Обладание без права

      «Но я готов целовать твои руки, терпеть эти муки,

Чтобы ночью рождались стихи,

Делить с тобою вечности скуки в минуты разлуки

И любить тебя всему вопреки.

Ты самый мой яркий сон или всё это наяву?

Ответ на главный вопрос сейчас: ради чего живу я?

За всё, что случилось с нами, ты просто меня прости.

Прошу тебя останься, прошу тебя, блять, только не отпусти меня.

Каждый твой сантиметр люблю и тону в глазах твоих.

Весь этот мир лишь для нас двоих»

тринадцать карат — «Вопреки»

      Вечер в комнате Тамзи немного отличается прошлых. Он не переполнен жаркими прикосновениями или тихими смешками и издевками, которые Энджин всегда рисует в своих самых смелых фантазиях. Он наполнен вязкой, почти осязаемой тишиной. Той, в которой звучит биение сердца Энджина, рвущееся наружу, на волю, чтобы обратить внимание на себя.       Энджин лежит на полу, на толстом тёмном ковре, упираясь виском в упругую податливую плоть — в мягкие, идеальной формы бедра Тамзи — казалось, будто под их кожей тлеют не угли, а остывают солнечные осколки, собранные за день. Тот сидит, прислонившись к дивану, с потрёпанной книгой в руках, полностью погружённый в ее древние строки. Тамзи позволяет. Позволяет Энджину быть так близко, лежать здесь ручным тигром у ног своего повелителя и пить своим взглядом каждый его миллиметр.       Это одновременно благословение и самая изощрённая пытка.       По стене стекает оранжевый закат, словно прозорливый рыжий кот наконец-то решил понежиться. Солнечный свет, вечерний и пыльный, цепляется за длинные белые ресницы Тамзи, повисая на них, за его острый подбородок, за непринуждённо изогнутую шею. Энджин не отводит взгляда, прикованный к облику парня, смотрит, как играют светотени на чужом лице, которое для него давно уже не просто лицо, а карта запретных земель, которые хочется обходить, потрогать. Ими хочется обладать. Жёлтые глаза, обычно такие острые и оценивающие, сейчас совершенно размыты. Они не ловят фокус и тонут в созерцании.       Сегодня, как и всегда, это молчаливое наблюдение — пытка. Энджин изучает каждую ресницу, каждый микроскопический блик в радужке, малейшую тень под нижним веком. Он наблюдает за чужими глазами, когда те начинают активнее бегать по странице — золотые, с ледяным кольцом пустот вокруг зрачка. Они — океаны, в которых он тонет ежесекундно. Они — омуты, которые затягивают в свою пучину, заставляя захлёбываться и молить о помощи. Энджин ищет хоть малюсенькую искорку ответного чувства, хоть отсвет той бури, что пожирает его изнутри. Но находит лишь спокойную отстраненносткь, лёгкую усталость и… разрешение.

Разрешение быть рядом.

Разрешение касаться.

Разрешение любить — тихо, безмолвно, безнадежно.

Это разрешение сводит с ума.

      Периодически взгляд Тамзи вклинивается в него с присущим ему спокойствием, иногда в нем бегает лёгкий вопрос, иногда и тень привычной, отточенной ласки, но всегда в нем кроется недосягаемая глубина. Тамзи всё видит: и этот голод, и это обожание, которое Энджин, как дурак, не может спрятать. И позволяет ему смотреть, как позволяют ребёнку любоваться на витрину с разными разноцветными игрушками, которые никогда не будут его, потому что он не достоин такой награды.       Энджин сглатывает ком, подкатывающий к горлу, и медленно, будто совершая какой-то свой обряд, поднимает руку. Его указательный палец, покрытый шрамами и татуировками, грубый и одновременно невероятно нежный, касается кожи голой лодыжки Тамзи. Тот даже не реагирует, лишь шевелит пальцами ноги, продолжая читать.       И Энджин начинает выводить узоры. Медленно, с болезненной тщательностью, он водит подушечкой пальца по гладкому прохладному участку кожи. Он рисует невидимые спирали, переплетения, сложные геометрические фигуры, которые могли бы сковать, удержать, привязать к себе его отстраненность, его любовь, на которую теплится надежда. Каждое прикосновение — беззвучная мольба. Каждый завиток — признание, которое он не смеет озвучить. Он пишет на этой живой пергаментной коже целые поэмы о своём безумии: о том, как хочет не просто касаться, а обладать; как желает, чтобы эти глаза смотрели на него не с терпеливой снисходительностью, а с таким же безумием; как вожделеет услышать своё имя на этих губах не как нейтральное обращение, а как стон, как песнопение, как единственно возможное слово в целой виноватой в его чувствах Вселенной. Но она лишь молчит, молча откидывает волосы созвездий и показывает кончик острого языка-пульсара. Ей нравятся эти измывания, нравятся эти унижения, на которые готов пойти Энджин, лишь бы остаться рядом.       И Энджин тоже молчит, как и его прародительница. Белые губы его плотно сжаты, а страх холодной острой иглой пронзает раз за разом его грудь, но не протыкает рядом находящийся раскалённый шар желания. Он боится. Безбожно боится разрушить этот хрупкий мост, это извращённое «позволение». Ужас, что слово «люблю» разобьёт стеклянную стену между ними, и Тамзи, элегантный и безразличный, просто встанет и уйдёт, безумно велик. И ему кажется, что после этого парень больше никогда не позволит ему лежать вот так, на своих бедрах, дышать своим запахом — чем-то неуловимым, только ему присущим.       Палец Энджина замирает, затем снова ползет вверх, к икре, рисуя долгую, дрожащую линию. Мышцы под кожей напрягаются, чуть заметно, и Энджин перестает дышать. Тамзи перелистывает блеклую страницу. Больше никакой реакции.       Безумие накатывает волной, тёплой и тошнотворной. Оно маниакально, словно наркоман без необходимой дозы, шепчет на ухо:

