Думать

В последнее время Райнер противоречил себе больше обычного. Вот и сейчас, после того как она еле сбежала по грязным закоулкам от человека из военной полиции, он с умным видом настоятельно рекомендует ей не сторониться островных дьяволов. Энни тошнит. Тошнит от всего этого притворства. Тошнит от того, насколько легко оно даётся Райнеру и Бертольду. Её тошнит от того, как упорно Браун строит из себя своего в доску парня, а Хувер бездумно следует его примеру. Пока они играют в солдатиков, Энни по их воле выполняет всю грязную работу — чтобы вернуться домой с наименьшими потерями. Райнер говорит, что её поведение выглядит странно, что ей стоит быть общительнее, если она не хочет подозрений. Он говорит, что ей нужно вести себя так же, как они ведут себя с Бертольдом. А Энни от этого противно. Вести себя, как они, — значит обманывать и причинять боль всем и себе. Раньше её бы это не волновало, но… проведя три года с теми, кого на родине зовут выродками, Энни уже не может сказать того же. Она знает: Райнер и Бертольд чувствуют то же самое, но отрицают это. И что хуже — упорно продолжают играть свою роль. Может, так и надо. Может, это и делает их настоящими воинами. Но Энни прекрасно осознаёт и то, что, что бы Райнер там ни говорил о том, что никто из здешних ребят ему не друг, — всё это враньё. Всё это фарс, и та роль, которую он создал, значит для него куда больше, ведь он сам поверил в её правду. Энни не могла так. Понимая ситуацию, она предпочитала по максимуму избегать общения — чтобы язык не повернулся назвать хоть кого-то здесь другом. Так было честнее. Так, по её мнению, было проще. Так на самом деле оказалось невозможно. Райнер говорит, что Энни ни с кем не разговаривает, что она всех сторонится. Он говорит, говорит, говорит… А Энни снова хочется вмазать ему хорошенько, потому что Браун упорно игнорирует и то, как она нет-нет да перекинется парой слов с Миной, и как часто оказывается где-то рядом с Марко. Игнорировал Райнер почему-то и их совместные с Эреном спарринги, начало которым, вообще-то, сам положил. Не заметил он и того, что Энни сама вызвалась участвовать в кулинарном поединке с Жаном и Армином. Армин. Стоит только подумать о нём — и Энни впервые радуется, насколько на это способна, что Райнер настолько слеп. Всё это — фарс, игра, которая Энни порядком надоела. Сближаться с кем-то на Острове было категорически нельзя, но… Армин обошёл это правило в первые полгода после поступления в кадетское училище. Все, кто хоть сколько-нибудь её знал, сказали бы, что Армин Арлерт — абсолютно точно последний, кто должен был её заинтересовать. Энни в принципе не интересует ничто и никто. С чего бы этому щуплому, скромному мальчику, которого издалека легко спутать с Кристой и который всюду таскался за Эреном? Энни, как ни странно, может дать ответ. Всё дело было в том, что Армин и не был таким. Точнее, был — но лишь на первый взгляд.

