Май выдался жарким

Май выдался жарким. Пётр стоял на балконе и медленно курил. Голова уплывала в клубы белого дыма и сладкой черёмухи, росшей под окном. Мысли путались, растворяясь в плотном непроглядном облаке. Тут же, на потресканной раме окна, стоял телефон. На экране отображалось фото. Придвинув к окну кресло, Пётр присел, не переставая дымить. Выдох — и белёсая струя поглотила телефон без остатка. Зачем? Так не должно было случиться. Слишком большой урон репутации. Уже четвёртая сигарета. Так Пётр не курил давно, года два или три. Может, курсе на первом перед сессией удалось выкурить столько же за один вечер, но тогда всё было гораздо проще. Экран то и дело гас, но ненадолго: Пётр судорожно проверял любое уведомление. Всё не то. С полудня — тягучее молчание. Жарко. Просто тошно. Окна настежь, футболка насквозь, смрад табака… — Ещё одну, не больше… Дым понемногу выветрился, Пётр потянулся к тому Ахматовой на мелкой полочке у окна и взяв стал судорожно листать страницы. Руки дрожали. Сделав пару глубоких вдохов и прокашлявшись, Пётр по обыкновению начал читать вслух: — «Ты мог бы и сниться мне реже…» Нет. Другая страница. — «Как соломинкой, пьёшь мою душу…» Не то. Ещё попытка. — «Мальчик сказал мне: «Как это больно!» … Ахматова полетела в стену. Пётр схватился за голову почти в бреду и, будто бы нехотя, снова взял телефон и открыл то же фото, что и ранее. Но тут телефон зазвонил. — Пётр Нойманн, слушаю. Вася, ты? Привет!.. Да всё так же, а ты? К нам приезжаешь? Завтра? А у кого остановишься, у тёти Любы?.. Как у меня?! Ну и что, что двушка, у меня же толком даже не прибрано! Ладно, ладно… В десять? Отлично. Адрес помнишь. Да всё со мной нормально, что ты! Ну хорошо. Давай… Да что за день-то такой! С балкона пришлось переместиться в комнату. Конспекты с докладами валялись на кровати и столе у окна в полном беспорядке так плотно, что клавиатура и мышь от незаменимого компьютера пропали под ними. На прикроватной тумбе лежала полураскрытая книга. Пётр нехотя начал собирать и сортировать бумаги, то и дело чихая от взметнувшейся в воздух пыли. Всё сошлось ужасно не вовремя. На уборку ушло два с лишним часа. Вторая комната почти всегда пустовала, потому утопала в пыли. Раскрыв все окна, Пётр решил отдышаться и сел на небольшой диванчик. Двухкомнатная квартира досталась Петру в наследство от бабушки. Её бывшая комната до сих пор хранила много вещей хозяйки, а на стене висел большой фотопортрет Марии Ильиной с мужем, выходцем из Восточной Германии, — Нильсом Нойманном. Пётр засмотрелся, а после глубоко задумался. Репутация семейства Нойманнов держалась на трёх китах: строгость, усердие и порядочность. Правда, Пётр всё сильнее убеждался, что на деле это педантизм, трудоголизм с безумной отдачей и отсутствие каких-либо радостей простой, «непорядочной» жизни. Пуританство как оно есть. Таким же вырастили и Петра, не особо считаясь с мнением «достойного продолжения семьи» и «будущего Нойманна». В нос ударила пылинка. Чихнув, Пётр вновь поднял в воздух клубы пыли, закашлялся и поспешил обратно, к себе, где наконец обратил внимание на полураскрытую книгу. Это был «Пигмалион» Бернарда Шоу. Книги явно знали толк в издёвках. Но Пётр сел читать, укрывшись одеялом, а там и уснул.

