поцелуй и прощай

разнося противную, но кажущуюся такой далёкой трель по ушным перепонкам и отбивая её звон о стены, в студию звонили уже в десятый раз. или в одиннадцатый. или в двадцать первый. он уже не знает, на самом деле сбившись ещё на пятом. или пятнадцатом. или... он не знает, сколько он уже пропустил, ведь мог вовсе не услышать ещё самые первые попытки до него достучаться. он продолжает мысленно считать с одиннадцатого раза, на котором вроде бы остановился, когда невольно провалился на несколько минут в пустоту, не понимая, что он вообще творит. — руи, пожалуйста!.. — кажется, до него доносится голос за дверью. кажется, крайне обеспокоенный. и ещё один звонок. руи невольно вспоминает его рингтон. одна из песен woodz, он долго стеснялся ставить её на телефон, но руи убедил однажды, что любить что-либо и восхищаться чем-то своим — это самое светлое и прекрасное, и бояться осуждения — не стоит затрачиваемых на это нервов. самовыражение — не слабость, а сила, и хён доверился его словам и стал тогда чуть более открытым. и тогда, когда руи звонил ему, прося о срочной, важной встрече, когда появились первые симптомы, когда он ещё надеялся спастись, наверняка играл этот же рингтон. и снова трель вырывает его из скомканных мыслей. блять... умути порой бывает слишком настойчивым. руи пытается сдвинуться с места, но спустя ещё два звонка и отчаянного стука в дверь находит себя в том же положении, понимая, что ничуть не сместился. ещё пару дней назад он продолжал как-то жить, следуя привычным маршрутам, рассеянно отвечая друзьям и знакомым, совершая различные бытовые и рутинные действия. позавчера — перестал выходить на контакт, остался дома, но ещё пытался что-то делать. вчера и сегодня или дольше — позволил себе медленно сходить с ума и разлагаться на мелкие, ничтожные кусочки. часть за частью, кромешная пустота за новой мыслью, растворяющейся в тихом, необъятном океане ужаса. когда звонок трещит в последний какой-то слишком надрывистый раз, заставляя скорчиться в полном отвращении и охватившей всё тело боли, он всё же обесиленно поднимает голову с колен, выпрямляясь в спине и с глухим звуком ударяясь затылком о столешницу за собой. взгляд направляется во что-то неизвестное, в несуществующую, казалось бы, точку, хотя на деле просто фокусируется на занавешенном тёмной шторой, не пропускающей свет в комнату, балконе. на лице отражается горький остаток отчаяния, но оно скорее сливается со стенкой позади, нежели действительно выражает какую-либо эмоцию. губы расслабленно приоткрыты, ему кажется, что они вовсе не дышат. что он весь замер, застыл в прострации, потерялся, забылся. а... точно. он ведь хотел подняться. находя в себе хоть крупицу сил, он дрожаще отталкивается ладонями от пола и всё же встаёт. время на настенных часах не шевелится, он не слышит размеренного цоканья вечно играющих в догонялки стрелок. батарейка, наверное, сдохла. надо будет поменять потом. потом... цветы вянут в горшках, не давая комнате дополнительного источника кислорода. надо будет полить потом. потом... да. и развесить окно, впустив наконец в темноту лучик света. наверное, уже день. но это всё потом... наверное? неровным шагом, опираясь о всё, что можно, он ступает по студии к небольшому коридорчику. упирается руками в дверь, еле-еле, не с первой попытки щёлкает замком и дёргает из последних сил за ручку вниз. — милый, — плечи друга чуть более расслабленно опускаются, всегда добрый взгляд обеспокоенно скользит по уставшему лицу, а руки тянутся вперёд, обгоняя собственный взгляд, и быстро захватывают в осторожное, но крепкое объятие. руи не отвечает. ни словами, ни телом. усталость, не пойми откуда взявшаяся, разъедает его, и это даже слегка раздражает. — я так рад, что ты... — умути не договаривает, сжимая в своих бережных руках крепче, теряясь подбородком и тёплым дыханием в изгибе шеи. по весьма ясным причинам он выбирает не произносить эти слова до конца, но руи понимает. рад, что живой. да... живой. лучше бы он умер. — ты кушал? — умути бегло целует его в плечо и выпускает из объятий, но продолжает держать за плечи, чувствуя неустойчивое положение. — ...