Лесной лик

                   Маленькие домики, рассыпавшись у подножья могущественного леса, казались живыми: длинные тени, накрывающие их пологие крыши, будто плясали, знаменуя медленно подступающую ночь. Все сегодня было немного другим. В воздухе стоял горьковатый запах полыни, притупленный прогретым хвойным ароматом, доносящимся из глубины лесной тропинки. Слышался смех, говор: у колодца еще с самого утра собрались молодые, поливая друг друга водой и резвясь с крапивой в руках. Они плели венки, тщательно выбирая травинки для них. Где-то вдалеке виднелся темный силуэт — прореженный круг, усыпавший зеленый луг местным скотом. Коровы медленно брели домой, лениво останавливаясь перед каждой сочной травинкой.       Но кое-что было неизменным. Легенда, проросшая своими корнями в небольшое поселение и не отпускающая местный люд. Легенда, ставшая загадочной сказкой на устах старцев и звенящим нетерпением от предвкушения в головах молодых. Легенда, открывающая свои молчаливые врата каждую волшебную ночь для всякого, кто не боится ступить на этот путь. Легенда.              Легенда, говорящая о духе. О хозяине леса. Хозяине, представлявшемся оленем. Никто не знал точно, как он выглядел: говорили то о его больших рогах, поросших мхом, то о копытцах, оставляющих серебристый след на траве, то о пышной белой шерсти на его спине и груди, то о его пронзительном взгляде, забиравшемся в самую душу. Но все это были лишь россказни — выдумки прохожих да сказки пытливых!       Но даже так в это верили все. Девицы, мальчишки, дети, взрослые лбы и старцы. Стар и млад почитали быт своих родителей, чтили традиции и передавали из уст в уста истории.              

***

      Дремучий лес не всегда был кормильцем своих людей. Он оберегал их от ветров, защищая лапами пышных елей от злых духов, уводил прочь и тучи, толкая их ручищами высоких сосен. Он дарил им ягоды, дарил грибы. Но всегда оставался загадкой, непостижимой людскому сознанию. Оттого, поди, и повелось поверье, что лес совсем не глуп, коль оберегал их.       Но в чем же его сердце?              «Не спроси, за что тебя люблю…»              Песня разливалась тонким голоском, вплетаясь, словно коса, под ласковое журчание ручья в этом маленьком перешейке, огибающего камни.       Малехонькие пальчики, придерживая край венка, осторожно вплетали тонкий стебель купальницы, присматривая за ее белым цветком.              «Тайна в шуме твоих кудрей-ветвей…»              Голос раздавался эхом, озвучивая маленькую песнь лесу.              «Сердце вещее в груди тоскует…»              Он повторял эти краткие строки несколько раз, завершая их напевом, идущим совсем не из головы: он его не придумывал и не слыхивал от кого-либо другого. Песнь шла от сердца, маленького, но такого чувственного и нежного.              «Лишь в твоих заповедных глубях улей…»              Джисон не резвился с другими. Его пленило совсем другое: с самого детства он будто слышал лесной глас. Он слышал шепот травы, голос деревьев, слышал переговоры птиц, парящих в вышине. Он был маленькой частичкой этого леса, чувствовавшей себя одиноко без его покровительства. Ростком, питающимся силой леса.              «Лес был его отцом», — поговаривал люд, приходящий за помощью или лечением.       И это было правдой.              Джисон не помнил своих настоящих родителей, лишь смутные образы, растворяющиеся в тумане детских воспоминаний. Лес же был всегда рядом, обнимая его прохладной тенью, когда учил его понимать язык природы, видеть невидимое, слышать неслышимое.       Но и знал юноша, что легенда о Хозяине леса — не просто сказка. Выдумка была хороша, но он чувствовал чужое присутствие, чувствовал чей-то взгляд, ступая по лесной тропе или сидя на камне пред ручейной водой, чувствовал чье-то дыхание, порывавшееся с каждым дуновением ветра.              И сегодня был тот день, когда ощущения неведомо обострялись. Но не просто так. Иванов день представлял собой выход нечисти, когда линия разных миров истончалась, будто сеточка, уже оказывающаяся не в состоянии удерживать равновесие между людским и божественным.              — Джисон, — тонкий голос звал из-за высокой малины его.              Обернувшись, юноша улыбнулся другу верному. Кивком головы пригласил к себе: голубоглазый вышел вперед, бережно отодвинув рукой ветвистый куст.              — Пойдем. Костры уже горят, все тебя ждут.              