***

Проснулся Пётр от звонка в дверь. Десять утра… Василий! Полгода не виделись, век бы не видеть. Свалился на голову, что ж такое… Снова звонок. — Да не трезвонь ты, Вася! Иду! Из-под одеяла пришлось вынырнуть в чём есть. Чего стесняться, если знакомы с детского сада? Да и на что там глядеть-то?! От родителей Пётр унаследовал привычку держать дверь закрытой на цепочку. Привычно отперев замок и приоткрыв щель пошире, Нойманн застыл. Не Василий. Он. Смутившийся, почти напуганный. — Ой, простите, я вас разбудил! Я пришёл немного раньше, думал… — Заходи. Он умел ходить как-то по-особенному легко и бесшумно. Казалось, что даже ковёр не мнётся под его ногами. Без лишних слов он осторожно снял обувь и ожидал дальнейших указаний. Пётр спешно ушёл к себе, наспех натянув серые шорты и первую попавшуюся под руку футболку. Сейчас оставалось надеяться только на то, что уши ещё не пылали от стыда. — Прошу прощения, у меня совершенно не прибрано. Лучше пока пройти на кухню. Парой привычных движений Пётр достал из шкафа над мойкой две кружки и зажал кнопку на старом электрическом чайнике. — Чёрный чай, зелёный, ромашковый, кофе. Горячий шоколад? — Чёрный… — Сколько ложек сахара? Он замялся, но всё же ответил: — Одну. Себе Пётр по привычке заварил кофе. Каждый шаг был отработан почти до автоматизма, потому параллельно получалось обдумать не самым безопасным способом складывавшуюся ситуацию. Наконец, Пётр достал конфетницу, которая всегда была полна на случай непредвиденных визитов. Оба пили осторожно, мелкими глотками. Пётр старался не смотреть на гостя, но не мог. В уме то и дело всплывал со своими картинами Рафаэль Санти: пышные кудри, нежные изгибы лица, грустные и глубокие глаза… Нет, это не мысли достойного Нойманна. Нужно отвлечься. — Сегодня у нас по плану?.. — Стихосложение… Я совсем не справляюсь со стихами. Пётр чуть сдвинул брови. — Хорошо. С чем именно возникают сложности? Что конкретно вызывает затруднения? Он опять замялся. Почему-то это ощущение неловкости быстро передалось Петру, потому тот поспешил прервать его: — Ну ничего, разберёмся по ходу. Остаток завтрака прошёл в тишине. После Пётр посчитал наиболее логичным решением переместиться в свою комнату, где парой движений включил компьютер и достал две тетради и ручку. Пролистав одну до нужной страницы, вторую, пустую, Пётр открыл, положив поближе. Шаг назад, стул отодвинут. Он сел. Осторожно. Легко. Боязливо. Компьютер был нужен только чтобы открыть задания для разбора, потому Пётр торопился. Не хотел показать ненароком что-то лишнее. Два щелчка — и документ на экране. Но кое-что, всё же, было замечено. — Такой фон… Вы любите цветы? Первый промах. — Не будем отвлекаться... Начнём с теории. Из чего состоит стихотворная строка? Он задумался, но осторожно перечислил: — Анакруза, корпус, клаузула и эпикруза. — А какая часть стиха нам важна для обнаружения конечной рифмы? — Клаузула и эпикруза? — Вер… Звонок в дверь. Василий. Промах номер два. — Прошу прощения. Сегодня у меня не совсем ожиданный гость. Буквально минуту. Nulla calamitas sola.[1] — Петька, ну ты где там! — Сколько раз я тебе говорил так меня не называть, Василий?! — Как официально! Ещё скажи Иванович! — Нет уж, тогда это совсем анекдот будет… В этот раз цепочки на двери уже не висело, поэтому она быстро открылась, а Пётр увидел перед собой бедствие в драных шортах и с чемоданом на колёсиках. И это бедствие уже заползало в прихожую. — Ты сколько лет назад эту штанину порвал? И всё одно… И ботинки сними! — Да что хоть ты бесишься, Петь? Обнял бы старинного друга! Я к тебе со всей добротой, а ты… — Уймись, Василий, я не один! А вот и третий промах. Вася застыл секунды на две, а придя в себя чуть дрожащим шёпотом выдал: — Неужто Пётр Нойманн наконец кого-то завёл? Ты бы хоть сказал вчера, я бы подготовился! — Дурак… У меня в комнате сейчас ученик! Мне и так пришлось прервать занятие, толком не начав. Пройди пока в бабушкину комнату, будь добр. — Так ведь мог бы и перенести! Не каждый день старого друга встречаешь! Терпение уже кончалось. — Ты позвонил мне вчера вечером, а репетиторство у меня расписано на два месяца вперёд! Не предупредил раньше, так и не жалуйся! Иди в комнату, прошу. И прекрати уже шептаться! — Так ты и сам шепчешь! Да ты не немец, ты — фриц… — Geh schon![2] Немецкого Вася не знал, но посыл явно понял: чемодан заскрипел в нужном направлении. Иногда быть Нойманном даже приятно. Жаль, ненадолго. Но теперь нужно как-то объяснять случившееся ему… Пётр медленно вошёл в комнату, поскорее закрыв за собой дверь, и, уже оборачиваясь, услышал: — Простите, я, наверно, и правда совсем не вовремя. — Нет-нет, это мой друг не вовремя. Приношу свои извинения, я как-нибудь разберусь с этим!.. На чём мы остановились… Рифма. Какие в принципе типы рифмы бывают, если не углубляться?.. Беседа вернулась в учебное русло. Опрос по теории шёл вполне гладко: не идеально, но этого и не требовалось. Он всегда отвечал с лёгкой задержкой, отводя взгляд чуть влево и начиная медленно, почти неуверенно, чтобы к концу ответа ускориться и с облегчением закончить. Пётр старался не смотреть. Не получалось. Пришлось отделаться простой, почти механической фразой: — Ну, что ж, с теорией всё вполне даже неплохо. Он замер, слегка смутившись, а после тихо ответил: — Да, я знаю теорию. Но не совсем понимаю, как применить её на практике. Я не уверен, что у меня выходит так, как нужно… Он говорил это с виноватым тоном в голосе, и с каждым словом всё больше и больше походил на нашкодившего котёнка. Невыносимое зрелище. Почти пытка. — Хорошо, тогда пройдёмся по заданиям. Один момент, я отойду ненадолго. «Отлечу» было бы точнее. Стакан воды. Второй. Дыхание совсем сбивается, сердце колотится как сумасшедшее. Может, умыться? Да, наверно, это было бы хорошим решением. Пётр почти бегом добрался до ванной, повернул вентиль и обдал лицо ледяной водой. Потом ещё раз. И третий для верности. Глубокий вдох, кашель. Молодец, докурился… Вроде полегчало. Уже выходя из ванной, Пётр на кого-то наткнулся. Этот кто-то в драных шортах, конечно, был недоволен. Но опять шёпотом. — Петь, ну как это вообще называется! Ты бы мне хоть чаю налил! — Ну ты же знаешь, где кухня и где чайник с чашками. Возьми да сам налей, ей-богу! — Я, вообще-то, в гостях! — Я, вообще-то, тебя не приглашал! — Здравствуйте, приехали! Я друг тебе или кто? Последняя реплика прозвучала обиженно. Пётр дёрнулся. — Ладно, бог с тобой, заварю я тебе чай… — А я уже чай и не хочу. — И что же ты, спрашивается, хочешь? — А вдруг с тобой посидеть? Поболтать, в конце-то концов. — Ну ты же видишь, что я занят! — Да я как мышка посижу, чего хоть ты! А чаю уже вместе попьём, твой ученик тоже, думаю, не откажется. Дело начинало приобретать дурной оборот. — Точно как мышка? Вася оживился. — Да что хоть ты так волнуешься? Точно. Тихо, спокойно, вы и не заметите! После секундной паузы, Пётр медленно направился к своей комнате, напоследок бросив: — Сидишь тихо, соблюдаешь вежливость. И, пожалуйста, не взболтни чего лишнего, если я сам тебя не спрошу. — Да фигня вопрос! Пётр снова вошёл в комнату и только после впустил Васю. Он обернулся. Вася быстро окинул его взглядом и открыл было рот, но Пётр действовал на опережение. — А это Вася — мой друг. Посидит здесь. Немного. — Очень приятно… Васе только и осталось, что сесть на диван и наблюдать. Урок пошёл по намеченному плану. Из практических заданий большинство были связаны либо с определением, либо с подбором рифм. И первое выходило вполне неплохо. Он считал, легко отстукивая пальцем по столу, и помечал про себя ударные слоги. По итогу он не допускал ошибок даже там, где когда-то проседал сам Пётр, лишь иногда уточняя свои догадки и неизменно получая утвердительный ответ. А вот с подбором рифмы и написанием кратких четверостиший дело обстояло сложнее. Он просто впал в ступор. — Что-то стряслось? Чуть дрогнув, он пришёл в себя и ответил: — Мне совсем не нравятся те варианты, что приходят в голову. Они совершенно глупы. — В этом задании и не нужно что-то логичное. Только пары рифмованных слов, не более. — Простите, я так не могу. Момент тишины. Всё складывается по-дурацки, совершенно не так, как надо! Придётся как-то выкручиваться. Потерев лоб ладонью, Пётр продолжил: — Какие пары по итогу вышли? Может, они не такие уж и бессмысленные? — Вы думаете? — Пока не знаю. Но попробовать же надо. Слова в упражнении сами по себе были подобраны не самые поэтичные: антенна и чайник. — Начнём с точной бедной рифмы. Какой принцип? — Ищем слова, в которых отличается предударная согласная. — Отлично. Варианты? Он вздохнул: — «Пена» и «лишайник». Но это же полная несуразица. Сзади послышался смех. — Так вот чем вы там у себя на филологии заняты! — Василий! — Да ладно, молчу я! — Да нет, вы правы, глупые рифмы вышли… Пётр молча посмотрел на Васю, и, видимо, вышло это по-немецки. — Да нет, ты чего, я не говорил такого даже! И не думал! Вон, сейчас Пе… Пётр всё решит! Да, Пётр? Теперь взгляд Петра слегка дрогнул, а вот голос, наоборот, стал даже чуть твёрже. — Да, Василий. Промашка за промашкой. Молча подойдя чуть ближе к столу, Пётр придвинул тетрадь и взял в ручку. Пока что страница была почти пуста, лишь на первой строчке мелким ювелирным почерком были написаны две рифмованных пары. Неприятная мелкая дрожь подкрадывалась к плечам. Через пару секунд на листе начали появляться новые строки. Дрожит на чёрных скалах пена. Маяк не первый год оставлен. Покрыта ржавчиной антенна, Давно сломались петли ставен, Пробился выцветший лишайник Сквозь раму блёклую окна. А я стою и грею чайник, Чтоб выпить. Медленно. До дна. Строки давались труднее обычного. Он смотрел, пытаясь разобрать мятые пляшущие буквы, он читал, и уже только это пугало. Больше этого пугало только то, что он упорно молчал. В итоге Вася тоже решил подойти поближе и узнать причину наступившего безмолвия. — Фига… Ты не говорил, что так умеешь! Конечно не говорил. Зачем вообще о таком говорить? — Как вы красиво написали… Нужно что-то ответить. Срочно. — Просто не бывает глупых рифм. Сохранять невозмутимый вид становилось всё сложнее. — А пойдёмте пить чай! Ну, хоть что-то.