лько времени? — съедая шёпотом первое слово, сипло спрашивает руи. — уже вечер, — парень проводит рукой по его волосам. грязным, сальным — и как только ему не противно?.. — ты не отвечал ни вчера, ни сегодня, и я не мог не прийти. я не виню тебя ни за что, но я очень переживал. — м, — выдавливает руи, чтобы хоть что-то ответить. умути не ждёт от него много слов, умути всё понимает, умути слишком идеален, таким быть невозможно. отчего он лучше бы не полюбил его? он бы, может, смог бы дать ему взаимность раньше. или дал бы просто спокойно умереть от сдавливающих сердце жёстких корней. может, они были бы чуточку мягче... — у меня ханахаки... и я люблю тебя, хён, — руи кидает на него, тихо сидящего рядом на скамье в парке, робкий взгляд. хён сидит с несколько секунд молча, не меняясь в выражении, его профиль будто заморожен, и руи может смотреть на него вечность. потом он медленно поворачивается, его глаза широко раскрываются, взгляд отражает испуганность, искажает боль, а пухлые губы туго поджимаются. руи смотрит на него долго и уничтоженно, всё прекрасно понимая. в признании изначально не было смысла, он знал, но отчаяние разгрызало плоть, он хотел, чтобы хён услышал его лично, он хотел, чтобы от слов стало легче, ведь так хён будет знать и болезнь должна смягчиться. он закашливается и отворачивается. и глаза хёна, и щекотящие нутро цветы — колкое, вредное напоминание. — я тоже тебя люблю, — произносит хён тихо, и его чуть дрогнувший голос — единственное, что слышит руи сейчас. он пробивается к ушам сквозь плотный, тугой пузырь, внутри которого он себя вдруг ощущает. отдельно от всего мира, отдельно от хёна. он не чувствует больше, что они вместе. связь оборвана, перезвоните позже. — безмерно. но не так, как ты. в его словах тоже нет смысла. но он тоже, наверное, хотел, чтобы руи знал. чтобы это правда смягчило болезнь. руи достаёт руку из кармана худи и вкладывает её в чужую на короткое мгновение, позже убирая. хён раскрывает ладонь, потерянно смотря на розоватый бутон. — давай поедим. я купил продуктов. приготовлю тебе что-нибудь, — умути ненавязчиво, мягко улыбается и подталкивает его вперёд. бархатный, нежный, словно красивый цветочный лепесток, он врывается, как цветы сакуры на ветру, в его пространство, накрывая белоснежно розовой пеленой. чуждый для всего этого пространства, сжатого гниющей тяжестью и болью. умути опускает его на диван, а сам проходит к части с кухней, доставая из сумки продукты на столешницу. потом вновь переводит взгляд на него, и там, на дне радужек, в складочке на лбу пробегает на долю мгновения глубокое сожаление и беспокойное сочувствие, но умути быстро меняет это всё на прежнюю добрую, слабоватую улыбку. на поддержку. в нём всё — искренне. в нём всё — читается. от доброты и ласковости неуютно сжимается сердце. умути подходит к окну, растягивая шторы по сторонам. закатное солнце лижет поверхности и углы в комнате, едва заметно греет кожу своими жгучими лучами. он открывает дверь, впуская свежий воздух с открытого балкона. в студии стоит духота, смрад грязного, гниющего тела, жирных волос, скуренных сладких сигарет и мерзкого алкоголя. руи понимает его желание проветрить, но сам бы, может, так и не решился это сделать. не заставил бы себя вообще подняться, если бы тот не пришёл, не ворвался в это пространство. в его затлевающий, увядающий на потускневших глазах