Джисона никогда не манили пляски, никогда не пленили празднества. Ему нравилось держаться поодаль, смотря на радость своих друзей и знакомых со стороны. Но противиться воле друга не мог: встав на ноги и поправив на себе одежду, он протянул ему руку. А потом, хихикая на бегу, ринулся за ним по тропе прочь из леса.              Костры уже горели — не просто горели, а вздымались столпами, словно хотели достать до самых звезд, что одна за другой просыпались над кромкой леса. Над поляной, погрузившейся в сумрачную темень, стоял густой дым, смолянистый, плотный, перемешанный с запахами горечи полыни и сладости медовухи. Люд стекался сюда со всех концов: кто с венком на голове, кто с лентой на рукаве, кто с пустыми руками, но каждый — с полным сердцем.              — Ну пойдем же, не на задворках Купалу встречать, — Феликс, быстрый, словно ласточка, тянул Джисона ближе.              Ближе к сердцу их раздававшегося праздника.              Они вышли к кострам — и шум ударил в уши. Песни, смех, визг, свист да стук деревянных ложек о миски. Кругом вились хороводы, а пламя, скача вокруг веселившихся людей, лизало воздух, метая искры в такт всеобщему задору. Вот только не было столько радости в груди парнишки: было тому как-то неспокойно. Пускай он улыбался, смотря на праздник, пускай бережно держал в руках свой венок, словно невеста — свой рушник, но было что-то такое, что не умещалось в привычные слова, что-то эдакое, что не мог он объяснить.              — Гляди-ка, — блондин с раскидистым венком на голове подтолкнул друга плечом.              Они глянули в сторону: у самого большого костра стоял он. Ни Джисону, ни Феликсу не нужно было даже подходить, чтобы узнать его, высокого, темноволосого, с загорелой кожей. Хёнджин. Его лицо мигало, озаряясь огнем, отчего казался он то человеком, то тенью.              Феликс обменялся с ним улыбками, как только парень заметил их и подошел ближе. Им не нужно было приветствовать друг друга: альфа лишь протянул руку, а Феликс вложил в нее свою ладонь, будто бы так было всегда.              — Не разнимайте рук! — кто-то крикнул из-за спины, воззвавши всех к костру. — Кто разомкнет — того судьба разлучит!              — Не разомкнем, — в общем вое праздника голос Хёнджина звучал спокойно, мерно, обволакивающе.              Джисон невольно отвел очи. Не зависть кольнула его, нет, а иная, более тонкая боль: всякий ныне был с кем-то связан — взглядом ли, рукой ли, смехом ли, — а ему держать было некого.              Феликс же, раззадоренный восторгом и раскрасневшийся от огня, повернулся к другу и подмигнул:              — Гляди да учись! — рассмеялся он.              Купальская ночь робких не жаловала.              Парочка подалась назад, дабы разбежаться. А, сорвавшись с места, перескочили чрез пламя: огонь взвился высоко, будто желал лизнуть их за пятки, но не посмел. Люд загудел еще громче да заулюлюкал.              — Теперь ты, прыгай, — Феликс не оставил своего друга, едва коснувшись босыми ногами земли по ту сторону огня.              Щеки его пылали ярче углей, а спутник его лишь крепче сжимал пальцы, будто закреплял этим их молчаливый обет.              — Не бойся!              А Джисон и не боялся. Смотря на костер, трещащий и дышащий жаром, словно живой, он видел совсем не его: глаза убегали далеко вперед, торопились по дорожке, едва заметной в кромешной тьме, и становились подле черной стены леса. Там, у кромки поляны, тени стояли густо, а меж ними мерещился чей-то немигающий взгляд.       Сердце ударило сильно. Раз, другой.       Сон поджал губы, прижал венок к голове, будто тот мог уберечь его от всякого зла. Все расступились: он сделал шаг назад, когда смоляной дух ударил его в лицо, вдохнул горячий дымный воздух и побежал. Прыжок вышел невысок, да чист. Парнишка перелетел через пламя легко, будто птица, что страшится, но все равно летит.              Одобрением его стал Феликс, сразу же кинувшийся к нему в объятия. Схватил друга за ладошки и потянул в центр.       Празднество тем временем развернулось шире. На траву вынесли яства, выкатили бочки с квасом да медовухой. Девицы вплетали в косы ленты, переговаривались да смеялись. Затевались хороводы, сопровождающиеся громкими песнями.              