***

За кухонным столом стало тесно. Пётр давно не принимал больше одного гостя за раз, потому неуверенность внутри только крепла. Надеяться на восстановление контроля над ситуацией смысла не было, однако положение хозяина дома всё же давало некоторые преимущества, потому Пётр уже перебирал в уме все возможные варианты безопасных тем для беседы. Не находил. Это уже нельзя было свести к шутке или беседе ни о чём. Мысли с бешеной скоростью проносились в уме, сталкиваясь одна с другой и вызывая только головную боль и стойкое оцепенение. Рука сама тянулась ко лбу. Это тревожное окаменение уже почти полностью овладело Петром, как вдруг послышался лёгкий звон чашек о блюдца. — Ничего с последнего раза не изменилось, всё на месте. Вот что значит — порядок! — Да, вы правы! — Да давай на ты! Василий уже расставил всю посуду и включил чайник, порхая по кухне, как пчёлка. В своей чашке Пётр увидел точную пропорцию кофе и сахара, и Вася уже собирался задать вопрос ему, но с языка сорвалось: — Чёрный чай, одна ложка сахара. Я уже спрашивал. — Вот, уже и это знает! Вы давно познакомились? Пётр за твоё расписание горой уже стоять готов! Ну или за своё. За ваше, в общем. Он застеснялся. Совершенно не умеет скрывать смущение. Благо, к этому моменту речевые способности вернулись к Петру почти в полном объёме: — Примерно месяц назад. У меня как раз тогда освободилось место в графике. — Да, всё так! Мой знакомый как раз занимался у Петра, чтобы подтянуть теорию после выхода из академического отпуска, а потом на его место записался я. Тот день Пётр помнил хорошо. За окном барабанил ливень, а по пути с учёбы Пётр умудрился упасть аж два раза, чуть окончательно не угробив и без того дышавшее на ладан серое шерстяное пальто. По поводу нового своего подопечного лучше было и вовсе не думать: очередной младшекурсник, у которого в голове звон, а в глазах извечное неразумие. А ты возись, повторяй по три раза, пока не дойдёт. Репетиторство быстро разрушает все прекрасные и наивные стремления научить «доброму, светлому, вечному», и думаешь ты по итогу лишь о том, как бы скорее провести урок и получить с непутёвого ученика требуемый минимум усвоенных знаний и обещанную оплату. Понятное дело, что тот урок был совсем другим. Иначе бы и сейчас не пришлось так выкручиваться. Он… он отличался. И этом всё было сказано. Что привело по итогу к сегодняшнему дню? Когда, когда всё успело зайти так далеко? А вообще, раньше надо было думать! Пётр Нойманн, надежда семьи, и так себя запятнать! Вот знал бы твой дед, что ты!.. — Петь, ты к кофе будешь что-то, или как обычно? Нельзя так надолго выпадать из реальности! — Как обычно. Спасибо. Василий уже вовсю улыбался, жуя откуда-то взявшееся на столе печенье. Привёз с собой, не иначе. В таком-то чемодане… — А вы… правда так долго знакомы? — Да считай с самой младшей школы! Я тогда такой оторва был! А Пётр вот нет, одни пятёрки получал. Образцовый ученик! В итоге и меня подтянул. А там разъехались на учёбу… Да что я о себе да о себе, ты тоже что-нибудь расскажи! Урок мы тебе уже сорвали, так хоть как-то компенсируем! — Ой… ну что в… ты. У меня ничего интересного и нет. Сейчас. — Нет, почему же. Мы с Василием будем рады послушать. Да, Вась? — Спрашиваешь! Он замер. Его лицо, будто источавшее свежесть и прохладу горного ручья, застыло в задумчивости. Он заговорил снова лишь спустя несколько секунд. Голос его, тихий и неуверенный, подобен звонкому, сладкому журчанию… Нет! Нужно вслушаться в слова. Нужно любой ценой сохранять рассудок. — Ну… Я сам не отсюда. Я приехал из соседнего посёлка, чтобы поступить после школы в университет. Моя семья всегда говорила, что мне следует получить высшее образование, чтобы… соответствовать… Слишком знакомое слово. В былые дни оно звучало почти ежедневно, зачастую по нескольку раз. Чуть ли не ежечасно. «В нашей семье не принято…», «Мы никогда не…», «Не вздумай позорить!..», «Ты должен соответствовать своей фамилии». Сверхзадача Петра явно отличалась от общепринятой: если обычно вершиной личностного развития считался некий «настоящий человек», то над Петром холодным светом сиял, подобно иконе, «настоящий Нойманн». И это словосочетание висело на уставших плечах подобно не по возрасту широкому и тяжёлому пиджаку, в который легко можно было провалиться без следа. Прямо как в собственные мысли. — …и в целом я сразу решил связать свою жизнь с литературой. Я очень любил читать… это помогало… отвлечься. Это ведь целые миры!.. Ночи за чтением. До родителей не сразу дошло, чем им может грозить увлечённость Петра литературой: интерес к классике у молодёжи всегда принято поощрять и всеми силами развивать. Однако, когда их сын перестал выпускать книги из рук, радость закономерно сменилась раздражением. Нет, здоровье и острота зрения Петра в этом вопросе их заботили мало: но ведь настоящий Нойманн должен быть успешным во всех учебных дисциплинах, никак не уходить с ушами в книжки. В один момент их беспокойство приняло почти невротический характер, но ещё живая в ту пору бабушка заявила: «Раз знает немецкий и любит читать, так будет переводчиком». Да что ж такое, опять! — …нет, у меня были и другие хобби! Я чем только не увлекался в своё время. Но это, конечно, не самые серьёзные вещи… на них не заработаешь, да и… Один раз родители обнаружили у Петра в шкафу тонкую тетрадку. Там были записаны первые, неуверенные попытки стихотворчества. После этого была прочитана долгая лекция о том, что написание — удел душевно нестабильных личностей, прямой путь к нищете и ранней смерти и вообще дело неблагодарное. На возражения в стиле упоминаний писателей девятнадцатого века был дан простой и чёткий ответ: крепостных семейство Нойманнов в наши дни не содержит, потому держать на шее юное дарование тоже не планирует. Стоит ли говорить, что тетрадь была изъята, а про другие увлечения Пётр предпочитал не распространяться. — …так я и попал сюда. И… мне здесь нравится, здесь спокойно, педагоги приятные… Но я не уверен, что я делаю всё возможное и трачу достаточно усилий на учёбу. Поэтому я и решил заниматься дополнительно. И