой зазор, чтобы усесться вразвалку. Уилл утонул у него между грудью и диванной спинкой, мало-мальски впихнув в этот кокон и блокнот с карандашом, начеркать что-то на быструю руку. В ухо тарабанит мерное сердечное ту-тум. Пальцы Майка перебирают волосы у его загривка, сам он тихо жужжит, не попадая в слова из кухонных колонок, но по-прежнему отказываясь замолкать. Уилл периодами заглядывает ему через руку, но, увидев одни цифры, сдаётся. Это мило. Всё это. Хватает получаса, чтобы Майк заскучал. Он ноет и тянет спину, прежде чем отложить ещё горящий ноутбук на подушки и потянуть Уилла ближе – аккуратно, чтобы не помешать. Уилл хмыкает и поддаётся. Теперь они с концами друг на друге. — Какого хрена? — он морщит нос. — Мы не будем это готовить, я планирую дожить до тридцати. Оно выглядит так, будто провоняет на весь этаж. Майк пожимает плечами, и женщина, заливавшая фарш колой с кетчупом, пропадает из поля зрения Уилла в секунду, когда решает добавить к адской смеси уксус. Похоже на какой-то вид желудочного селфхарма, он чувствует себя униженным. — Слабо так слабо, я не давлю. — Мне больше не двенадцать, Майк, ты не затащишь меня в инсулиновую кому на слабо. — И не пытался. Ты что, настолько низкого мнения обо мне, Уилл? — тоном невиннее викторианской сироты. Уилл закатывает глаза. — Разумеется, — он прячет ухмылку, снова глядит на свои почеркушки, пока на фоне возобновляется какофония тиктоков. — Это не слабо, это отвратительно. Мариновать фарш в газировке – ты хоть понимаешь, насколько это калорийно? — С каких пор ты за этим следишь? — С тех самых, как захотел закончить универ без инфаркта. Майк фыркает в чашку, огромным глотком осушая остатки. — Я тебя услышал, — и ухмыляется, говнюк. — Майк. — Всё нормально, Уилл, я понимаю, что не так важен, чтобы приготовить мне один маленький ужин. Уилл вздыхает и цокает. — У нас даже денег на это нет, — поступается он. Майк, чуя победу, пихает его в бок. — Один маленький фаршик в пузыриках, — писклявит на гласных. Звучит смешно, Майк смешон. Уилл собирается использовать это как оправдание, он никогда не был силён достаточно, чтобы противостоять такому Майку. Снова вздох. — Осталось одно желание. Майк отставляет их кружки, зажатые подмышкой. Глядит на Уилла сверху вниз: так открыто и безбожно, что спирает дыхание. Бегает глазами, потом прикрывает оба и откидывается в стык диванных подлокотника со спинкой. — Какое было первое? Уилл опускает на грудь блокнот. — Мы промутузились с твоими волосами два часа, пока ты крайне вспомогательно занимался ничем – хочешь повторить свой вопрос? Майк хихикает и тянет его выше, сжимая между рук и ног, как дети плюшевые игрушки. Ещё немного, и впитается Уиллу в спину. Сегодня он прилипчивый. Уилл не против. Переплетает их руки, пока запястья с локтями не сомкнутся, закидывает Майку на ногу свою собственную, последней свободной конечностью накручивая диких чёрно-синих змеюк на пальцы. Чужие такие же, но потоньше перебирают фенечки на его запястье. Майку не всралась эта жирнющая уксусная смесь на их антипригарной сковородке, и оба они это понимают. Это лишняя возня, лишний шум и, что хуже, лишний шанс на выселение – с такой удачной хаты выезжать разве что под похоронный марш. Попытается ли Уилл – как единственный допущенный до плиты – всё равно эту дрянь приготовить? Вероятно, без кетчупа. И с диетической колой – может, хоть как-то смягчит ущерб. Он приготовит. Пока Майк смотрит на него так, пока Майк заявляет в открытую, что скучает, хотя и не должен, пока он хочет тут быть, хочет Уилла – Уилл может приготовить ему хоть кофе, хоть пропитанный в кетчупе фарш, хоть ядерные коды наизготовку. Только не красный ирокез. --- Майк не говорит "я люблю тебя" – Уилл узнал об этом ещё словно до рождения. И сполна наслышан. Майк говорит "я обожаю тебя", говорит "ты такой крутой", "это пиздецки мощно", "у тебя прикольный зачёс", "хрена ты умный", но он не говорит про любовь. Он её подразумевает. Майк таскает Уиллу в универ йогуртное бельвито. Майк разбирает кровать и ставит чайник, когда Уилл трещит в замке ключами. Майк врубает его любимые песни в плохие дни, ждёт и остаётся, собирает и удерживает, помогает, тянет, цепляет. Майк здесь и всегда рядом – держит за руку, вытирает кровь с носа, закидывает на него ногу, обхватывает