Вот только Джисон вновь остался чуть в стороне. Он ел мало, больше слушал. Вникал, как в бубен били, как трещали дрова под языками пламени, как травы в огне шипели, выкуривая нечисть, как звонкие голоса, будто птичьи, тянули над речкой старинный напев. Но меж людских песен он слышал иное. Нечто такое, лесное, что текло не в уши чрез голову, а в сердце меж ребрами, будя то, чему имени он не знал.              Полночь, тяжелая, прохладная, подкатилась неслышно. Не колоколом ударила, а холодком да странной тишиной, что вдруг воцарилась взволнованным дыханием в смехе празднующих. Она заползла в самый центр, колыхнула костры, растянув душный запах трав во всю округу, и напомнила о другом.              — Венки! — крикнули у берега. — Пора венки на воду пускать!              Речушка, бравшая приток ручейка из леса того, здесь рассекала полянку, растекаясь дальше и обходя деревушку кругом. Она лежала широкая, темная, с тихими заводями и быстрыми струями. А луна ей была подругой, отчего чудились на взволнованной водной глади серебряные дорожки: ступишь на одну из них да перейдешь в иной мир.       И весь люд потянулся к ней. Они спускались на плавный бережок, снимая с голов венки, да шептали — каждый о своем. Кто просил жениха ласкового, кто — дом мирный, кто — чтоб матушка не хворала.              Феликс и тут не разжал рук со своим избранником. Держались они как две нити в одном узоре. Венок же, коснувшийся прохлады реки, лег ровно, будто на перину, и, подхваченный течением, поплыл по дрожащей лунной дорожке спокойно, словно под защитой чьей.              — Вместе вам быть, — проговорила согбенная бабка у берега и криво усмехнулась беззубым ртом.              Джисон подошел к воде последним, найдя место поскромнее. Свой венок он держал бережно, будто малую святыню.              — Плыви, веночек, — шепнул он, наклонясь к воде, — покажи, куда мне дорога.              Венок, схваченный дуновением, легко качнулся, но поплыл ровно.              «Не прогневал, стало быть,» — подумалось Джисону.              Но тут речушка дернулась, будто чья-то невидимая рука шевельнула венок, потянула его вбок. Он завертелся, словно юла, ударился о торчащее корневище у противоположного края, зацепился меж веток и безмолвно застыл. Вода взбушевалась, нахлынув на него с силой, но не вызволила из плена.              — Застрял, — защебетал кто-то рядом.              — Недобрый то знак, — послышалось из-за спины. — Вода даром не цепляет.              На помощь пришел ветер. Взбудоражил белые, сияющие во тьме цветы купальницы, но мгновением погодя и их блеск потух: венок скрылся в темноте корней, словно его и не существовало. Не медленно ушел ко дну, не распался на глазах — нет. Он исчез так, словно сама река приняла этот дар — только круги пошли по темной глади.              У Джисона внутри будто что-то осело тяжелым камнем.       С детства он слыхал приметы: если венок к берегу прибьет — ждать еще год, если поплывет ровно и далеко — скоро встретится суженый, если утонет — быть слезам. Но чтоб исчезнуть так, словно его унесла не вода, а чья-то воля! О таком никто в деревне не сказывал.              — Сонни, — Феликс словно оберег тут же оказался рядом да нахмурился, сам видя случившееся. — Может… Течение шалит? Или камень? Не боле.              Омега кивнул, хотя сердцем не поверил ни другу, ни самому себе.              — Пойду я, — желание уединиться прозвучало негромко, — голова гудит от дыма.              — Я пров… — хотел было вызваться блондин.              Но Хёнджин положил ладонь своему любимому на плечо, будто сам велел отпустить. И Феликс нехотя отступил, долго еще глядя своему другу вслед, пока тот не миновал возвышение полянки, спускаясь по тропе к деревне.              Джисон шел медленно, отдаляясь от духоты праздника. Чувствовал, как сердце его сжималось, ведь думал: если знак то дурной, если лес его не принял, если он чужой и людям, и духам — что тогда? Как быть ему теперь?              Домик его, небольшой да скромный, стоял на отшибе, поближе к лесному царству. Малый, низкий, зато теплый и смолой пропахший.       Умывшись прохладной водицей в бочке, Джисон сменил рубашку и, не разжигая светца, лег на кровать, подложив руку под подушку. Но, закрыв веки, все не мог уснуть. То ли сон к нему не шел, то ли тревоги не отпускали его: за окном то ли ветка скреблась, то ли кто вокруг избы ходил мягкой поступью.              