мне посоветовали обратиться к Петру, очень рекомендовали! Говорят, Пётр — образцовый студент… Хотел бы и я таким быть! Василий рассмеялся. — Да, Пётр такой! Я тоже так говорил когда-то, слово в слово! Лучше не надо. — Ну, повезло моему другу с учеником! А вот что ты сам о Петре нашем думаешь? А вот это уже непозволительно! — Василий, задавать подобные вопросы гостю не вполне прилично… Да и мне было бы как-то нескромно слушать подобное. — Ой! Я — человек простой, как-то и не подумал! Прощения просим! — Да нет, почему… Мне будет приятно сказать пару слов… Контроль потерян. Осознание невозможности повлиять на сложившуюся ситуацию будто окатило Петра холодной водой с ног до головы. Хотелось уйти в свои мысли, оградиться от надвигающегося шторма, но внезапно ум стал предательски ясен. Теперь остаётся только наблюдать. — Очень ответственный. Я не помню ни одного занятия, к которому Пётр был бы не готов. Даже если я задавал вопросы, выходившие за рамки изучаемой темы, ответ всегда был наготове. Каждый раз я прихожу и знаю, что получу все необходимые знания. Даже педагоги заметили прогресс. А ведь я занимаюсь не так долго. Дышать становится тяжелее. — Пётр всегда спокоен. Я не самый лучший ученик… Лучше не было. — …но ни разу я не получил грубого замечания в свою сторону. Ни раздражения, ни отторжения. Никогда. Васино выражения лица в этот момент было непроницаемо. Только по движению глаз Пётр смог прочесть его недоумение. Возможно даже сдерживаемый смех. Терпит. Спасибо. — Я больше скажу, здесь мне всегда спокойно! Само собой, здесь тише, чем в общежитии, но иногда мне здесь даже спокойнее, чем дома… Как иначе. О себе можно не заботиться, хоть с этим согласятся и не все. Но ведь нельзя не заботиться о других. Разве не в подобной жертвенности и заключается человечность? Говорили же что-то про сросшееся бедро, хотя и оказалось позднее, что это — придумка… Нет, Пётр и сам понимал, что дело далеко не в этом. Дело в нём. И только. Для него Пётр искал всё новую и новую информацию, часто выходящую за рамки учебной, для него сохранял спокойствие, чтобы потом выплеснуть свою усталость, для него вносил щепотку уюта в сухой и строгий порядок своего существования. Только что с этим делать теперь? Душно. В висках жжёт и стучит. Пётр машинально отхлебнул глоток остывшего кофе, с неясной мольбой взглянув на форточку. Только бы он ничего не заметил. Только бы он. Ни о чём. Не догада… Василий встал из-за стола, направившись к окну. — Что-то душно! Я окно открою? — Да! Пётр явно переборщил с громкостью. Ещё и при госте. При ученике. При нём, в конце концов. В нём читалась смесь заботы и испуга. Руки его будто были готовы протянуться вперёд, но смущение оказалось сильнее, и потому он лишь спросил: — Вы в порядке? Я сказал что-то не то?.. — Н-нет, всё в порядке! И правда душновато, только и всего… — Ты не переживай, у Петра такое бывает! Он у нас «натура тонкая, к перепадам температур восприимчивая». Так ты в школе мне говаривал, а? Ещё и шутит, как ни в чём ни бывало. Нельзя сказать, что открытая форточка прибавила прохлады. Воздух за окном был немногим живее такового в комнате: влажный и тягучий, по плотности готовый приблизиться к серым облакам, повисшим в небе и едва пропускающим бледные лучи солнца. Но Петру хватало и этого. Вдох за вдохом разум переставал метаться загнанным зверем, а из глаз уходила едва сдерживаемая до того надрывная паника. Говорить Пётр пока что не мог, но видом своим, всё же, вполне успокоил гостей. Василий же решил занять образовавшуюся паузу, продолжив беседы с новым знакомым: — Вообще, нечасто такое с Петькой… то есть с Петром, бывает. Уж так дурно было раза два до этого, наверно. В школе младшей, помнится, и на выпускном… Кхм. Лицо Василия на мгновение застыло в абсолютном непонимании. Пётр даже вспомнил школьные годы и то, как пересаженный к нему учительницей Василий точно с таким же выражением лица вглядывался в только что выданную контрольную. Потом Пётр решил вспомнить младшую школу и выпускной. И в тот же миг от кончиков пальцев ног вдоль позвоночника и до самого затылка током пронёсся ужас. Это был уже не тот страх потери контроля, но почти смертельная догадка. Вася всё понял. Или, если верить знакомому выражению лица, очень к тому близок. Нельзя сказать, что Пётр узнал о своих наклонностях поздно, но первые подвиги на любовной ниве посвящались, всё же, полу противоположному. Влюблённость юного Нойманна была ровно такой, какой только и может быть робкое чувство воспитанного вдоль и поперёк наследника приличного семейства: робкие вздохи, неуклюжие жесты и щенячья преданность. Ещё не выветрились тогда из головы Петра идеалы детской куртуазии, упорно насаживаемые в родных стенах. И вот, в один прекрасный день мальчик Петя решился. Долгие репетиции наедине перед зеркалом, пожухлые полевые цветочки… Медкабинет. Учителя тогда перепугались не на шутку. В школу даже явился отец, Александр Нильсович Нойманн, вобравший в себя, как губка, всё германское, что только могло передаться от природы и строгого родителя. Не было ни скандалов, ни угроз разобраться и «позвонить кому следует» — хватило пары тяжёлых взглядов, и полный устный рапорт о произошедшем уже был чуть ли не синхронно изложен классной руководительницей, медсестрой и завучем. Пётр не удивился бы, если бы они сделали это хором и на три голоса, но отца устроило и исполнение в унисон. В тот день сын приличного семейства в очередной раз прочитал в родных глазах то, что позднее определит как разочарование. Но это будет потом. Ситуация на выпускном была и того нелепее. Бедный Пётр испугался девушки, которая сама шла к нему в руки. Она замышляла лишь лёгкий и непринуждённый танец, однако в ту пору едва переживший пик пубертата Пётр уже был истощён предательски острыми размышлениями на тему всё более громких уранических позывов. Потому идущая, как ледокол, выпускница и пара глотков алкоголя от добрых и щедрых одноклассников сделали своё дело. Спасибо Василию, вынесшему задубевшего друга под руку в коридор, пока другие не успели заметить неладное. И вот опять.