мир. почувствовав жажду, руи лениво тянется за полупустой бутылкой, стоящей на полу, и прижимается губами к горлышку, пока умути занимается продуктами и ничего не замечает. виски жжёт горло, проваливается в пустой желудок, неприятно урчит там и вырывается наверх рвотным позывом. руи закашливается, закрывая рот. бутылка падает, разбрызгивая остатки содержимого по полу и стенке дивана. умути тут же оборачивается, глядит встревоженно и подбегает к нему, легко хватая за исхудавшие тонкие плечи и потягивая в сторону раковины. руи инстинктивно сгибается над ней, упираясь руками в бортики, и рвота с отчаянием выбрасывается из тела, затопляя грязью дно, которое руи давно пробил. умути придерживает его отросшие волосы подальше от лица и заботливо поглаживает по спине, успокаивая. хён оказывается рядом во время его приступа. он смотрит обеспокоенно, с противной жалостью и чем-то, что не описать словами, чем-то, что разбивает руи сердце, мгновенно склеивая его кусочки заново и зарождая в глубине надежду на что-то большее. руи задыхается, пока тот быстро ведёт его к уборной. лепестки, нет, целые бутоны першат в горле, саднят, болезненно впиваются в лёгкие, раня раскаченное дыхание. он чувствует, как умирает, но хён крепко сжимает его кисть, утягивая дальше, и это немного, но приводит в порядок. он рушится на колени, облокачивается об унитаз и кашляет, долго кашляет, извергая из глотки целые цветки. один стеблем застревает в горле, вытягиваясь из самого нутра, и руи забывает, как правильно дышать. он тянет его длинными, тонкими пальцами за бутон, вырывая с корнем из сердца, отхаркиваясь багряной кровью. нежные розоватые лепестки с чёрной сердцевинкой бутона тонут в окрашивающейся красным воде. в воздухе терпко пахнет металлом. на языке плачет медный, солоноватый вкус. в груди болит, сердце зудяще потягивает, сжимаясь и разжимаясь от его горькой любви. — ты... в порядке? — спрашивает встревоженный, родной голос. тёплая ладонь покоится на спине, невесомо, скорее инстинктивно, нежели как-то ещё оглаживая лопатку. руи поднимает на него болезненный, трепещущий взгляд. — нет... нет, я не в порядке, — голос срывается, сдерживает слёзы, обливается остатками крови, дрожит. — как это можно называть порядком? — прости, — шепчет хён, опуская руку, отворачивая помутневшие глаза. что-то в своей глупой голове обдумывает, ничего больше не произносит. хён всегда был слишком правильным. вернее, старался быть таким. идеальным в глазах общества, идеальным для него, идеальным для всех. руи тошнило от его понимания идеальности. он всё время уходил в неверную крайность, терялся в ней и ей же их погубил. руи не злится, нет. он не может, не хочет его винить. виновато злое общество, его несносные рамки, в которые оно загнало любовь всей его жизни. хён не слаб, хён подвергся нечестной манипуляции. руи не зол. нет. не на него. руи просто... просто в бешенстве и ужасе из-за прогнившего мира. — нельзя пить на голодный желудок, руи, — отчитывает его умути строго, но всё ещё заботливо. — почему не попросил налить тебе воды? — я не хочу тебя напрягать, мути. ты и так делаешь слишком... слишком много. — ты не напрягаешь. ты заставляешь переживать за тебя, но не напрягаешь. — одно и то же. — нет, руи, разное. присядь, я принесу тебе воды. умути вновь усаживает его и идёт набирать воду в стакан, поднося парню. руи выпивает её залпом, сгорая от жажды. он ставит опустошённый стакан на придиванный столик. на коленях — приятная тяжесть в виде убаюканного котёнка-хёна. они празднуют его день рождение вдвоём на квартире хёна, и тот, такой же пьяный, остаётся до умопомрачения мил и куда более тактилен, чем обычно. руи приятно, лестно думать (надеяться), что такой он — только с ним. он всё смотрит на руи, пристально