со спины во сне и крепко-крепко сжимает. Майку сложно любить словами, а потому делает он, как умеет – Уилл любит такого Майка. Любит любого Майка: и говорящего, и нет. Он не может просить большего. --- Уилл припадает губами к фильтру, втягивая едкость синего уинстона по самые гланды. Эти душилки уже по праву его – толще элегантных серых мамы, но помельче красной Хопперской классики честерфилда. Хоппер был первым, кто купил ему курево. Уилл до сих пор не знает, как так вышло. Возможно, семя залегло ещё в старших классах, когда новоявленный отец провёл им с Джейн целую лекцию (обмен слов в лучшем случае) о том, чтобы при особом желании они не шарахались за бычками под подъездом, а шли сразу к нему. По мнению Хоппера лучше было курить проверенное временем и под надзором, чем лечиться от туберкулёза с чёрт знает где побывавших сигарет. Уилл это в целом разделял. И пришёл. Сейчас он уже даже не помнит, зачем начал, – только что обдумывал по-настоящему долго, прежде чем впервые затянуться. И что подавился. Он разглядывает графичного синего орла на пачке, проводит пальцем по "мертворождению" чуть выше. В квартире не было ни лоджии, ни балкона, как в предыдущей, которую Уилл снимал на пару с однокурсником, поэтому трёхразовые попыхтелки было решено перенести на лестничную клетку. Холодную, зараза, клетку, но чем бы жилищники не тешились. Уилл как раз выглядывает через изморозь форточки машину одного из курильщиков-соседей – разговорчивого, признаться, мужика, – когда дверь сверху приоткрывается. Майк замечает его с промедлением – вначале проверяет пролёт выше и только потом оглядывается. Размягчается, хотя в глубине подъезда это можно списать на темень. — Разбудил? — кивает Уилл, когда Майк спускается. Тот мотает головой. — Я не спал. Почему ты всегда здесь, а не наверху? Уилл пожимает плечами: — Там холоднее, — отвечает, хотя на деле не совсем уверен. Он всегда курит внизу. — И проще подняться после, на энергии, чем когда я только выхожу. — Понятно. Так и стоят. Уилл периодически наклоняется над Майком к форточке, задевая того коленом – выпускает сизый дым. Задница вымерзает на подоконнике, но он не жалуется. Майк же просто пялит в пустоту – хочет помолчать или собирается с чем-то богатым на слова, по нему точно не скажешь. Ему нужна минутка. Уилл дать такую более чем способен. С Майком всегда так было – естественно, на ментальном уровне. В ритме дыхания. Наверное, не есть удивительно, после всех-то лет дружбы, передружбы и, наконец, здесь. Сколько там уже набежало, пятнадцать? Удивительно, как они ещё мысли друг друга не читают. Уилл не верующий – это скорее прикол четы Уилеров, если уж на то пошло, – но со всей серьёзностью готов благословить небесных за их встречу. Майк идеален. Идеален пятнадцать лет назад, десять, пять, месяц. Идеален во всех ипостасях, идеален сам собой – как никто не может быть. Идеален для него. Мягкий, устойчивый, почти как берёза – податливая ветру сторожила, но при том чертовски своенравная и упрямая, тоже с развесистой копной "кудрях", тоже худющая и нескладная во всех нужных местах. Крепкая, где надо и всегда. Или как озеро – вдумчивое, картинно прекрасное, освежающее. Как улей – вечно в движении, на ногах в любой день месяца. Майка вообще можно сравнить со всем миром – хоть иногда Уиллу кажется, что это бессмыслица. Почти как сравнивать два одинаковых фото, ведь Майк уже стал всем его миром. Уиллу интересно, знает ли Майк об этом. Догадывается ли он, насколько неотвратимо вписался в картину существа Уилла – так, что вышло её неосознанно и впопыхах под себя переписать. Смотрит ли он на себя в зеркало так, как смотрит на него Уилл, видит ли то же самое – раскидистую вселенную и больше, шире. Саму жизнь воплоти. Уиллу интересно, подошёл ли он хоть на шаг к тому же. Видит ли его Майк чем-то ценным, чем-то, возможно, незаменимым или уникальным. Это странно грязная мысль, но он не может её отбросить, не когда она уже залезла в голову. — Что ты? — Майк смотрит на него исподлобья, чуток нахмурившись. О, Уилла неосознанно покривило: мысль от этого становится ещё противнее. Он неопределённо хмыкает. — Да просто подумал. — О чём? — тут же. — Кое о чём, неважно. Забей, я просто не выспался, — отмахивается Уилл. Майк всё ещё смотрит. — Майк, серьёзно. — Но ты