***

Когда Пётр пришёл в себя, на кухне сидел уже только Василий. Неожиданно серьёзный взгляд упёрся Петру в переносицу, а рядом уже стояла снова наполненная до краёв кружка — Ну, рассказывай, что ли. Пока совсем уж в обморок не упал. — А где… — Попросил его пока найти у меня в чемодане травяной чай. Замешательство. — Но ведь он же скоро… — Нескоро. Потому что чемодан у меня большой, а чай уже у тебя в кружке. Да и дверь я пока прикрыл. На всякий. Пётр сжался, почти съёжился. — Что я должен рассказывать? Просто немного закружилась голова. От духоты. Василий налил чаю и себе, и уже увлечённо размешивал в чашке сахар. Могло даже показаться, что это действие было гораздо занимательнее предстоящего разговора. Однако, не поднимая глаз от белой чайной пенки, Василий продолжил: — Тебя же с самого начала дня сегодня потряхивает. Жарко, да? Пётр поспешно закивал. — Очень! — Так а что ж ты тогда чай горячий пьёшь? Кружка уже успела опустеть на треть. Нужно выкручиваться — Потому что ты мне сам чай налил. Что за вопросы? Хитрая усмешка. — И давно ли Пётр Нойманн меня слушаться стал? Ты вообще обычно кофе пьёшь, а тут вон как на травки мои накинулся. Лучше уж рассказывай, пока делов каких не наделал. Этот опекающий, почти покровительственный тон в голосе старого друга раздражал Петра, Положение, и без того печальное, становилось беспомощным. Безнадёжным. Какое-то время Пётр молчал, но терпение подходило к краю — Ты всё равно не поймёшь. Попытка первая. — А ты расскажи. А там и я понять попробую. Неудача. — Ещё чаю будешь? Кружка Петра как раз опустела. Не дожидаясь ответа, Василий молча наполнил её заново. Пряный травяной аромат медленно растекался по кухне, и нервное напряжение отступало, сменяясь не спокойствием, но широкой и неподвижной пустотой в груди. Нужно попытаться избежать самого неприятного исхода. Если полностью уйти от разговора уже не удастся, нужно хотя бы смягчить потери. И ни в коем случае не вовлекать в разговор его, он не должен узнать об этом, не должен пострадать! Потому попытка вторая. — Вась, давай не будем. Мне сейчас не до этого, у меня ученик… — …перед которым ты чуть не хлопнулся в обморок. А если б меня тут не было? …то всё было бы гораздо проще. Снова неудача. Пётр обернулся на дверь, прислушиваясь к любому шороху за ней. Лёгкие шаги, судя по звуку, пока затихли где-то в дальнем конце коридора. Ещё есть шанс… — Странно ты с ним. И взглянуть на него боишься, и глаз с него не сводишь. Чай встал поперёк горла. Это тупик. Конец. «Падение дома Нойманнов», не иначе. Сейчас всё вскроется. Сначала непринятие, потом злость. Возможно, ссора и громкий хлопок дверью. А как итог — сорванные нервы и занятие, потерянный друг и испорченное мнение со стороны объекта всего этого безумия, а после слухи, разговоры, искажение деталей, преувеличения, выдумки, новые ссоры. И позор, как несмываемое клеймо прямо на лбу и на фамилии. Сначала скандал, потом давление на совесть, потом угрозы, и наконец… — Петь, ты тут?.. Петя? Василий смотрел встревоженно, на лице, спокойном ранее, проступали озадаченность и сочувствие. — Совсем ведь бледный, будто неживой сидишь! Что ж за ученик у тебя такой, что тебе при нём так дурно. Боишься ты его что ли? — Нет! — А что тогда? — Он мне нравится! Слова вылетели сами, прежде чем Пётр понял, что произошло. Сердце в груди замерло. Замер и Василий. Ни движения. Ни звука. Может быть… — Ладно, сейчас это в любом случае неважно, мне надо закончить урок, а вот потом... — Погоди. Пётр мог поклясться, что в воздухе раздавался стук шестерёнок прямиком из Васиной головы, и этот стук становился всё громче и быстрее, неизбежно стремясь к какому-то результату. Это даже могло бы быть зрелищем весьма занимательным, если бы на кону не стояла репутация «юного Нойманна» и всё из неё вытекающее. Наконец, на лице Василия проявилась некоторая умственная завершённость, а глаза упёрлись в Петра, будто в последнюю опору. — Так ты это… Из этих, что ли?.. Так дети спрашивают о чём-то родителей, половины слов ещё не зная, а вторую забыв в остром приступе любопытства. От столь разочаровывающего результата Пётр ощутил горькое раздражение. И желание сделать ответный выпад. — Из каких из этих? Снова ступор. — Ну как, которые… Так напряжённо Василий не думал давно. — Ну, голубые, в общем! Всего одно слово. Но какой эффект. Ушат холодной воды. Руки перестали трястись. В голосе проступили нотки металла. Голубые так голубые. — Ну, допустим. Вася будто чему-то обрадовался. — А! И давно ты… это… — Да знаешь, давненько! Пауза. Такого запутавшегося выражения Васиного лица Пётр ещё никогда не видел. От этого лишь сильнее хотелось сорваться. К чёрту всё, к чёрту Нойманнов и урок, к чёрту этого болвана, который начинает разговоры, и не может их закончить! — А что молчим? Или противно с голубым разговаривать? Ну давай, расскажи! Расскажи и катись! — Да нет, почему… Ты только это… — …на люди не выставляй? Конечно, само собой, не первый год справляюсь. Василий округлил глаза. — Да я вообще не это хотел сказать! Чего ты так?.. Пик. — Чего я так, говоришь? Чего я так?! А ты знаешь сколько я лет это скрываю ото всех? Как каждого шороха шугаюсь? Знаешь, почему я почти ни с кем из наших теперь не общаюсь? Или почему я стихи свои не показывал никому? Или ты думаешь, что можно прийти вот так и голубым меня называть?! Да, нравится он мне, нравится, что аж тошно, что вздохнуть, что взглянуть на него не могу! Доволен, Вася?! Получил, правду, которую хотел?! Привёз тут мне чаёчки! Пётр не видел и не слышал ничего, вгоняя слова, как дротики, от первого до последнего. И ожидал. Ответного удара, злости, неприязни, почти чего угодно. Только не тишины. Но на кухне стало звеняще тихо. Настолько, что Пётр почти глох от пульса в собственных ушах. — Ну же, Василий, ответь мне наконец! Только договорив и оправившись, гневный Нойманн понял, как далеко зашёл. Вася сидел неподвижно и как-то осунувшись. Кружка в нетвёрдой руке дрожала, полупустая, а взгляд, уткнувшись в неё, потух. Дыхание, легко слышимое и какое-то осиплое, едва перетекало в голос, слабый и незнакомый. — Нечего мне ответить, Петь. — Вася!.. Медленно, Василий встал и оперся на стол. — И правда зря я так пришёл. Куда уж мне, сиволапому понять, я слов правильных не знаю. А что дружим столько лет, это тоже, видать, не подмога… Пойду я пока, а то мешаю ведь. — Погоди, я!.. — Нет, я пойду. А ты чаёчки пока пей. Вкусные они. Шаткой походкой Василий вышел из кухни. Послышался щелчок входной двери. Пётр осел за столом.