разглядывая каждую деталь лица, и руи тянет неловкую влюблённую улыбку. если бы только этот момент мог длиться дольше, он бы всё отдал за то, чтобы его увековечить. рука хёна вытягивается наверх, соприкасаясь с кожей лица, вызывая в теле мурашки. проводит ласково по щеке, очерчивает родинку под скулой, поднимается ко лбу, прячет лезущую в глаза светлую прядь чёлки за ухо. — ты такой красивый, — хрипло и тихо произносит он, продолжая любоваться, глядя в самую душу. а в душе — пожар, руи загорается, и хёну не следует это видеть. внешность всегда была волнующей темой. и словам хёна безбожно хотелось верить в этом ключе. просто... если не ему, то вообще кому? — серьёзно, хён? ты пьянь. — я не пьянь, — протестует хён, смешно-очаровательно надувая губы, как ребёнок. руи шелестяще прыскает со смеху и посылает дразнящий воздушный поцелуй, вытягивая губы посильнее. хён чуть щурится, смотрит укоризненно, а потом и сам выдувает лёгкий смешок. — я серьёзно, руи. верь мне, — он тыкает ему в нос, вновь дуясь и говоря ну очень сосредоточенно. руи смотрит на него с внезапной серьёзностью, в молчании. не знает, верить или нет. и всё равно верит. ведь в груди чуть тише колышатся лепестки, и следующий вдох становится немного легче. он привык к боли, он приучился с ней жить, не обращая внимания, но когда она пропадала — становилось заметно. ведь это — редкость, это — лишь когда руи позволял себе чувствовать, будто они что-то большее. позволял себе чувствовать взаимность. задумчивость на его лице сменяется улыбкой, а затем и сладким, робким смехом. — красота в глазах смотрящего, хён. это только для тебя так. — тогда мне жаль, что ты не можешь смотреть на себя моими глазами, — искренне пожимает плечами хён, не отрывая от него серьёзного взгляда. руи ахает. нижняя губа поддёргивается, сердце начинает звучать где-то в горле, а глаза жжёт подступающими к ним слезами. выражение хёна медленно сменяется на встревоженное и непонимающее. он подтягивается наверх, криво садится, поворачивается к нему, обнимает за щёки, стирает выскользнувшие на них солёные капли большими пальцами. — почему, хён?.. почему?.. — руи обречённо качает головой, продолжая плакать, а у хёна в зрачках пробегает едва заметный страх. — я так люблю тебя. — я знаю... — шепчет хён. — я... он не договаривает. руи накрывает его губы смазанным солёным поцелуем, упираясь рукой в диван между чужих ног. хён не отвечает, зависая, как кажется руи, в отвращении. и тогда руи в страхе отрывается, отстраняясь и заглядывая в глаза, пытаясь найти там поддержку, прежнюю заботу и ласку. не перестал ли он быть красивым в его глазах? после такого? тупые предрассудки. руи бы схватил их руками и стёр в порошок, стоптал бы ногами до песочной пыли, лишь бы только они им не мешали. он судорожно сглатывает. хён не смотрит с отвращением к нему. скорее с таким же испугом от того, что сейчас произошло. он ошарашенно опускает взгляд на пухлые малиновые губы и тоже шумно сглатывает, вновь поднимая глаза. руи чуть щурится, тревожно проводит воздух через лёгкие и потирается на пробу щекой о его ладонь. хён вздыхает и задерживает дыхание. руи трепещет, прикрывая глаза. и, набираясь отчаянной смелости, вновь прислоняется вслепую к его губам. поочерёдно переминает их пару раз и вдруг ощущает кроткое ответное движение, переплетающееся с ним дыхание. — хён... я хочу подарок, — шепчет руи, и руки хёна, проскользнувшие к шее, чуть вздрагивают. — да? — он внимательно смотрит в плывущие глаза с сужающимися зрачками и медленно закусывает губу. — сорви девственный цветок, — выдыхает руи дрожаще и переносит вес на хёна, перекидывая ногу через бёдра. не хочет видеть противостояния — и не видит, выгибаясь в спине и срывая шпильку со своих волос, откидывая в