Обними его.

Переверни.

Прижми к полу и вглядись в эти глаза так близко, чтобы в них не осталось ничего, кроме тебя.

Заставь.

      Но его тело, такое сильное, способное на ярость и насилие, лежит парализованное страхом и обожествлением. Он — раб этого позволения, слуга своей собственной, вывернутой наизнанку нежности.       Тамзи вздыхает, откладывает книгу и тянется, разминая затёкшие конечности. Движение пластично и беспечно, словно мягкая дуга. Его рука плавно ложится на макушку, и пальцы бегло, почти нечаянно встряхивают волосы Энджина. Не гладят, не путаются там, не остаются и не задерживаются, а просто встряхивают, как быстро проходятся по шерсти любимой собаки.       — Задумчив сегодня, — тихо произносит Тамзи низким, чуть хрипловатым голосом, который прокатывается по нервным окончаниям Энджина, как электрический ток. — Проблемы в штабе?

«Да. Ты. Ты — моя единственная и неразрешимая никакими способами проблема», — кричало внутри.

      — Нет, — выдавливает Энджин, и его собственный голос кажется ему чужим, спрессованным этой немой любовью в плотный камень. — Просто устал.       Он прикрывает глаза и прижимается лицом к бедру сильнее, зарываясь, будто пытается впитать этого человека через поры кожи. Он хочет запечатлеть это ощущение, эту тяжесть, этот запах в самой глубине памяти. Потому что знает: это все, что у него будет. Всегда.       — Всё в порядке? — совершенно спокойный тон касается уха, пронзая нотами напускной заботы и ненаигранного безразличия. Он оглушает все фибры искалеченной любовью души.       — Да, — тихо мямлит в кожу Энджин. — Просто… Всё хорошо.       «Хорошо». Какое это жалкое, нищее слово для описания того ада и рая, в котором он находится.       Тамзи хмыкает, будто колокольчик, чистый и холодный. Он двигается, собираясь встать.       — Мне нужно к Сэмиу. Засиделся.       Ритуал окончен. Энджин заставляет свои мышцы расслабиться, оторваться от этого тепла, этого рая-изгнания, и отползти, давая тому место. Он поднимает взгляд снизу вверх, как всегда — с позиции обожающего существа, какой-то псины, которая готова вылизывать ступни хозяину. Тамзи встает, поправляет складки на своей одежде, даже не взглянув на невидимые узоры, которые Энджин только что выжег на его коже.       Он просто уходит, оставив дверь приоткрытой и Энджина, лежащего на полу в луже вечернего света, с пальцами, которые всё ещё чувствуют шелковистость его кожи, и с грудью, разорванной на части немым криком.       Комната заполняется гулкой, всепоглощающей тишиной, ее, кажется, можно даже резать и подавать холодной на серебряном блюде. Энджин переворачивается на спину и, уставившись в потолок, кладет руку с теми самыми пальцами, только что творившими любовь, себе на глаза. Он не плачет, а просто лежит, чувствуя, как внутри него медленно и методично, петля за петлей, затягивается новый узел — из шёлка его надежд и лезвий собственного молчания. И этот узел сдавливает горло, мешая говорить, мешая дышать, мешая жить. Но он — единственное, что связывает его с Тамзи. И потому Энджин цепляется за эту боль, как за такую исключительно возможную форму обладания, словно проклятый мазохист.