***

Он первый подошёл к ней в тот день. Жан и Эрен снова о чём-то спорили, но Армину, кажется, было всё равно. Он сначала с какой-то невероятной усталостью смотрел на творящийся хаос, а потом вдруг заговорил с ней. До этого почти никто не обращался к ней без тени страха и... спросил такую неожиданную вещь, что Энни почти растерялась. — Тебе, наверное, не очень хорошо в таком шуме, Энни? — Я привыкла к их играм, — ответила она тогда бесцветно. — Извини, — Армин тут же чуть опустил голову. — Значит, ты просто о чём-то задумалась. «Да, о ничтожности всего происходящего, и это абсолютно не твоё дело», — мысленно согласилась она, но… — Я думала, ты наблюдаешь за Йегером, а не за мной. — Я не наблюдал за тобой специально, прости, если так показалось. Я просто подумал, что тебе, может, захотелось бы немного отвлечься. — Я произвожу такое впечатление? — приподняла Энни бровь. — Каждый человек заслуживает, чтобы его поняли и, возможно, поддержали, — пожал он плечами, глядя на неё своими огромными глазами. Энни замерла. Человек? Отец, несмотря на то что рыдал, умоляя её вернуться, Энни знала — с детства он видел в ней в первую очередь способ добиться статуса почётного Марлийца. Пик и братья Гальярд — странную девочку, машину для убийств, как шутил Порко, которую следует сторониться. Райнер… раньше он, наверное, её боялся, но сейчас, похоже, видел лишь удобную пешку, на которую можно свалить всё самое сложное, а самому наслаждаться греющим душу обманчивым образом солдата, друга и брата по клинку. Бертольд видел в ней недостижимый идеал, на который смотрел с придыханием, но никогда не решался подойти в открытую. Что в ней видит правительство Марли, — думать и вовсе не хотелось. Здесь, на Острове, в ней определённо видели хорошего солдата, ту, что может посоревноваться с Микасой, но… Человека, которого хочется понять? Хочется рассмеяться. Никто и никогда раньше не хотел бы понять нелюдимую угрюмую ледышку с «грязной» кровью. Раньше. Никто — кроме Армина Арлерта. — Как тебя занесло сюда? — вырвалось у неё с искренним негодованием. Армин, к её удивлению, лишь немного отвел взгляд, будто разглядывая что-то вдалеке, за окнами столовой. — Наверное, так же, как и тебя, — ответил он наконец, и его голос прозвучал удивительно спокойно и ясно, несмотря на общий шум. — Мы все здесь оказались, потому что у нас есть свои причины и то, за что сражаться. Энни почувствовала, как в груди что-то екнуло — непривычное, холодное и тревожное. Он не сказал ничего особенного, более того, такой ответ был очевиден, но мозг, развороченный мыслями о том, кто она и зачем здесь, воспринял эти слова иначе — как чистую откровенность с его стороны к ней. Никто из её «соплеменников» не говорил с ней так. Они говорили о долге, о миссии, о величии Марли, о грязи в жилах островитян и их предательстве сроком в век и даже больше. — Твоя причина, должно быть, благороднее, — пробормотала Энни, и в собственных ушах это прозвучало плоско и фальшиво. Армин повернул к ней голову. Его синие глаза, казалось, видели не её каменное выражение лица, а что-то за ним. — Не думаю, что есть смысл оценивать благородство целей кого-либо здесь. Так или иначе, мы все разные. — Ты много думаешь, — констатировала она, уже не в силах скрыть лёгкое раздражение. Оно было направлено не на него, а на саму себя, на свою неспособность просто отмахнуться от его слов. — Да, — легко согласился он. — И ты, мне кажется, тоже много думаешь и анализируешь. Просто тщательно это скрываешь. Прости, я снова делаю поспешные выводы. — Он улыбнулся, и это была странная, немного грустная улыбка. Энни вдруг с острой ясностью увидела его не как часть «компании Эрена», а как отдельное существо — хрупкое, одинокое в своей чересчур мыслящей натуре. Таким же потерянным, чужим, как она сама. И это открытие было хуже любой другой её проблемы. — Тебе не кажется, что иногда думать — опасно? — спросила Энни тихо. — Возможно. Меня с детства дразнили за это еритиком, — тут же ответил Армин. Его взгляд стал серьёзным. — Но не думать — опаснее вдвойне. Не думать — значит перестать бороться, а если перестать бороться, то всё, что творится в нашем мире, потеряет всякий