сторону, распуская волосы по оголённым свитером плечам. украшение звонко соскальзывает с дивана на пол, а губы находят другие, пылая, сгорая в поцелуе. горячие руки хёна обхватывают талию полностью, и руи тихо стонет в его рот, покачивая бёдрами в пьяном танце, теряя рассудок их обоих и роняя слёзы удовольствия на щёки хёна. цветам в груди спокойно — его принимают. сейчас он не плачет. слёз нет. они высохли, закончились, исчезли. сил нет даже на тихий плач, не то что на громкую, разрывающую горло на части истерику. — сколько дней прошло? — спрашивает руи безжизненно. отвлекаясь от готовки и поворачиваясь к нему, умути хмурится и щурится. — полторы недели, — отзывается он спокойно, но нетвёрдо. а затем на всякий случай добавляет. — с похорон — неделя. тебе надо поесть и прогуляться. ты спал? — не смог. я вижу его. я чувствую его последнее тепло на губах, мути. я не могу... я не могу так больше, мути... — руи срывается, начиная задыхаться, поджимая к себе колени. умути подбегает, опускаясь рядом, и беспокойно зарывается в волосы, прижимая за голову к груди. — милый... мне так жаль... — он гладит по спутанным, растрёпанным волосам, проводит бережной ладонью по тонкой спине с торчащими позвонками, сжимает худые плечи, возвращая прикосновениями в реальность. — ты справишься с этим. я рядом с тобой, только... только не исчезай. руи чувствует его пронзительный взгляд на своей спине и шустро поворачивается на него. они не говорили о той ночи, вообще почти не говорили, избегая теперь любых случайных прикосновений; словно исчезли из жизни друг друга на время. и ведь нечего было говорить, они просто позволили тому отчаянному желанию случиться. руи получил свой "подарок", хён — логично отвернулся от этого события. как и отвернулся сейчас, пойманный с поличным расслабленным взглядом. они взяли паузу в тренировке, но руи решает настроить поточнее звук клавиш, отчего-то не зная, куда себя деть. а потом неожиданно во время песни голос хёна срывается, заменяясь кашлем. чувствуя какой-то небывалый приступ, он поспешно извиняется и вырывается из их студии, хлопая дверью. руи обеспокоенно бежит за ним и застывает в ступоре перед прикрытой кабинкой туалета. к ней ведёт кровавая дорожка, и взгляд находит цветки незабудки под дверью. сердце стремительно уходит в пятки. у хёна... тоже эта болезнь? и, значит, он кого-то полюбил, да?.. кого же? как так? это ведь не он... все жалкие остатки надежды вмиг обрушиваются с обрыва вниз, оставляя в душе сквозящую дыру. лепестки в груди начинают шевелиться, и руи сдерживает порыв кашля, зажимая рот ладонью. он решает дождаться хёна. и когда тот выходит, голос разбито выдаёт: — кого ты любишь? — что? — опешивши проговаривает хён. — в том и дело — никого! умути шмыгает носом; эмпатия и общая боль его изводят. он тоже потерял близкого. и обжигающие слезинки всё же предательски выкатываются из глаз, хотя он обещал себе держаться ради руи. а за ним не сдерживается уже и сам руи, всё-таки находя в себе слёзы и силы для них. он дрожаще накрывает спину друга руками, вцепляется в свитер, натягивая ткань, и вжимается носом в его плечо, шумно всхлипывая. — я так скучаю... мне так его не хватает, му-ути-и-и... ну почему?.. почему всё закончилось так? — он громко, судорожно вздыхает, глотая спёртый воздух, сгибается, утыкаясь лбом в грудь друга, где шумно и без ответов на его бесконечные, горькие вопросы бьётся сердце. руи плачет, крепко, дрожаще сжимая умути в руках, и правда не понимает, как всё могло завершиться именно так. хён предпочитает сбежать от новых вопросов и проблем. найдя ответ, ему становится страшно — руи видит это по его глазам и ничего не понимает, но пытается изо всех сил догнать, выпытать правду, но для начала — успокоить, просто успокоить, ведь