***

Нойманн не хотел приходить в себя. Время тянулось, подобно смоле. Воздух застыл в горле, сгущаясь при каждом тяжёлом и долгом вдохе. Пульс замедлился, и на смену лихорадочному жару пришла прогорклая, тошная вялость. Всё стихло. Пётр остался один. Старый друг, новая любовь, нынешняя репутация… Всё это закончилось так легко. Так быстро. Вероятно, он тоже ушёл. Его совсем не было слышно. Как теперь вести занятия?.. Он ведь наверняка слышал каждое слово. Верх непрофессионализма. Вопрос только в том, есть ли разница? Всё равно уже всё пропало. Пётр поднял голову. Он сидел напротив. Будто так и должно было случиться. Когда он успел? Он и правда очень тихо ходит… Сколь жалкое положение. Он здесь, рядом, такой близкий и такой красивый… Но ведь он всё слышал, всё знает. Что он скажет? Страх. Тошнота. Беспомощность. Петру вспомнилось, как в дурных романах и опереттах такие ситуации всегда становились моментом чуда: влюблённые счастливы, беды позади, зрители хлопают и рвутся к гардеробу… Не в этот раз. Что вообще, чёрт возьми, должно сейчас случиться? Всё было потеряно с самого начала, ровно с того момента, когда Пётр имел неосторожность открыть дверь, не узнав, кто за ней находится. Каждая малейшая неожиданность, каждый ничтожный шаг в сторону от привычного и неоднократно проверенного плана по итогу вёл к этому моменту. К моменту полного и непоправимого провала. И теперь даже разум не слушается. И глаза зудят всё сильнее. Наконец, что-то надломилось. Всхлип, сжатый и как будто чужой. А затем слёзы. Свои и горячие. Плевать. Плевать на всё. Нечего терять, когда всё потеряно. Нет больше того Нойманна, блестящего и невозмутимого. Только мальчик на кушетке медпункта, напуганный и оставленный. Ещё один удар судьбы ведь не особо что-то изменит, не так ли? Чуть больше, чуть меньше, погрешность в подсчётах и только. Но ведь удар от нег… Стул напротив заскрипел и подвинулся. В глазах всё ещё стояли слёзы, потому зрение решительно отказывалось работать как надо. Пётр протёр глаза. И вздрогнул. Лицо. Всего несколько сантиметров между двумя взглядами и двумя дыханиями. Пётр никогда не имел возможности вглядеться в него столь близко и пристально и на момент даже забыл о простой необходимости дыхания. Каждая черта, каждый тонкий штрих сложился в картину, от которой не хотелось отрываться… Интересно, что сейчас видит он? Заплаканный позор семьи? Или что-то иное?.. Тихо. Петру хватило сил лишь отвести взгляд. Щёки предательски горели. Хотелось сказать что-то. Весомое, глубокое. Что-то, что разрешило бы всю эту ситуацию, будто та была лишь лёгким недоразумением. Хоть что-то сказать, в конце-то концов! Но горло жжёт. И голова не соображает. Он отодвинулся и всё так же не проронил ни слова. После он встал и двинулся к мойке. Скрип дверцы шкафа, звон чашек, шуршание пакетов… Пётр не видел, не смотрел в его сторону, но каждый звук был и до боли знаком, и будто отдавал лёгкостью. Конечно, в его-то руках… А ведь кто-то видит это каждый день. Счастливцы. Если задуматься, Пётр никогда не видел его со спины. Ну, только если не считать взор мысленный, который не имел временами даже тени милосердия и остатка приличий. Но сейчас… Какой он? Стоящий над мойкой и щёлкающий кнопкой чайника. Вдыхать становилось труднее. Нет, не томление груди, банальные сопли. Возможно даже розовые. Клик. Чайник вскипел. Плеск воды. Звон чайных ложек. И снова шаги. Перед Петром стояла маленькая чашечка на таком же маленьком блюдечке. С цветочками. Бабушкин сервиз, стоявший в шкафу бог знает сколько лет. Из тех сервизов, которые хорошо смотрятся на полке и плохо — в руках «настоящего Нойманна». Он выбрал эти чашки, будто не задумываясь. Или же… Он просто сел напротив. С такой же чашечкой и таким же блюдечком. Только сейчас до Петра начал доходить аромат зелёного чая. И он просто сделал глоток. Будто ничего и не было. Потом второй. Пётр глупо улыбнулся и тоже отпил немного. Думать стало проще. Но страх. От которого продолжало сводить живот, который не давал пройти дрожи рук. Он слышал. Не мог не слышать. Да что уж там, такое услышали бы даже соседи! И как теперь смотреть в глаза старушке из квартиры напротив?.. «Хороший молодой человек, здоровается всегда». И содомией промышляет, ага. Ещё и со своими учениками, что ж это такое деется! А уж если слышала соседка сверху, то можно считать, что весь дом уже в курсе… А там и до святого семейства… Что-то заставило Петра выйти из своих мыслей. Он снова сидит напротив. Смотрит. Прямо в глаза. Тихо и вопросительно. Будто думать можно вслух и на всю комнату, а лицо ничем не отличается от бегущей строки. И Пётр отвёл глаза, ведь ответить было нечего. Что тут вообще можно ответить? «Я раб твой, — я тебя люблю!», не иначе. И самое невыносимое — уже ведь сказал. Прокричал на полподъезда. Друга этим криком за порог выгнал. Сиди да радуйся, tête-à-tête avec un être cher[3]. А по итогу что-то не радостно. И ведь какой стыд! Он ведь даже не подозревал, какие мысли роились в голове Петра с самого первого занятия! Он, такой тихий и прилежный, ходил, как агнец в волчье логово. Вот уж теперь кончатся занятия, и можно будет его не искать. Может, так и надо, кто знает. Но всё заканчивается так глупо, и… неправильно. Возможно, отец был прав, и у Петра явно «не хватает духа». Особенно сейчас. Но выражение его лица будто не менялось. Только чая в его чашке становилось меньше. И что-то неуловимое во взгляде. Уверенность. Спокойствие. Понимание?.. А может, и правда признаться?.. Конец ожидания ведь всегда лучше ожидания конца, верно?.. В конце концов, что может быть хуже уже сложившейся ситуации? Ссора с ним. Но ведь он слышал! И он не зол!.. Чай в чашке Петра начал остывать. Ненадолго вырвавшись из череды размышлений, Пётр отпил ещё глоток. Глаза теперь сами стремились к нему. Он смотрел в ответ. Плечи понемногу отпускало. По неподвижности чая в кружке Пётр понял, что дрожь в руках тоже прошла. Вздох. Пора, наконец, сказать что-нибудь сообразное приличиям. Или диаметрально им противоположное. Главное — понемногу собраться с мыслями. Хладнокровие и ясный разум — может ли что-то быть лучше!.. Пётр внутренне осёкся. Тогда, может быть, довериться наконец течению и просто сделать то, что прикажет сердце? Даже звучит пошло. Но ведь нужно же как-то разрешить уже эту ситуацию, в конце-то концов! Никто за тебя разбираться не бу… Замок входной двери повернулся. На пороге стоял Вася, растерянный, мягкий и притихший, с какой-то цветастой коробкой в правой руке и букетиком ландышей в левой. — Чай пьёте?.. А я вам к чаю, вот, торт принёс! И что-то в груди потеплело.