Ночь была долгой и беспокойной. Но только для Джисона: на полянке шум не утихал, а празднование не спешило расходиться. И только под рассвет над деревней можно было расслышать тихий шепот теплого ветерка да клич ранней птахи. Однако все помнили о недавнем празднике: в травах все стоял дух дыма, на плетнях висела мокрая полынь, а в воздухе мешались сладость медовухи и холод речной сырости.       Избы молчали, припав к земле косыми крышами. Только кое-где за ставнями теплился робкий свет: там не спала мать, ждущая дочку с гулянья, там старуха досматривала, чтобы нечисть через порог не юркнула. За околицей чернели вчерашние кострища. Там, где ночью ревело пламя, ныне лежал лишь серый пепел, головешки да тонкий дымок, стелющийся по мокрой траве.              Луг был весь в росе. Всякий стебель гнулся под тяжестью влаги, всякая паутинка висела мелким жемчугом. Туман лежал низко, словно молочная пенка, приглушавшая краски уже заалевшего солнца. Оттого мир и казался ненастоящим, а будто сотканным из полусна.       Лес же стоял стеной, все еще пребывая в ленивом полудреме. Темный, высокий, молчаливый.              Все будто затаили дыхание, а над всем этим растекалась свежесть утра. Чистая, умытая, но с тайным холодком ожидания.              Когда Джисон вышел на порог, босой, в одной рубахе, он так и замер. Но не потому, что поразила его утренняя красота природы — она была им любима с самого младенчества. Не потому, что все было тихо, будто ждало его появления. А оттого, что на крыльце лежал цветок.       Не василек, не ромашка, не белая купальница, что была так бережно вплетена в его исчезнувший венок. Лепестки цветка были тонки и светлы, а золотая сердцевина мерцала под блестящими лучами любопытного солнца, как капля густого меда. От цветка шел запах не луговой и не садовый, а лесной, глубокий, сырой, будто дыхание мха под корнями.              Цветок папоротника.              Парнишка присел, коснулся его кончиками пальцев, сам не понимая собственную тягу к нему. И пальцы вдруг закололо, словно он дотронулся до иглы. А в груди тут же стало легче, точно развязали узел, стянутый со вчерашней ночи.       Цветок — разгадка? Цветок — причина? Но подле цветка, во влажной земле, темнели следы. Совсем не человеческие. То были две четкие половинки копытца, и в каждой теперь дрожала серебристая росинка, не таявшая, хоть солнце уже тянулось кверху, едва миновав горизонт. А следы все тянулись к лесу, к знакомой с детства тропинке, ныне казавшейся чужой и священной.              Имя само поднялось из глубины сердца прежде, чем разум успел удивиться:              — Минхо.              Не оглянувшись на двор, не кинув взгляд на глубину своего скромного обиталища, он только спрятал цветок за пазуху, ближе к груди, и пошел по следам, будто давно ждал этого зова. Тропинка, знакомая и родная, теперь казалась другой: все петляла меж деревьев, едва заведя путника в перелесок, то являлась, то пропадала, но не запутывала своего гостя. А руку об руку с ней следовали следы, намеренно оставленные здесь кем-то. Серебрились на траве, на мху, на влажной земле, словно сами светились.       Наконец лес обступил свое дитя со всех сторон, сгустился, затих. Тропинка обнищала, затерлась, а следы куда-то делись, вдруг оборвавшись. Джисон замер, только теперь запрокинув голову, а вверху его встречало голубое колечко неба, свежее, яркое. Откуда-то сверху ему крикнул ворон, взмахнул крыльями, будто предупредив о чем. И затих, так и не сдвинувшись с ветки: дальше нельзя.              Зябко вздрогнув, омега опустил взор — и не зря. Из темноты густых сосен и елочек выступило нечто белое.              Олень.              Высокий, белошерстный, будто зимний снег, чудом не растаявший до Купалы. Рога его были широки и ветвисты, мох на них висел будто древний зеленый убор. А глаза — темные, глубокие, — смотрели не по-звериному. Они будто знали Джисона и узнавали его, теперь молчаливо разговаривая с ним.              Воздух вдруг налился густым, пробирающим до костей ароматом. Плотный запах сырого мха да еловых шишек обступил его, сжал до дурноты, да не той, от которой тело ломилось бы от страха. Напротив, колени слабели, а прыткое сознание размягчалось, даруя желание сделать шаг вперед, а не назад.              «Хозяин леса,» — сознание велело подчиняться.              Но не было в Джисоне страха, о каком рассказывали старцы.              Олень тихо ступил ближе. Там, где копыто его касалось земли, оставался серебряный след. Но примечательным уже было не это: он склонил голову, будто приветствуя приглашенного, и медленно повернул к реке, зазывая за собой.              