хён сейчас в совершенном ужасе и отчаянии, а он даже не знает тому причины. — хён, прошу тебя, остановись! хён!.. он выбегает на дорогу, никак не зная, что опасность поджидает за углом, куда он свернул. грузовик вылетает, казалось, из ниоткуда. они сталкиваются на огромной скорости, и тело отлетает в сторону, пробивая в руи ошарашенный удар. его словно со всей силы бьют в затылок молотком. он не своими движениями замедляет шаг, останавливаясь, замирая, как вкопанный, больше не дыша. звуки сливаются в белый шум, в звенящую в ушах пустоту. нет. нет-нет-нет. что-только-что-произошло. — ру... и... — едва слышимый голос выводит из транса, заставляя медленно сдвинуть ноги с места. он неспешно ускоряется, подрываясь к нему и рушась на колени. руки неконтролируемо прикасаются к пятну, расплывающемуся по белой толстовке, пытаясь зафиксировать, отразить физически в сознании, понять, реально ли оно или только кажется, только страшный-страшный сон. руи паникует, руки крупно дрожат, его всего трясёт, а в горле застывает ком, подпуская к глазам слёзы. — хён... хён, нет... — руи... пожалуйста... успо... койся, — с ощутимой тяжестью произносит хён, аккуратно хватая его за руку, прижимая ладони к мокрой от крови груди. руи поднимает голову к небу, ахая и роняя на щёки слёзы. — руи, прошу... я должен... сказать. руи сжимается до изначальных размеров вселенной, опуская подбородок обратно и наклоняясь к лицу, взятому болью, роняя солёные капли уже на него. — я понял... — хён... — шмыгает руи в истерике и свободной рукой сжимает телефон, пытаясь вызвать скорую. он чувствует, как задыхается от слёз и страха. — я отрицал... отрицал, что чувствую... к тебе, — хён закашливается, и кровь стекает к шее по губам и подбородку. — я понял... признал, и кашель прекратился. вызов продолжается, из трубки доносится голос, но руи его не слышит, обессиленно опуская руку к асфальту, во все глаза сквозь застилающую их пелену уставившись на задыхающегося кровью хёна. — прости... мне так жаль... — в глазах напротив собираются слёзы, хён стискивает зубы, стеная от боли, и крепко переплетает их пальцы из последних сил. — нет... не говори так, хён! — я люблю тебя, руи... безумно... — он пытается улыбнуться, но боль искажает улыбку просящейся наружу кровью. — не говори это так, будто прощаешься со мной! хён, всё будет... — руи!.. — перебивает хён, вновь откашливая кровь. — я ног... не чувствую. и внутри так горячо... руи всхлипывает, переводя взгляд на пятно на груди, на сломанные рёбра, видимо вонзившиеся в органы, и кусает губы, нервно качая головой и жмурясь. из него вырывается отчаянный хрип. — не хочу, чтобы последнее, что я видел — это твои слёзы, — хмыкает хён, вновь стараясь улыбнуться, но руи совсем не до смеха, он теряется, мир сужается, разрушаясь и обломками сдавливая грудь. — руи... можешь... поцеловать меня? — мягко просит хён на выдохе, поглаживая трясущиеся пальцы. — так нельзя, хён... это нечестно... — руи смазывает слёзы с глаз ради него, пытаясь хоть на мгновение немного успокоиться. он шумно сглатывает, склоняясь над лицом, чувствуя, что вот-вот его потеряет. — я люблю тебя, — шепчет хён ему в губы, и руи зажмуривает глаза, накрывая губы осторожным касанием. чувствует его дрожь и как последнее тепло принимает его поцелуй, отвечая лёгким сжатием губ. хён медленно обнимает его щёку свободной ладонью, оглаживая, размазывая влагу. перехватывает верхнюю губу, меняя положение и крепко вздыхая — в последний раз. рука опускается, обессиленно падая на грудь, и руи оставляет последний мягкий, дрожащий поцелуй, приподнимаясь и заглядывая в безжизненное, спокойное лицо. слёзы вновь заливают глаза, сердце останавливается, и он прислоняется к груди, надеясь найти там, под рёбрами, звуки сердца.