***

Чайник вновь вскипел. Время продолжило ход. Приход Васи вернул всё происходящее в плоскость осязаемого и произносимого. Привычная суета вокруг кухонного стола придавала хоть какую-то обычность этому невыразимо странному дню. Первое время Пётр старался даже не смотреть в Васину сторону, но тот будто бы напрашивался. Горькая жалость к старому другу становилась почти невыносимой. — Вась… — А? — Ты это… — Нет-нет! Сложно было понять, чего теперь Вася опасался больше: вновь задеть Петра или хоть как-то пересечься с предметом их недавнего разговора. Никогда ещё чай не заваривался так тихо и спешно. После открыли и коробку: в ней стоял шоколадный бисквит, с начинкой, напоминавшей заварной крем. Двое за столом вопросительно смотрели на торт, и первым по итогу заговорил он: — А это вы… ты к чему? Вася чуть подпрыгнул на месте. — Да вот… в гости же приехал, а без гостинца! Нехорошо! Он посмотрел оценивающе, почти изучающе. — И далеко идти пришлось? Пётр невольно подпёр рукой подбородок, в другой держа чашку чая. — Так это, тут же кондитерская недалеко… «Фея»! Он вздёрнул бровь. — До неё же идти пешком полчаса. И обратно столько же. Пётр поперхнулся. — Василий-мой-свет! Не бегом же ты бежал за этим тортом, да по такой жаре! Тот только неловко пожал плечами. — Ладно, бог с тобой, садись… Как хоть торт-то называется, Фидиппид? — Фиди-кто? — Фидиппид… первый марафонец. — Да, всё та… Пётр одёрнул себя. Они уже не были на уроке, чтоб продолжать поучения так просто, не после всего случившегося. — Да сами вы Фидиппиды! Он лишь улыбнулся: — Не Алкивиады, и на том спасибо. Пётр на секунду замер, пока сам не расплылся в глупой улыбке. — А торт мой любимый! «Мавр на снегу»! — Как-как?! Абсурдность ситуации добила присутствующих окончательно, и за столом раздался хохот. Вася бегал по жаре за заснеженным мавром. Ещё и любимым! Он разрезал торт, снова легко и непринуждённо, а после и положил каждому по кусочку. Пётр с трудом сдерживался от того, чтоб наброситься на десерт: душевные муки порядком истомили. Василий уже готовился обхватить свой кусок двумя пальцами, но, увидев, что у каждого блюдца лежало по чайной ложке, на время отказался от этой затеи. Он же уже поддел немного бисквита и медленно смаковал, прикрыв глаза. — А ведь и правда вкусно. Пётр орудовал ложкой, будто ковшом экскаватора. И правда, чёрт побери, вкусно. Давно уже пора отвлечься на что-то приятное и поесть! Не каждый день торты сами на стол прибегают, тем более так своевременно. Василий некоторое время колебался по примеру буриданова питомца, держа в руке чайную ложку, но вскоре махнул рукой и всё же принялся есть руками. Вкусно же, так чего мелочиться. Так пара минут прошли во всеобщем довольствии. Пётр даже начал было расслабляться окончательно. — И как ты только торт так ешь! Будто граф какой… Ага, размечтался. Он только пожал плечами, продолжая медленную трапезу. — Привычка. Василий хохотнул. — С такими привычками девушки за тобой должны табунами бегать! А это ещё откуда взялось?! Что-то в его взгляде, едва заметное, вспыхнуло и тут же погасло, пока его глаза прошлись между Петром и Василием, как прицел винтовки. — Прошу прощения, Василий не… — Да нет, не бегают. Я им в целом мало интересен. — Быть такого не может! Это мог бы сказать Вася. Но сказал почему-то Пётр. Лучше бы торт ел, ей-богу… Он же не потерял и доли самообладания. — Ну отчего же? Да и за вами же тоже не бегают. — Просто Петя бы…вает задумчивым! Да, Петь? Пётр раздражённо нахмурился. — Не то слово. Только к чему все эти разговоры? Вася виновато замолк. А он… Выражение его лица было совершенно нечитаемо. Он просто доедал свой кусочек торта и уже тянулся за следующим, с удивлением глядя на соседние, так и не опустевшие до конца блюдца. — А задумчив Пётр и правда часто. Я заметил. Такого выпада Пётр потерпеть не мог и тут же залился краской. Кажется, агнец тоже был не промах… Эта мысль, новая и опасная, заставила Петра внутренне содрогнуться. С тем знанием, что попало в его руки, он получил настоящую власть. И что он с ней будет делать — вопрос весьма и весьма непраздный, если не решающий. Одно дело Василий. Они давно друзья, хорошо знают друг друга (теперь даже лучше, чем им обоим хотелось бы). Они в равной степени уязвимы друг перед другом, и это утешает и даёт хоть какую-то ясность. А вот он… Что у него на уме — одному богу ясно. А таких связей у Нойманна точно не было. Вася смотрел на Петра с удивлением. Пётр отвечал тем же. — А где у вас можно помыть руки? — Вторая дверь слева по коридору… И он легко встал и так же легко вышел.

***

Пётр схватил второй кусок торта и разделался с ним в пару приёмов. Голод брал своё. Вася же, в свою очередь, положил второй кусок себе на блюдце, но оставил его без внимания. — Петь, ты это, ты прости меня, ладно?.. Я ведь… Пётр оторвался от торта с заметным раздражением, проглотив очередной кусок и отвечая сдавленным шёпотом. — Не вздумай даже, Вась. Я повёл себя, как последняя скотина, а ты ещё и извиняешься! Устроил из себя мученика, ещё и тебе досталось! Вздох. — Это ты прости. Что не вышло сказать лучше. Затем голос Петра стал ещё тише. — Нам теперь о другом надо думать… Он всё слышал. Я в этом уверен. И это только полбеды. Василий напрягся. Пётр же продолжал. — Всё даже хуже, чем тогда, на выпускном. Я взял и разревелся у него на глазах. Ему пришлось сидеть и чаем меня отпаивать… Мне страшно, Вась. Он всё знает. И если он захочет… — Пётр нервно сглотнул, — если он захочет, то узнают все. Особенно мои золотые родители. Вася призадумался: — Чаем, говоришь, отпаивал? — Да, чаем. И ни слова, ирод, не сказал, пока ты не пришёл… — Ласково ты с ним. Он тебе сопли подтирал, а ты его «ирод». Да и нравишься ты ему. Как человек. И не поспоришь ведь. Хоть и хочется. Пётр отхлебнул ещё немного чая, медленно и тихо. — Вот бы и мне он только «как человек» нравился, Вась. И жизнь была бы чуть проще, и тебе бы за друга краснеть не пришлось. — А ну брось! Вася почти зашипел. — Где ты умный, а где совсем дурак! Я — друг твой, а за друзей и краснеют, и тумаки сносят! И что похуже… Я, может, и не такой сахарный, да и не совсем уж никудышный. Ты меня не бросал, а я так после одной ссоры брошу? Брось, я тебе говорю! Пётр отвёл глаза. — Прав ты, Вась, а всё равно страшно. Что он теперь подумает. Вася только махнул рукой. — Он уже всё, что хотел, подумал. Иначе бы чаем тебя, страдальца, не поил. Это ты всё не надумаешься. — А что делать-то, если не думать? — Словами говорить, как ты сейчас со мной. И заканчивать пора, пока гость не вернулся. Вдруг Вася улыбнулся, мягко и тепло. — Ты красивым сейчас быть должен, а не умным, раз уж он тебе так нравится. А там уж ему решать, не тебе. Ты ему и так уже всё через стенку выкричал, не удивишь… Пётр закрыл лицо ладонью. — Я не знаю, чего бояться больше. Одно дело, если он мне откажет. Бог с ним, поубиваюсь и на круги своя. А если он… Слова застыли, отказываясь покидать глотку. — …то тогда всё ещё сложнее, понимаешь? Василий кивнул. — Понимаю. Пётр потянулся за третьим куском, но сам же от него отмахнулся. — Только ты и у меня останешься. Да вон, Марья Степановна в рамочке. И что мне делать? — Не бояться, Петь. За спиной послышались шаги. Пётр не оборачивался, прекрасно зная об их хозяине. — А я пока тоже пойду, руки помою! Тщательно. Пётр не успел даже промычать в ответ, а его единственная подмога уже неуклюже направилась в коридор. Смена караула, не иначе.