Джисон же пошел следом.              Лес расступался перед ними бесшумно. Ветви не хлестали по лицу, корни не цепляли ноги, шиповник не рвал рубаху. Все кругом вдруг стало похоже не на чащу, а на храм, сквозь который его ведут к потаенному святилищу.       Тут же показалась и река — та самая, куда ночью пускали венки. Но теперь и она была иной: строгой, прозрачной, утренней.              Хозяин леса вошел в воду без колебаний. Опустил голову, принюхался, будто не узнал место, а после обернулся к юноше, требовательно качнув мордой в свою сторону.       Туман вдруг потянулся к речке, скопившись вокруг оленя клубком. Белая шерсть вспыхнула светом, рога на миг показались ветвями мирового дерева, а в следующую секунду на месте оленя уже стоял человек. Высокий мужчина с широкими плечами, будто вытесанными из старой сосны. Бледнокожий, светловолосый и нагой, он не стеснялся ни себя, ни юноши в одной белой рубахе. А только протянул к нему ладонь, вдруг показывая Джисонов венок. Тот самый, с белой купальницей и душистыми травами, целехонький, будто и не касался бурной воды этой ночью.              — Не вода твой венок взяла, — голос раскатился бархатом в тон речному журчанию, низко, глухо, как если бы говорил сам корень земли. — Я взял. Не худой то был знак, а мой.              А Джисон не мог и слова вымолвить. То он видел оленя, то теперь — статного мужчину, от которого не хотелось отводить взора. Но взгляд омеги был восторженным, влюбленным, легким и мечтательным, таким, будто увидел он совсем не Хозяина леса, а своего суженого.       Так и не проронив ни слова, он шагнул в воду. Холод обжег щиколотки, поднялся к коленям, бедрам, промочив рубаху. Река словно испытывала его, но не отталкивала.              Подошел ближе, так, что между ними осталась лишь узкая полоска воды да одно общее дыхание на двоих.              — Не боишься? — тихо спросил Минхо, вглядываясь в лицо парнишки перед собой.              — Люблю, — с придыханием вылетело с уст омеги прежде, чем тот успел испугаться собственного признания.              Признания, хранившегося на сердце. Признания, ждущего своего часа с самого рождения. И слово это, простое людское, над водой прозвучало как клятва.              — Я видел тебя давно, — чуть улыбнулся суженый, — с той поры, как ты мальчишкой сидел у ручья и пел лесу песни. Слышал каждый твой зов. Это все не случайно, как и то, как ты всю жизнь ходил близ моей чащи. Лес признал тебя прежде, чем ты сам узнал о себе.              Венок опустился на голову омеги, а пальцы Минхо скользнули по его щеке, уверенно, но бережно. Так касались не добычи, а драгоценности, найденной после долгих поисков.              — Отныне ты не один. Ты мой по воле леса, а лес — мое сердце. Я же — твой, покуда стоят эти сосны и течет здесь вода.              — А как же… Люди? — дрогнул Джисон, боясь шевельнуться. — Что скажут они?              Минхо глянул поверх его хрупкого плеча, туда, где за деревьями оставалась своя жизнь — деревня. А в глазах его мелькнула тихая усмешка:              — Люди в лесу всегда только гости. Нам же лес — дом. А дом не выдаст и не предаст того, кого сам избрал.              И тогда Минхо склонился еще ниже, коснувшись кончиком носа щеки омеги. Поцеловал под глазом, оставляя на воспылавшей коже прохладное прикосновение собственных губ. Поцеловал и ниже, подобравшись к уголку его рта. И в третий раз, заключительный — в губы.       Поцелуй этот не был похож на людской. В нем были и горечь полыни, и сладость меда, и речная стынь, и жар купальских костров, и тихий шелест хвои над головой.              Вода кругом шевельнулась, забурлила, будто радуясь. Туман закружился над рекой белым хороводом, а лес зашумел так мягко, словно благословлял их.              После жаркого поцелуя Минхо коснулся своим лбом его лба и едва слышно произнес:              — Отныне и вовек.              И тогда Джисон понял: ночной знак был не бедой, а выбором. Его венок не утонул — его приняли. Цветок папоротника у порога был печатью признания, а все страхи его оказались лишь темным мостом к его судьбе.              Далеко на лугу, у догоревших костров, люди, верно, еще смеялись, доедали хлеб, допивали напитки праздника и не ведали, что их тихий кудесник в сие утро обрел то, чего глазами не сыщешь и руками не вымолишь.