нахмурился, — как бы в аргумент говорит Майк. И правда упрямый. Уилл вздыхает. — И ты тоже. Вот о чём ты думаешь, а, Майк? — О тебе. Уилл останавливается. Стукает зубом о зуб пару раз, раздумывает. — И что? Майк непонимающе оборачивается. — Что что? — Что думаешь? Удар ниже пояса – небольшой, но Уилл понимает. Майк тоже, наверное. Должен был заметить, что они редко когда что обговаривают, а если и так, строго по факту: было, не было, забудем. Без излишков, Уилл их как-то неосознанно избегает. — Думаю, — Майк смачивает губы, не сводя с него глаз, — что ты красивый. Уилл от неожиданности фыркает, но тут же тушуется. Давит руку к губам, в извинение кратко кивает Майку – мол, продолжай. Майк сглатывает, тоже кивая сам себе. И будто что-то переключается. — И милый. Добрый. Самый добрый человек, которого я знаю, я не могу даже рассказать тебе, насколько ты добрый, Уилл. И прекрасный, и ебануто... очаровательный. У тебя красивые волосы, просто до жути мягкие, их хочется гладить, их хочется заплетать, даже если я не умею, я хочу научиться заплетать их. У тебя самые красивые глаза, которые я когда-либо видел, ты как принц или чародей. Ты знаешь, насколько красивые у тебя глаза? Ты вообще знаешь, насколько сам красивый? — вопрос явно риторический. Уилл моргает. Распахивает рот – явно не ответить, просто ошалев, но это всё равно подталкивает Майка тараторить быстрее. — И ты умный, невероятно умный, ты был умнее всех в классе, помнишь. И поступил в этот ведьмин шабаш за четыреста с хером баллов... я восхищаюсь тобой, ты ведь знаешь? То как ты думаешь, то как ты, м-м, сидишь? Да живёшь, дышишь, я, Уилл, я не знаю, в курсе ли ты, но ты просто восхитителен. — Майк судорожно выдыхает, смотря то на него, то на стену, потолок, куда-угодно-мимо. Но он не останавливается, будто пробка вылетела под давлением. — У меня должны быть слова, я люблю писать, ты в курсе, но у меня нет таких слов, и... это просто ты, и я не знаю, зачем всё это говорю. Майк прерывает сам себя, почти истерически хихикая. Уличный фонарь заставляет его выглядеть волшебно в этом засраном подъезде на Лефортово – а может, это просто Майк. — Извиняюсь, я просто... просто подумал, что я тупой придурок, потому что никогда об этом не говорил, и я вспомнил, что ты... я понял, что ты всегда это понимаешь, что ты- ты просто великолепен, окей? Теперь ты знаешь. Майк поджимает губы, но тянет взгляд обратно на него – и, о-о, Уилл надеется, что не плачет. Это было бы ужасно, он не чувствует ни глаз, ни щёк – он вполне может рыдать сейчас. Либо улыбаться, как больной придурок, либо гореть, аки новогодняя ёлка. Он выдыхает, задыхается, просто беззвучно оглядывая Майка снова и снова. Майк отлипает от стены, покачивается. — Майк... — он пытается, потому что тому явно невмоготу, и это нормально. Он уже сказал Уиллу больше, чем тот когда-либо мечтал услышать. — Я... — Я очень люблю тебя, Уилл Байерс. И так Уилл забывает, что хотел. Кажется, он пропускает следующий вдох – как, знаете, пропускают остановку или фамилию на перекличке. Со стыдом, с тем мерзким чувством, когда опаздываешь – будто теряешь что-то, что не получилось заиметь. Уилл не знает. Это не то. Он не чувствует себя невезучим – он от края и до края себя всего счастлив. Уилл, мать вашу, просто окрылён. Он мог бы вылететь из этой форточки при большом желании. Скажи Майк хоть слово, подумай хоть слово – он буквально и на полном серьёзе прыгает. И летит. Уилл всё же может начать рыдать. — О боже, пожалуйста не начинай плакать после того, как я сказал это, Уилл, — внезапно панически умоляет Майк... а, Уилл уже и так начал. Отвал башки. — Это ужасно. Я извиняюсь, если я чё-то не так сказал, правда... Уилл фыркает, прежде чем захохотать. Улыбается ярко и широченно, растирает щёки. — Я тоже тебя люблю, Майк. Очень-очень, — он почти перебивает, рывком тянет того между колен, чтобы поцеловать. Синеватые кудряшки лезут в глаза и колются, когда Уилл вцепляется в них пальцами. Самовольничают. Губы скользят по его – знакомо, но по-новому. Иначе по какой-то неопределённой причине, на которой Уилл не может сосредоточиться, обвиваясь вокруг Майка, как грёбаный удав. Голова вспыхивает и вянет, забивается стекловатой, пока он круг за кругом очерчивает Майку спину, затылок, всё, до чего способен дотянуться. Изучает