***

Пётр вслушивался в каждый шаг. Нет, его пугал не сам их звук, не ритмичное удаление одних и приближение других. Это было ожидаемо и вполне естественно. Но в один момент шаги остановились где-то посередине. Не так, как бывает, когда не можешь разойтись с кем-то на узком пространстве. Дольше. Ощутимо дольше. И затем снова двинулись в разные стороны. Даже чуть быстрее, чем прежде. Он вошёл и сел на своё место. Пётр совсем не понимал теперь, как воспринимать теперь этого человека. Он был всё так же красив и тих, но что-то в их общении поменялось окончательно и бесповоротно. И всё-таки как его не любить?.. Только стоит ли оно того? Чаши весов просты и прозрачны: вся жизнь и репутация против одного человека рядом. И не вполне ясно, перевешивает ли хоть что-то. В голове предательски пронеслось: «Лишь только я тебя увидел — И тайно вдруг возненавидел Бессмертие и власть мою». Пётр закашлялся. Он лишь поднял взгляд в ответ. «Словами говорить». Что-то в этом есть. La hora de la verdad.[4] Начнём с вопроса. — Вы ведь… всё слышали? Подобная прямота удивила обоих. Где-то в глубине души Пётр очень надеялся на отрицательный ответ. Там можно было бы придумать сотни, тысячи оправданий. Уж в этом-то Пётр Нойманн был профессионалом. Руки немели и упорно пытались схватиться если не за край одежды, так хоть друг за друга. Он спокойно отпил из своей чашки глоток, и его щёки предательски потеряли привычную бледность. Ответ уже не требовался и всё же прозвучал. — Ближе к концу вас было трудно не услышать. Что здесь ещё скажешь? И всё же, нужно же за что-то зацепиться. Что-то формальное и безопасное. К примеру, за занятие, которого не было. — Деньги я, само собой, за сегодня не возьму. Урок в любом случае не состоялся… Чашка с лёгким звоном стукнулась о блюдце. В Петра упёрся острый и тонкий взгляд. — Конечно. И что мы… будем с этим делать? И снова духота. По лбу прокатилась холодная капля пота. — Думаю, нам стоит перенести… Он снова вздёрнул бровь, расположив на своём блюдце очередной кусочек почти закончившегося торта. — Вы считаете? Пётр моргнул. — В каком смысле?.. Он ничего не ответил, только отломил ложкой кусочек бисквита и без спешки отправил в рот. Только лёгкое дрожание ложки выдавало его. Пётр же попытался вернуться к разговору: — Подобное поведение… весьма небрежно с моей стороны. Непрофессионально. Оно имеет последствия. — Имеет, бесспорно. Хорошо. Кажется, что-то начинает выходить. — А уж то, в каком виде вы меня застали после… Непростительная оплошность. — Вопиющая. Слово вызвало неловкий смешок. — Именно. Во всех смыслах вопиющая… Он сделал глоток. — Мне подать жалобу вашему агенту? — Какому агенту… — Ну как же, который руки мыть ушёл. И затем шёпотом. — Я начинаю беспокоиться за ваши запасы жидкого мыла… Звук, застрявший в горле, сложно было назвать смехом. Пётр будто подавился репликой собеседника. Мыло, чёрт возьми! Ему про стыд и срам, а он про мыло! — Смею вас заверить, вы беспокоитесь не о том. — А вы? А это уже удар ниже пояса. Вот уж не от него можно было ожидать подобного! — Я? Он напрягся, но притом не потерял своей лёгкости. Быть может, так и рисовали архангелов на фресках? С копьём и безмятежной улыбкой. И вновь нет ответа. Придётся идти в наступление самому. — Мы же оба понимаем, как всё это глупо. Он усмехнулся. — В высшей степени. Пётр устало выдохнул. Возможно, легче и правда указать на невозможность всего происходящего, тем самым закрыв вопрос раз и навсегда. Но Пётр не успел. — Но что же мне делать с услышанным? Возможно, Петру всего лишь показалось, но его голос будто бы дрогнул в этот момент. Мимолётно, на жалкую четверть тона. Что до Петра, тот дрогнул гораздо заметнее. Чашки предательски звякнули. И что ответить на это? Невыносимее было лишь ощущать на себе этот взгляд. Блестящий, яркий, но с каждой секундой всё более тяжёлый. — Я не знаю… не знаю, что делать. Вдох. — Я, вероятно, обидел вас. Вы не ожидали от меня подобной… подобного. Пульс снова бился где-то в верхней части груди. Что-то в нём смягчилось. — Не ожидал. Он тоже обдумывал. Тоже медлил. — Я задам вам один вопрос. Прошу только, ответьте мне честно. И мы закроем этот разговор, если вы того пожелаете. Пётр слабо кивнул. — Хорошо. Он закрыл глаза на пару секунд. Потом открыл. — Почему вы расплакались, когда увидели меня? О чём? Не фраза. Кипяток. И Пётр вновь рисковал сорваться — Это уже два вопроса! — Ответьте на один на ваше усмотрение. И я оставлю вас в покое, если вам так уж тяжко. — Нет, тогда я ни на один не отвечу! Он вспыхнул. Его пальцы впились в края блюдца. — Почему? Вы обещали! — Потому что я не хочу, не хочу, чтобы ты уходил! Вот мой ответ! Кажется, всё снова испорчено. Но остановиться не выходит. — Я знаю, что мне не на что надеяться. Знаю, что нарушаю все мыслимые устои этики и морали. Знаю, что растерял остатки лица! Вот почему я плакал. Пётр заломил руки. Ему было больно. — Скажи уже. Скажи и мы разойдёмся. Он застыл. Оттенок его лица потерял любую однородность, голос же прозвучал сжато и слабо. — Что я должен сказать?.. — Что я дурак! Что я дурак, слабак и извращенец! Румянец на его щеках разгорелся с новой силой. — Ты и правда дурак… Ещё и упрямый… Или ты думаешь, я совсем слепой? У Петра перехватило дыхание, он же не думал останавливаться. — Уж если даже твой друг, который тебя вечность не видел, всё понял, то как мне не понять? Ты же глазами меня прожигал, когда отвести их забывал!.. Я уж было подумал, что ты едва меня рядом выносишь, приличия соблюдал, навязываться не хотел. А ты, злодей, меня любишь и молчишь! Или думал, ты один такой на всю округу страдалец?! Его глаза блестели от влаги, пот лёгкой струйкой сходил по виску. Пётр всё никак не мог вспомнить, как нужно дышать в подобных ситуациях и нужно ли в принципе. А он смотрел, уязвлённо и горячо. Этот пожар в его глазах сладко сводил с ума. И он не унимался. — Сказал! Доволен? Теперь ты скажи! Соседи уже знают, так хоть и я узнаю! Пётр привстал, опираясь нетвёрдыми руками на край стола. — Я люблю тебя… я ночами не сплю и днями не бодрствую, все мысли о тебе. Каждой встречи жду и боюсь, каждый взгляд ловлю. Мне стыдно, я страшусь… и всё равно люблю! Веришь? Он только прищурился. — Не спишь? Пётр снова не нашёл, что ответить. Он же только встал из-за стола, приблизившись в два невесомых шага. — А придётся. И вновь эта близость, теперь знакомая до дрожи. — Сегодня я ночую здесь. Потрудись объясниться с Василием Ивановичем, пока я не передумал. — Но Вася… Да и кровати две… Он загорелся вновь, и в голосе прозвучала обида… И что-то незнакомое. — Мне лечь с твоим другом, Пётр Нойманн?! После этих слов что-то с шумом упало в коридоре. — Кажется, кто-то как раз вымыл руки. Прошу. Взгляд нежно всматривался в любимые черты. Спустя мгновение, собравшись с силами, Пётр отступил в полумрак коридора.

***

Вечер прошёл незаметно. Ночь опускалась синей вуалью на город, зажглись фонари. Пётр стоял на балконе, потеряв футболку где-то в комнате. Он тоже стоял рядом, прямо за спиной. Его руки, тонкие и теперь такие знакомые, обвились вокруг талии. Они постояли так пару минут, глядя в окно. За окном шумел прохладный ветер. — Пойдём, Петь… Ты устал… Ты на краю спишь или у стены? Пётр прильнул чуть ближе, в последний раз вдохнув холодный воздух. — У стены. Пошли, Вить. И Пётр Нойманн уснул этой ночью Счастливым. [1] Беда не приходит одна (лат.) [2] Иди уже! (нем.) [3] Лицом к лицу с дорогим человеком (фр.) [4] Час истины (исп.). Кульминация корриды, впоследствии «момент истины».