Язык для двоих

— Мой эксперимент требует абсолютной изоляции и тишины, — голос Сенку прозвучал из-за двери его домашней лаборатории ровно, почти механически. Ген, развалившийся на диване с книгой, лишь приподнял бровь. Он отложил томик, потянувшись к блокноту, лежавшему на журнальном столике рядом с чашкой остывшего кофе, и аккуратно вписал новую строку.

«Мой эксперимент требует изоляции» = «Я устал от людей, но от тебя уставать не хочу. Посиди рядом, просто молча».

Менталист не стучал, не спрашивал разрешения. Просто через десять минут тихо открыл дверь, скользнув внутрь. Лаборатория была залита холодным светом LED-ламп, на столе громоздились схемы, а сам учёный, сгорбившись, пялился в экран монитора, на котором бежал бессмысленный для непосвящённых код. Ген пристроился на свободном кресле у стены, достав телефон и уткнувшись в него. Он не смотрел на Сенку, не пытался заговорить — просто был. Через полчаса напряжённые плечи Ишигами понемногу опустились, и ещё через пятнадцать минут он потёр переносицу, пробормотав в пространство: — Твоё присутствие, хоть и пассивное, вносит статистически значимый шум в когнитивные процессы. Уголок губ Гена дрогнул. Он снова взял блокнот, достав его из кармана худи.

«Твоё присутствие вносит статистически значимый шум в когнитивные процессы» = «Я зашёл в тупик, и ты — единственное, что не даёт мне сойти с ума».

— И что же такого шумного в моём сидении? — спросил Асагири, не отрываясь от записей, голосом, полным наигранного любопытства. — Я же не скриплю. Не дышу громко. Или, может, излучаю мешающие мозговые волны? — Именно, — буркнул Сенку, но его пальцы уже застучали по клавиатуре чуть быстрее, живее. — Твои альфа-ритмы, должно быть, совершенно хаотичны. Они конфликтуют с моей гамма-активностью. — Ужас, — без тени сожаления констатировал Ген. — Расскажи-ка лучше, над чем тут сплошной биоэлектрический беспорядок бьётся? А то я со своими хаотичными ритмами ничего не понимаю. И учёный заговорил. Сначала сбивчиво, технично, сыпля терминами. Потом всё быстрее, увлечённо, жестикулируя перед монитором, будто показывая невидимые структуры. Менталист кивал, иногда вставляя «серьёзно?» или «и что, это сработало?», что провоцировало новые, ещё более детальные объяснения. Тупик был благополучно забыт. Список пополнялся и жил своей жизнью:

«Это неэффективно» = «Мне страшно, что у меня не получится».

«Система требует калибровки» = «У меня болит голова, и я не могу сосредоточиться. Помоги мне отключиться».

«Биологические ритмы сбиты» = «Мне страшно. Дай понять, что время идёт, что ты здесь, что я не один в этой темноте».

Однажды вечером, когда на улице давно стемнело, а Сенку, побледневший от трёх бессонных ночей и проваленного дедлайна, уставился в стену, он произнёс тихо и чётко: — Желание отвлечься на какие-либо развлечения в текущих условиях абсолютно иррационально. Ген, стоявший у окна и наблюдавший за огнями города, замер, мысленно пролистав знакомые страницы. Это было что-то новенькое. Не «эксперимент», не «когнитивные процессы». Он перевёл взгляд на Ишигами, застывшего в неестественной позе на краю дивана. Учёный смотрел в пустоту, и в его глазах читалась не усталость, а та самая, тщательно скрываемая паника от осознания собственного предела. И тогда менталист вспомнил давний, ещё со студенческой скамьи, пункт из своего тайного архива. Тот, что он вывел, наблюдая, как Сенку отказывается от поездки на море с одногруппниками, бормоча что-то о «неоптимальном использовании времени».

«Это иррационально» = «Я этого очень хочу, но боюсь признаться даже себе».

Без единого слова Ген шагнул к вешалке, снял с неё своё и чужое пальто. Подошёл к дивану, накинул тёплую ткань на неподвижные плечи Сенку и, взяв его за руку, потянул за собой. — Что?.. Куда? — машинально спросил учёный. Его мозг, перегруженный кодом и провалами, медленно переключался. — Нарушим рациональность, — просто сказал Ген, открывая входную дверь. Он привёл его на крышу их же дома. Ночной весенний воздух был прохладен и свеж. Город лежал внизу россыпью огней, далёкий и безмолвный. Никаких звёзд из-за светового загрязнения не было видно, только сияющая дымка и редкие самолёты. Сенку молча смотрел в эту бесконечную, созданную людьми иллюминацию. Дрожь в руках, которую он подавлял часами, понемногу стихла. Не нужно было слов. Не нужно было переводов. Просто рука в его руке, высота, тишина и понимание, что его тайный крик о помощи — крик, которого не было произнесено вслух, — был услышан.