уже заученное, потому что это не первый, далеко не первый их поцелуй, но что-то первое в нём всё-таки есть. Он чувствует руки Майка, отвечающие ему. Слетающие от его лица и щёк до шеи, скул, боков и предплечий – Майк подаётся, куда может, давит, где не болит. Так же слеп, как новорождённый кот, и так же голоден, пока впивается Уиллу в рот. Майк жадный: тянет за локти, точно пытается заглотить целиком, ударяется носом о нос, кусает ему губу, заставляя Уилла неясно выдохнуть, и тут же вплетает пальцы в волосы в проглоченном "извини", приподнимается на носках, впервые за жизнь не самый высокий, только чтобы дотянуться до всего его лица, пока осыпает глаза, скулы, подбородок мелкими касаниями губ. Уилл пылает и это хорошо, что-то внутри него горит. Что-то феерическое: под самой кожей, будто расталкивая кровь. Кипящее, ближе к приятно тёплому, но слишком иное. Оно бурлит, трескочет – реагирует на кожу Майка так, будто тот посыпан натрием, а Уилл на всю сотню состоит из воды. Лестничная клетка по-прежнему ледяная, когда они отрываются. Уилл тяжело дышит, впившись Майку в самые кости, не желая разжимать пальцы, будто тот способен без них просто раствориться. Майк не в лучшей форме: лицо заметно горит, как и губы, в глазах всё искрится. Он смешно выдыхает: — Мы оба голубички, — и разражается сиплым гоготом. Уилл, кажется, уже не чувствует ног, но стоит Майку выдохнуть, цапануть его руки, обхватив за талию, ощутимо ухмыльнуться куда-то в грудь – и онемение растворяется. --- Ещё позднее, когда они сплелись на ковре, лишь наполовину два самостоятельных организма, Майк наконец показывает ему то, над чем корпел. — Ебать мой... — выдаёт Уилл, на автомате воспитания зажевав остатки. — Ты сделал это сам?! Майк возмущённо оглядывается: — Теперь, значит, ты во мне сомневаешься? — Нет-нет, оно просто, — Уилл оглядывает цветные всполохи, следующие за мышкой по экрану. Похоже на северное сияние, если бы он когда-либо увидел то вживую. Розовый плывет через красный, синий горит ниже – вереницей лучей в обхвате зелёного, а секундой спустя уже нет: цвета сменились, лишь ориентир на мышку остался. — Да оно восхитительное, Майк. Я в шоке... в приятном шоке! Майк ещё секунду смотрит на него, потом кивает и расплывается в улыбке. — Ну ясное дело восхитительное, с тебя же писалось, — говорит, заставляя Уилла обернуться. — А? Майк мнётся, разглядывает своё творение. — Это не совсем, м-м, курсовая. Скорее индивидуальный проект, не от универа, я просто... — Майк жестикулирует, подбирая слова. — Хотел как-то показать, что ты для меня значишь до... ну до сегодня. И вот. Та-дам! Он откидывается назад, вновь зыркает на Уилла за оценкой. Уилл молчит. Проводит мышкой вбок, утягивая за собой сверкающие линии, в другой бок – тоже самое. — Оно красивое, — тихо выдавливает из себя, разрываясь между яростной улыбкой и тем, что он, возможно, закричит, если её растянет. Вместо этого он крепче стискивает Майка, прячет нос в плече, пропахшем знакомой рексоной. Надеется, что это донесёт мысль. Его грудь распирает – вот мысль, и Уилл не знает, что с этим делать. Сейчас он осилил бы «рождение Венеры», сотканное одним Майком – присутствием Майка здесь, в жизни Уилла. С Уиллом. У него тянет живот. — Я в восторге, Майк, я правда... Спасибо? — выходит глупо, Уилл кривится. — Я не знаю, она магическая. Просто нечто, и ты просто нечто, и- я не знаю... это просто великолепно. Майк мгновенно теряет любую долю беспокойства. — Круто, потому что я угрохал в неё весь свой информатический балласт. И жизненные силы, годы моей старости, — бурчит он, укладываясь целиком на Уилла. Тот хихикает, по-прежнему водя мышкой взад-вперёд за пересветами красок. Затем моргает, кое-что вспомнив. — А курсовая? Майк поднимает голову, чтобы приоткрыть один глаз. — А? — Курсовая, — повторяет Уилл, — ты её сдавать планируешь? — А, — Майк отмахивается, — я её ещё позавчера на проверку закинул. Просто заказал у какого-то чувака, которого Дастин посоветовал. Уилл фыркает и трясёт головой. — Я не верю, что ты настоящий, — прямо заявляет он с дикой улыбкой. Майк жмёт плечами, хитро на него поглядывая. — Ну знаешь, научпоп говорит не доверять, а проверять. Покивав, будто тут есть о чём раздумывать, Уилл надменно мычит. — Пожалуй, так я и сделаю. И он делает.