смысл. В этот момент где-то в другом конце зала грохнулся поднос. Раздался громкий смех и крик Марко, пытавшегося всех помирить. Иллюзия уединения лопнула. Реальность, шумная, простая и безжалостная, потребовала обратить на себя внимание. Армин вздрогнул, словно очнувшись, и снова посмотрел на неё — теперь с лёгкой неловкостью, как будто только что осознал, сколько лишнего наговорил. — Это только моя точка зрения, я… — он сделал жест, словно капитулируя перед тем, что сам сказал. — Не обращай внимания. — Ничего, — выдохнула Энни. Она почувствовала странную опустошённость, внутри. — Это здорово, что ты поделился. Только… Она запнулась, собираясь сказать: «Только впредь лучше держи свои мысли при себе». Но не сказала. Потому что часть её, та самая, что три года наблюдала за жизнью обитателей стен, самых обычных на деле людей, не хотела, чтобы он прекращал. — Только что? — спросил Армин, наклоняя голову. — Только не думала, что решишь сказать это мне, — закончила она, поднимаясь. Ей нужно было уйти. Сейчас же. Пока этот разговор не стёр последние границы, которые она для себя установила. — Почему? — искренне удивился он. — Ты же славная, Энни, и… — он смутился, пробормотав, но она услышала: — Мы с тобой похожи. Энни не обернулась. Она шла прочь, к выходу, спиной к его словам, к его проницательности, к тому странному ощущению, что её только что разоблачили, не назвав ни одного её настоящего намерения. И самое ужасное было в том, что она, вопреки всему, не чувствовала угрозы. Она чувствовала облегчение. А в голове, предательски чётко, звучала мысль: Я хочу, чтобы он продолжал говорить со мной. Это было опаснее любого предстоящего боя или возможного разоблачения. В тысячу раз опаснее. Энни вышла на холодный ночной воздух, и дрожь, пробежавшая по телу, не имела ничего общего с температурой. В ушах всё ещё звенела тишина после шума столовой, но внутри звучал его голос: «Мы с тобой похожи». Её отец, годы тренировок, Райнер с его маниакальной преданностью роли — всё это учило одному: чувства это балласт. Привязанность — яд. Понимание со стороны врага — самый изощрённый вид пытки. Она шла вдоль казарм, не видя ничего перед собой. Фонарь у конюшни мигнул и погас, погрузив её путь в густую тень. Здесь, в темноте, можно было наконец перестать контролировать лицо. Её губы сами собой искривились в подобии усмешки. Похожи? Он — мечтатель с глазами цвета моря, верящий в смысл борьбы. Она — орудие, созданное для её прекращения. Их сходство было лишь иллюзией, возникающей в зеркале непонимания того, кто они есть. Энни сжала кулаки, пока ногти не впились в ладони. Острая, ясная боль должна была вернуть реальность. Она — воин Марли. Её миссия — выманить короля стен и при возможности вернуть титана — прородителя. Ее цель, в конце концов, вернуться домой к отцу. Ее цель — стереть с лица земли эти стены и всех, кто за ними прячется. Армин Арлерт, с его грустными глазами и опасными мыслями, — лишь островитянин. Часть этого мира, у которого нет будущего. Его слова, его странное понимание — всего лишь случайное совпадение, игра её измотанной психики, жаждущей хоть какого-то признания её человечности там, где её давно уже нет. Но тогда почему она так отчаянно хотела, чтобы он продолжил? Почему его «мы похожи» отозвалось не отвращением, а чем-то сокрушительно иным? Сердце бешено заколотилось, дыхание сбилось. Энни почувствовала на себе взгляд издалека. Вгляделась темноту и различила крупный силуэт Райнера. Чертов Браун, неужто решил следить за ней? Она устремила свой острый взгляд прямо на товарища. Его губы сложились в неодобрительную линию, но она не подала виду, что ее это взволновало. Ее взгляд был таким же холодным и непроницаемым, как и всегда. Райнер ничего не поймет и теперь. Пусть думает, что всё под контролем, хотя это и было совсем не так. Контроль ею, похоже безвозвратно, был утрачен в тот момент, когда щуплый мальчик с глазами цвета моря, что Энни раньше ненавидела, спросил не плохо ли ей и по-настоящему увидел в ней всего-то навсего обычного, абсолютно нормального человека. И Энни, к своему ужасу и странному, запретному облегчению, уже не знала, как этот контроль вернуть.